Раздел 2. Культура России Нового времени

в единственном числе, — о Боге, матери, отчизне, родном языке, любимой женщине, своем доме, главном деле жизни. Несомнен­но, что Пушкин нередко воспринимается как выражение самого существенного, самого глубокого, самого постоянного, непрехо­дящего, вечного в русской культуре; это метаисторическая мера русской культуры, мера русскости в культуре, воплощение само­го менталитета русской культуры. К этому так или иначе сво­дится многое из написанного о Пушкине в отечественной фило­софской критике — у Вл. Соловьева, Д. Мережковского, В. Роза­нова, М. Гершензона, С. Франка, П. Струве, Л. Шестова, И. Иль­ина, Г. Федотова и др. Однако понимание первооснов пушкинс­кой простоты и всеобщности остается всякий раз неуловимым, словно ускользающим от рационального объяснения, — оно ско­рее лишь постулируется, нежели доказывается или осмысляется.

По существу же, все эти упомянутые и подразумеваемые глубокие и разнообразные суждения о Пушкине — парафразы «пушкинской речи» Достоевского, а включая в этот ряд и ее, — вариации на тему гениальной в своей простоте формулы Ал, Григорьева: «Пушкин — наше всё», при всей своей парадоксаль­ной афористичности и метафоричности оказавшейся самым глав­ным и общим, что было сказано о Пушкине в русской культуре за неполные два века. Задумываясь сегодня о значении и смысле «Пушкина» как феномена русской культуры в целом (т. е. на­шего обобщенного представления о Пушкине), невозможно обой­ти вниманием григорьевскую формулу, своим лаконизмом и обобщенностью превзошедшей все существующие высказыва­ния о «русском гении». Для лучшего проникновения в ее глубин­ный смысл вначале перечтем хотя бы некоторые тезисы из ста­тьи Ал. Григорьева «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1859), дающие ключ к пушкинской проблеме.

Смысл этого странного григорьевского понятия «наше всё» заключается в том, что, во-первых, это всё, что остается в русской культуре постоянным и определенным в результате столкнове­ния или взаимодействия с другими культурами; во-вторых, это метаисторический синтез всех исторически значимых менталь­ных структур русской культуры — как предшествовавших пуш­кинскому творчеству, так и последовавших ему; в-третьих, это синкретическое сочетание взаимоисключающих настроений, представлений, устремлений, идей, чувств, присутствующих в русской культуре, одновременно сосуществующих и обретающих

228

Лекция 14. Феномен Пушкина

взаимное оправдание и примирение как единая, хотя и противо­речивая целостность; в-четвертых, это исторически достигнутые синтез и гармония противоположных тенденций русской культу­ры, которые образуют исторически устойчивую, ценностно ам­бивалентную нравственно-эстетическую систему, апробирован­ную и испытанную в столкновениях и конфликтах различного рода, в том числе с другими культурами и с самой собой.

Одним из главных требований Ал. Григорьева к явлению «наше­го всего», наиболее «полно и цельно» выражающего «русскую сущ­ность», является то, что никакие смыслы и тенденции в нем прин­ципиально не исключаются, несмотря на формально неразреши­мые противоречия и исторические дистанции между ними; что даже «враждебно раздвоившиеся сочувствия» в этом случае взаимосвя­заны и уравновешены, более того, оправданы имманентной логикой своего саморазвития и примирены друг с другом как единая целос­тность, в которой любые «крайние» смыслы и противоположные чувства сопряжены друг с другом по принципу дополнительности; что культурное творчество отзывчиво на все, но в границах лишь своего национального своеобразия, и потому различные инокуль-турные влияния оно переплавляет в имманентное себе качество; что «верность себе», смысловая самотождественносгь делает раз­витие русской культуры как «нашего всего» — гибким, легко адоп­тивным к меняющимся внешним условиям и в известной степени семантически устойчивым, т.е. внеисторичным, надысторичнъш.

Вообще же, как нетрудно заметить, преобладающим в кон­цепции Ап. Григорьева оказывается интегральное начало: до­минирование культурного единства над борьбой противополож­ностей, приоритет национальной самоидентификации культу­ры над ее «всемирной отзывчивостью», включение инородных компонентов в себя как целое и непризнание себя компонентом какого-либо большего целого: «наше всё'» — это предельное, безграничное множество смыслов, которое в принципе не мо­жет стать частью какого-либо целого (иного «всего»). По Ап. Григорьеву, «наше всё» противостоит другим национальным «всё» (или, по крайней мере, автономно по отношению к «чу­жим» множествам предельного порядка), но не исключает их из своего кругозора: ведь любая инакость «нашему» представляет собой лишь потенциальную противоположность тому или ино­му «сочувствию», а значит, не выходит за рамки какой-нибудь амбивалентной пары «противочувствий» (жизнь «-» смерть, доб-

229