пособие_тмо / ch4

Последняя категория является для политического реализма ключевой. Г.Моргентау пишет: "Ключевой категорией политического реализма является понятие интереса, выраженного в терминах власти" [39]. Последнее положение требует некоторых пояснений. Мы уже отметили, что, с точки зрения политического реализма, борьба за власть является объективным проявлением человеческой природы и сущностью мировой политики. В этом смысле, стремление к достижению власти (или могущества) является наиглавнейшей целью для любого государства. С другой стороны, достижение власти является необходимым средством для реализации государством своих насущных целей, первейшей из которых является обеспечение выживания. Выживание нации возводится Г.Моргентау в ранг высшего морального императива политического действия [40], при этом автор подчеркивает, что оно не может быть обеспечено упованием на нормы международного права или международные организации. Г.Моргентау настаивает на объективности категории интереса, хотя, как он отмечает, "сам интерес может и меняться". "Тип интереса, определяющего политические действия в конкретный исторический период, – пишет Г.Моргентау, – зависит от политического и культурного контекста, в рамках которого формируется внешняя политика" [41]. Отстаивание национальных интересов в их конкретном "наполнении" является для Г.Моргентау, "главным критерием правильности внешней политики государства" [42].

Признание объективности категории интереса влечет за собой признание неизбежности конфликта интересов различных государств. Конфликтогенность международной среды делает центральной проблемой международной политики обеспечение безопасности. При этом безопасность рассматривается политическими реалистами прежде всего в военно-силовом и государство-центричном виде. Эта сфера реальной политики и исследовательская проблематика, с нею связанная, получила у политических реалистов название "высокой политики", чем особо подчеркивалось ее исключительное место.

Особого внимания требует одно из исходных положений политического реализма – положение об анархичной природе международных отношений, которая и отличает их от сферы внутриобщественных отношений. Если государства обладает монополией на легитимное насилие внутри государства, то в сфере международных отношений единого центра, облеченного правом на применение насилия для урегулирования конфликтов, нет. Когда каждое государство преследует свои собственные интересы, анархичность международной среды приобретает особое значение. С точки зрения политического реализма, в этих условиях государство может рассчитывать только на собственные силы и возможности в отстаивании своих интересов. Единственный приемлемый путь для этого – наращивание свой мощи. Последняя оценивается политическим реализмом с точки зрения способности оказывать влияние на других "игроков" международной политики и понимается достаточно широко, прежде всего, как военная и экономическая мощь, а также гарантия обеспечения безопасности и благосостояния, престижа, возможности для распространения своих идеологических установок и ценностей.

Размышления о различных составляющих, или элементах, могущества (силы или власти) государств-наций занимают значительное место в книге Г.Моргентау. Так, он включает в этот ряд особенности географического положения, наличие природных ресурсов, демографические характеристики, уровень индустриализации, военную готовность, а также такие "неосязаемые" элементы, как особенности национального характера, состояние морали нации, качество управления и дипломатии. Ключевая задача тех, кто отвечает за разработку внешней политики, с точки зрения Г.Моргентау, заключается в верной оценке различных факторов могущества. При этом важно помнить о том, что все элементы могущества, за исключением лишь географического, динамичны. Следовательно, отмечает Г.Моргентау, важно как можно более точно уметь сопоставлять различные факторы могущества различных государств. Иными словами, в попытках дать общую оценку соотношения сил различных наций, важно точно определить "изменения в различных компонентах силы различных наций относительно друг друга" [43]. Г.Моргентау предостерегает от типичных ошибок на этом пути, таких как абсолютизация могущества одной нации (иначе, власть всегда необходимо рассматривать как категорию относительную: она всегда проявляется в отношениях двух или нескольких государств-наций); невнимание к динамическим изменениям в различных факторах могущества; рассмотрение одного лишь компонента мощи как ключевого (на этом основании Г.Моргентау говорит о геополитике как о лженауке в силу того, что она сводит могущество нации исключительно к географическому компоненту) [44].

