Раздел 2. Культура России Нового времени

европейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только <...> стать бра­том всех людей, всечеловеком, если хотите». В принципе не так существенно, выражено ли в этих словах великого писателя и мыслителя по преимуществу желаемое им или действительное, — гораздо важнее то, что здесь ярко сформулирована доминанта русского национального самосознания, с его неизбывным мес­сианством, о котором столь настойчиво писал Н. Бердяев. За­метим, что, по Достоевскому, стать «всечеловеком» — это зна­чит: 1) «вместить в себе идею всечеловеческого единения, брат­ской любви»; 2) обнаружить в себе «трезвый взгляд», заключа­ющийся в том, чтобы: а) прощать «враждебное», 6} разли­чать и извинять «несходное», в) снимать противоречия меж­ду «сходным» и «несходным», т.е. между любыми парами смысловых противоположностей. У Пушкина, правда, мы не встретим подобных мыслей и рассуждений, но ведь не слу­чайно, что именно Пушкин послужил для Достоевского по­водом для размышлений на подобные темы, что именно Пуш­кин стал для Достоевского примером совершенного «всече-ловека» и «настоящего русского».

Однако стать «всечеловеком» и тем самым «снять» в себе любые межчеловеческие оппозиции, любые деятельные конф­ликты и идейные коллизии, выявляя «сходство несходного» и реализуя «примирение враждебного», — это значило не только откликнуться творческой мыслью на мотивы и сюжеты, харак­теры и события, пейзажи и обычаи, почерпнутые из древнегре­ческой и древнееврейской, английской и испанской, немецкой и французской, итальянской и американской, арабской и ту­рецкой, южно-славянской и польской, украинской и татарской, грузинской и горской, калмыцкой и цыганской культур, тем са­мым подчеркивая то общее, универсальное, что есть во всех них как культурах человечества. Представляя подобный пушкинс­кий интертекст, исключительный по своей сложности, мы дол­жны отдавать себе отчет в том, что его общее, универсальное содержание, вычленяемое из множества гетерогенных культур, не может не быть чрезвычайно отвлеченным и абстрактным, предельно обобщенным. Любая этническая, национальная экзо­тика культур при этом остается в стороне — на первый же план выходит экстракт общечеловеческого содержания, в равной мере присущий любой культуре мнра.

222

о мировой культуры

Схема 29. Феномен Пушкина

223

Раздел 2. Культура России Нового времени

Вместе с тем стать «всечеловеком» означает еще способ­ность в контексте любой культуры сопрягать полярные смыслы и тенденции, обнаруживая в самой смысловой противоположно­сти принципиально «несходного» — в нравственном, эстетичес­ком, социально-политическом, философском, религиозном пла­не — безусловное единство человеческого (общечеловеческого) содержания. Речь шла о глубинном сходстве разных культур, обращающихся к осмыслению и решению одних и тех же про­блем. Сходство и единство общечеловеческой проблематики обус­ловливается в конечном счете единством и цельностью человека, являющегося творцом и носителем всех ценностей и норм, со­ставляющих любую культуру — живую или мертвую.

Один из характернейших примеров такого сложного и внут­ренне противоречивого единства — идейная структура «Капи­танской дочки», в свое время блистательно проанализирован­ная Ю. Лотманом. Отчетливое распадение художественной тка­ни пушкинского исторического повествования на два идейно-стилистических пласта, подчиненных изображению двух миров: дворянского и крестьянского; различие этих миров не только по образу жизни, интересам, нравственным идеалам и поэтическо­му вдохновению, но и по своим представлениям о государствен­ной власти (в трагической борьбе обе стороны имеют свою клас­совую правду); невозможность примирения враждующих сто­рон и неизбежность кровавой и истребительной гражданской войны. Люди, живущие в социально разорванном обществе, неизбежно находятся во власти одной из двух взаимоисключа­ющих концепций законности и справедливости, причем закон­ное с точки зрения одной социальной силы оказывается безза­конным с точки зрения другой. Все это наглядно демонстрирует апофеоз «несходного» и «враждебного» в рамках одной нацио­нальной культуры, неразрешимо расколотой с вершины (Екате­рина — Пугачев) до основания (рядовые участники событий по обе стороны линии фронта). Черты разлома расслаивают со­знание и судьбу главных персонажей — Гринева и Маши, кото­рым постоянно приходится пересекать границу, отделяющую один мир от другого.

В то же время конфронтация двух миров не исчерпывает собой концептуального целого пушкинского создания. Всячес­ки аргументируя симметричность идейной структуры «Капи­танской дочки» как дисгармонического двоемирия, Ю. Лотман

224

Лекция 14. Феномен Пушкина

показал, что для Пушкина оба лагеря — дворянский и кресть­янский — одновременно и ограниченны, и исторически оправ­данны; их нормы нравственно противоречивы и одинаково же­стоки. В каком-то высшем смысле и дворянский, и крестьянс­кий миры тождественны. Взятые как одно, эти миры указыва­ют на потенциальное существование иного и условно очерчи­вают границы этого особого, внеклассового (или надклассово­го) мира.

Пушкинский Гринев не укладывается в рамки дворянской этики своего времени, для этого он слишком человечен; ни в одном из современных ему лагерей он не растворяется полнос­тью. В нем видны черты более высокой, более гуманной челове­ческой организации, выходящей за пределы его времени; на Гринева падает отсвет пушкинской мечты о подлинно челове­ческих общественных отношениях. Автора, как и его героя, невозможно представить ни на одной из борющихся сторон: он намеренно вненаходшл; ему импонируют человечность и поэтич­ность, широта души и вдохновение. Для Пушкина в «Капитанс­кой дочке» правильный путь состоит в том, чтобы подняться над «жестоким веком», сохранив в себе гуманность, человеческое достоинство и уважение к живой жизни других людей.

Итак, для того, чтобы почувствовать себя «всечеловеком» и действительно стать им, нужно выйти за грань любых противо­поставлений, обрести в себе то свойство, которое М. Бахтин много позднее называл внеяаходимостъю и которое особенно очевидно в условиях незавершенного и незавершимого диалога (идей, личностей, сословий и классов, мировоззрений, культур), которое «снимает» в себе любые бинарные оппозиции, любую смысловую дихотомию, преодолевает самый глубокий и разру­шительный раскол. Связать несколько гетерогенных текстов в единый интертекст может лишь универсальная личность субъек­та, организующего собой это сложное смысловое единство и занимающего по отношению к нему позицию культурной вне-находимости. Пушкинская «вненаходимость» — нравственная и эстетическая, социально-политическая и этнонациональная, философская и религиозная — позволяла ему встать посредине мира и связать в себе несоединимое, наглядно представить ин­тертекстуальное всеединство мира, столь же недостижимое практически, сколь и реальное, несомненное, жизненно необ­ходимое.

225