Стремление каждого государства к максимальной реализации своих национальных интересов в условиях анархичной среды приводит к установлению на международной арене определенного баланса сил. С точки зрения политического реализма именно он, а не механизмы коллективной безопасности, является единственным способом обеспечения мира. "Стремление к власти со стороны ряда наций, каждая из которых пытается либо сохранить, либо нарушить status quo, неизбежно приводит к конфигурации, называемой балансом сил, и политике, нацеленной на ее сохранение... [Б]аланс сил и политика, нацеленная на его сохранение являются не только неизбежными, но ключевым фактором в сообществе суверенных наций" [45]. В установлении, поддержании или изменении баланса сил центральное место отводится великим державам – именно они устанавливают "правила игры". Продолжая аналогию с бильярдными шарами, можно сказать, что в этом смысле для политических реалистов действительно важен не "цвет" шара, а его масса (или, иначе, его мощь): "...более мощные расталкивают тех, кто поменьше, но последние могут противостоять им, присоединяясь к коалиции других гигантов" [46]. Идеальным состоянием для политических реалистов является "равновесие, означающее мир. Нарушение его восстанавливается новыми союзами или войной" [47].

Подобная "картина" мировой политики была востребована в середине ХХ в. политической элитой как в США (и прежде всего в США), так и в других странах, именно это обстоятельство и обеспечило долгую и "счастливую" жизнь идей политического реализма, доминировавшего в науке о международных отношениях на протяжении нескольких десятилетий. Именно эта востребованность политического реализма помогла ему "пережить" критику со стороны оппонентов и периодически вновь завоевывать пальму первенства среди объяснительных моделей международных отношений. Так было, например, когда после относительного ослабления привлекательности политического реализма как исследовательской программы и основы для политического курса государств в 1970-е гг., он вновь возродился в начале 1980-х гг., как наиболее привлекательная модель в условиях обострения международной обстановки – на этот раз в "реформированном" виде неореализма или структурного реализма.

При рассмотрении вопроса о развитии науки о международных отношениях часто прибегают к хронологическому принципу, выделяя несколько исторических этапов доминирования той или иной теории. Интерес вызывают и периоды смены теоретического "лидера" в исследовательской повестке – они получили название "больших дебатов", или "больших споров" в ТМО. Такое видение развития дисциплины предполагает некую схему, помогающую нам охватить прогресс в развитии науки. Следует лишь помнить о некоторых опасностях, которые таит в себе подобный подход. Нужно помнить, что такое упрощение может нарисовать "слишком ясную и аккуратную версию теоретического развития" дисциплины и представить процесс развития "более клинически точным, чем он был на самом деле". Кроме этого, в этом случае неизбежно упрощается разнородность исследований, относимых к одной теоретической "парадигме" [48].

Критика политического идеализма сторонниками политического реализма определяется как первый "большой спор" или первая волна "больших дебатов". В центре дискуссии стоял вопрос о концептуальных построениях и сущностных характеристиках международных отношений. В отличие от первого в центре второго "большого спора" – между "традиционализмом" и "модернизмом" (бихевиоризмом), – датируемого концом 1950-х – 1960-ми гг., находились методологические проблемы.

И политический идеализм, и политический реализм в рамках этой волны дебатов попали под определение "традиционализм", чем подчеркивалась их приверженность традиционным интуитивно-логическим методам исследования. "Источником спора стало настойчивое стремление ряда исследователей нового поколения (Куинси Райт, Мортон Каплан, Карл Дойч, Дэвид Сингер, Калеви Холсти, Эрнст Хаас и мн.др.)... придать изучению международных отношений подлинно научный статус" [49]. Ученые нового поколения настаивали на использовании в общественных дисциплинах методов точных и естественных наук – "научных" методов, – подчеркивая, что только тогда наука о международных отношениях и может претендовать на статус науки. В их исследованиях присутствует "повышенное внимание к использованию средств математики, формализации, к моделированию, сбору и обработке данных, к эмпирической верификации результатов, а также других исследовательских процедур, заимствованных из точных дисциплин и противопоставляемых традиционным методам..." [50].

Началом "второй волны дебатов" послужило выступление в 1966 г. в Лондонской школе экономики Хедли Булла с докладом "Теория международных отношений: пример классического подхода", в котором он обобщает дискуссии, существовавшие в дисциплине на тот момент времени, и выстраивает аргументы сторонников "классического" ("традиционного") подхода. В том же году доклад был опубликован в журнале "Мировая политика" и был воспринят "модернистами" как вызов, ответ на который не заставил себя ждать. Один из наиболее значимых ответов Х.Буллу содержался в статье Мортона Каплана "Новые большие дебаты: традиционализм против науки в международных отношениях". Эти и ряд других статей были собраны Клаусом Кнорром и Джеймсом Н.Розенау в сборнике "Соперничающие подходы в международной политике", вышедшем в 1969 г. [51].

Х.Булл критикует новый "научный" подход к исследованию международных отношений за его врожденную неспособность иметь дело с сутью предмета [52]. Он особо подчеркивает: "Ограничиваясь тем, что может быть логически или математически доказано или верифицировано в соответствии со строгими процедурами, приверженцы научного подхода лишают себя единственных инструментов, которые сегодня дают возможность уловить сущность предмета... Мы зависим от интуиции и здравого смысла не просто в разработке гипотез для ответа на эти эмпирические вопросы... Дело в том, что при проверке этих гипотез мы также полностью зависим от здравого смысла, от приблизительного наблюдения, которое не дает никакой логической или строго научной возможности считать вещи именно такими, а не иными" [53]. Обращая внимание читателя на те вопросы, из которых "в сущности, и состоит теория международных отношений" [54] – каково место войны в международном обществе, какова роль суверенного государства в нем и так далее, – Х.Булл подчеркивает, что "теоретики научного подхода отказались от средств, позволяющих поставить эти вопросы со всей прямотой. Когда они сталкиваются с ними, то делают одно из двух: либо они уклоняются от них и сосредоточиваются на маргинальных сюжетах,.. или же они порывают со своими собственным правилами и внезапно, не признавая этого, прибегают к методам классического подхода..." [55].

"Модернизм" или "научный подход", по терминологии Х.Булла, справедливо критиковали за то, что "его крайние выражения приводили к фрагментации и частичной утрате специфики исследовательского объекта, к необоснованному противопоставлению "строгих научных" методов "традиционным, интуитивно-логическим", к отрицанию за теоретическим подходом всякой практической значимости, а в самых крайних случаях – к отказу от теории" [56].

Однако вклад модернистов в развитие ТМО не нужно недооценивать. "Вторая волна дебатов" имела для развития ТМО принципиальное значение. Она "отразила ту стадию в развитии науки о международных отношениях, которую прошла каждая социальная дисциплина, – стадию вступления в зрелость путем переосмысления своего места в обществе и в науке, стремления к обновлению, к достижению большей точности, к получению максимальной практической отдачи..." [57]. Начиная с этого момента наука о международных отношениях по праву может именоваться собственно теорией международных отношений. "Всякая теория, – отмечает Н.А.Косолапов, – возникает лишь после того, как наука получает объективную возможность проверять свои построения практикой, делая это не от случая к случаю и не в отдельных вопросах, но постоянно и на систематической основе" [58].

Привнесение в дисциплину новых методов и методик не привело к образованию некой целостной исследовательской "программы" модернизма. По словам Оле Вэвера, в результате появился "широкий ассортимент эмпирических исследований, но не новая парадигма" [59]. Концептуальные рамки "модернизма" охватывают разнообразные области исследований: различные варианты системного подхода и, в частности, системного моделирования (М.Каплан, К.Райт, Д.Сингер, К.Холсти, Р.Роузкранс); анализ поведения международных акторов на основе психологического анализа восприятия международной ситуации (Р.Снайдер, Х.Брук, Р.Джервис); процесс принятия внешнеполитических решений (Г.Эллисон); исследования процессов социальной коммуникации и интеграции в международных отношениях (К.Дойч, Э.Хаас); изучения конфликтов и сотрудничества (А.Рапопорт, К.Боулдинг); формализация поведения международных акторов с использованием теории игр (Т.Шеллинг) и др. "Неоднородность" модернизма однако на помешала ему стать весьма плодотворным, обогатившим науку не только новыми методиками, но и весьма интересными выводами, получившими дальнейшее развитие в рамках различных теоретических "парадигм". Интересно, что и политический реализм, столь жестко критиковавший модернистов, ощутил на себе его влияние. "После периода неопределенной веры в новую научность дисциплины, – отмечает О.Вэвер, – мы вернулись к реализму, но менее... самоуверенному" [60]. "Отсроченной победой" "второго большого спора" считают трансформацию классического реализма середины ХХ в. и оформление его в виде неореализма в конце 1970-х гг. Последнее связывают с выходом в 1979 г. книги Кеннета Уолца "Теория международной политики" [61].

Ревизионисткая сторона неореализма заключалась, прежде всего, в отказе от попыток вывести рациональную теорию из понимания природы человека. Объяснение социального взаимодействия неореалисты отказываются основывать на психологических данных, акцентируя свое внимание на факторах социального порядка. Но более существенной стороной трансформации классического политического реализма в неореализм является стремление последнего "систематизировать", по словам Р.Кеохейна, политический реализм и создать "строгую системную теорию международной политики" [62]. Сохраняя основные категории классического политического реализма – сила, национальный интерес, борьба за власть и другие, – неореализм стремится к обогащению его достижениями системной теории. Как отмечал К.Уолц, с тем, чтобы понять суть происходящего в международной политике, необходимо показать, "насколько действия и взаимодействия государств, а также результаты этих действий и взаимодействий могут быть объяснены силами, которые проявляются на уровне системы, а не на уровне элемента" [63].

Напомним, что одна из основных идей системного подхода – это посылка об основополагающей роли структуры системы в познании ее законов. Структура "создается" взаимодействием элементов, и в свою очередь она оказывает влияние на действия акторов. Тот или иной результат взаимодействия элементов в рамках системы обусловлен не их особенностями, а свойствами структуры [64]. "В определении международно-политических структур мы рассматриваем государства вне зависимости от того, какие традиции, привычки, цели, желания и формы правительства они имеют, – пишет К.Уолц. – Мы не спрашиваем, является ли государство революционным или легитимным, авторитарным или демократическим, идеологическим или прагматическим. Мы абстрагируемся от всех атрибутов государств, за исключением их возможностей... Мы абстрагируемся от каких-то особых качеств государств и от всех их реальных связей. Что получается – это позиционная картина, общее описание... порядка, определенного в терминах положения элементов, а не в терминах их качеств" [65]. Иными словами, структура системы понимается К.Уолцем как распределение возможностей для элементов в рамках системы [66]. "Власть оценивается исходя из сравнения возможностей различных элементов [системы]. Хотя возможности являются атрибутами элементов, распределение возможностей... является системной категорией" [67]. Структура системы выступает как "принуждающая сила" [68]. Смысл последнего утверждения поясняет Джон Ругги: когда международная система сформирована, она "становится силой, которую акторы не могут контролировать; она ограничивает их поведение и становится между намерениями государств и результатами их действий" [69]. Иными словами, структура системы ограничивает "свободу действий" государств и во многом предопределяет результат их взаимодействия. Причем структурные свойства международной системы фактически не зависят от каких-либо усилий малых и средних государств, они являются результатом взаимодействия великих держав [70]. "Теория как и история международной политики написана в терминах великих держав", – отмечает К.Уолц. В международной политике, как и в любой другой системе, основанной на принципе "самопомощи", акторы, обладающие наибольшими возможностями устанавливают "правила игры" для себя и всех других [71].

Следует также отметить, что сегодня понимание международной системы, свойственное неореализму, является широко распространенным, и системная теория международных отношений нередко отождествляется именно с ним [72].

И вновь вернемся к хронологии развития науки о международных отношениях.

В конце 1960-х – 1970-е гг. политический реализм подвергался все большей критике, на этот раз – за его "модель" мира. Политический реализм критиковали за его исключительное внимание к вопросам межгосударственной борьбы за власть и за его слепоту к тем политическим процессам, которые протекают внутри государства, в транснациональной плоскости и вне рамок военно-политической сферы [73]. Иными словами, если раньше роль государства как центрального актора международных отношений не ставилась под сомнение, то в период третьей волны "больших дебатов" этот вопрос находился в центре дискуссий. Часто рамки третьей волны определяют как противостояние "государство-центричной" парадигмы политического реализма и нового направления исследований – транснационализма.

"Транснационализм" (как и в случае с "модернизмом", этот термин используется как собирательное название для целого ряда концепций) исходил из того, что идеи политического реализма и свойственная ему этатистская парадигма более не соответствуют характеру и современным тенденциям международных отношений. С точки зрения транснационалистов, государство, теснимое множеством других акторов – международными организациями, включая неправительственные, транснациональными предприятиями, общественные движениями и даже отдельными индивидами, – более не является единственным и даже не центральным актором в международных отношениях. Да и сами международные отношения далеко выходят за рамки традиционных межгосударственных взаимодействий, основанных на национальных интересах и силовом противоборстве. Иными словами, в анализе транснационалистов государство лишается своей монополии, а само международные общение получают иное "наполнение": из "интернационального" (т.е. межгосударственного в строгом этимологическом значении) оно превращается в транснациональное, т.е. "осуществляющееся помимо и без участия государств" [74].

В рамках "транснационального" направления исследований получили свое развитие несколько концепций. Одна из них разрабатывала проблемы наднациональной политической интеграции. Опираясь на достижения функционализма середины ХХ в. (Д.Митрани), неофункционалисты (Эрнст Хаас, Леон Линдберг и др.) исследовали ненасильственные меры по созданию больших по масштабам политических образований – иными словами, внимание ученых было приковано к добровольному созданию больших политических объединений, которые сознательно воздерживаются от использования силы в отношениях между составляющими его единицами [75]. В центре внимания неофункционалистов стоял вопрос, каким образом и в силу каких причин государства добровольно "теряют" некоторые атрибуты своего суверенитета, одновременно приобретая новые средства для урегулирования конфликтов между собой. Интеграция чаще всего понималась неофункционалистами как процесс, посредством которого лояльность политических акторов нескольких национальных образований смещается в сторону нового наднационального центра принятия решений, который и становится центром политической активности [76]. Таким образом, в центре внимания неофункционалистов находились проблемы "эрозии" суверенитета современного национального государства.

Смысл "функциональной идеи" заключается в том, что возрастание количества, сложности и масштабности задач, которые требуют разрешения со стороны государства и которые во все возрастающей степени выходят на национальные границы, требует расширения и углубления сотрудничества различных государств. Успешное развитие взаимовыгодного сотрудничества в какой-либо одной неполитической (технической, или функциональной, по Д.Митрани) области на международной арене будет инициировать подобное поведение в других областях. Так, усилия по созданию общего рынка подталкивают к дальнейшему развитию сотрудничества в ценообразовании, инвестициях, страховании, налогообложении, банковском деле, валютной политике и так далее. По мере того, как государства будут становиться во все большей степени интегрированными, цена разрыва функциональных связей будет достаточно высока для того, чтобы удержать государства от вступления в конфликт. Таким образом, по мнению функционалистов, такое функциональное "разветвление" ("ramification" у Д.Митрани) способно переориентировать международную активность и внести вклад в дело укрепления мира. По мнению Д.Митрани, такое "разветвление" в конечном итоге автоматически приведет и к полной политической интеграции.

Неофункционалисты отказались от идеи автоматичности подобного "разветвления", высказанной Д.Митрани. Они подчеркивали, что "извлечение уроков интеграции", или осознание успехов интеграции, в одном функциональном контексте не может автоматически переноситься на другие. "Функциональные контексты имеют тенденцию к автономности", – отмечал Э.Хаас. Такое "извлечение уроков" возможно лишь в том случае, "если акторы... пожелают адаптировать этот интеграционный урок к новой ситуации" [77], иными словами, если акторы признают, что их интересы удовлетворяются наилучшим образом в рамках большей организации. Таким образом, у неофункционалистов интеграция является результатом работы соответствующих элит в правительственном и частном секторах, которые поддерживают интеграцию с силу прагматических причин, а отнюдь не альтруизма. Исследуя деятельность Европейского объединения угля и стали, Э.Хаас пришел к заключению, что первоначально среди соответствующих элит "шестерки" лишь немногие поддерживали это начинание. Только по прошествии нескольких лет лидеры профсоюзов и политических партий стали сторонниками ЕОУС. Более того, эти группы, наблюдая преимущества в рамках этого объединения, встали в авангарде последующих усилий по европейской интеграции, включая Общий рынок. В этом случае проявилась "экспансивная логика "переливания" (spill-over) из одного сектора в другие: более ранние решения "переливаются" в новые функциональные контексты, включают все больше и больше людей, требуют все больше и больше контактов и консультаций между бюрократиями для решения новых проблем, которые вырастают из более ранних компромиссов". Эта логика "экспансии" способствует тому, что государства-нации определяют свои интересы в более широком интеграционном контексте [78].

Если неофункционалистская концепция делала акцент на наднациональном "измерении" международных отношений, то в центре внимания ученых – разработчиков концепции "комплексной взаимозависимости" находились отношения транснациональные.

Возникновение этой концепции связывают с именами Роберта Кеохейна и Джозефа Ная, выпустивших в 1977 г. свою книгу "Власть и взаимозависимость" [79]. В ней они пытались показать ограниченность модели политического реализма в анализе современных международных отношений. Следует отметить, что в работе речь не шла о полном отказе от традиционной модели, авторы лишь подчеркивали, что при анализе некоторых ситуаций в современном мире она становится неуместной. Р.Кеохейн и Дж.Най говорят о появлении новых черт международно-политического процесса, подчеркивая усиление взаимного влияния между странами или между акторами в разных странах [80]. Этот феномен и получил в их работе название "комплексной взаимозависимости" (отрывок из книги Р.Кохейна и Дж.Ная приведен в материалах для чтения). Термин "взаимозависимость", ставший столь распространенным в последние десятилетия, в работе Р.Кеохейна и Дж.Ная имеет определенный смысл: он относится к тому, “в какой степени события, происходящие в одной части... системы, оказывают влияние на события, происходящие в других частях... системы”. Авторы выделяют три ключевые характеристики "комплексной взаимозависимости": наличие "множественных каналов", соединяющих общества – не только межгосударственных, но и трансправительственных и транснациональных; отсутствие строгой иерархии среди политически актуальных вопросов, что приводит к тому, что социально-экономические проблемы могут быть столь же важными, как проблемы военной безопасности; в ситуациях, которые могут быть определены как проявления "комплексной взаимозависимости", военная мощь имеет тенденцию к снижению своей роли в разрешении конфликтов [81].

В 1970-е гг. помимо названных выше концепций, разрабатывающих проблематику наднациональных и транснациональных отношений, появляются исследования, концентрирующие свое внимание на процессах выработки и принятия внешнеполитических решений внутри государства. Таким образом, для исследователей государства перестают быть непроницаемыми "бильярдными шарами"; ученые разрабатывают различные модели принятия решений помимо рациональной, свойственной политическом реализму. Новые модели ставят под сомнение казавшийся ранее незыблемым постулат политического реализма о том, что внешняя политика государства базируется на реализации национальных интересов. В основе бюрократической, организационной, плюралистической моделей политики лежит "декомпозиция" государства: в качестве единиц анализа для исследователей выступают отдельные политики или группы лиц, преследующие не только интересы национальной безопасности, но и свои личные или групповые интересы (исследование бюрократической модели политики Грэхама Эллисона и Мортона Гальперина представлено в материалах для чтения). Кроме этого, в круг интересующих исследователей проблем начинают входить вопросы о том, каково влияние психологических факторов на процесс принятия внешнеполитических решений, включая проблемы восприятия ситуаций, психологические и иные ограничения принятия решений в кризисных ситуациях (отрывок из книги Оле Холсти "Кризис, эскалация, война", помещенный в материалах для чтения, представляет это направление исследований).