Поступила 23.10.2003 г.

________________________

Сорокин Александр Сергеевич (Тула),

кандидат медицинских наук, доцент,

Автономная некоммерческая

социально-благотворительная организация

«Роза мира – служба спасения»,

Тульский государственный университет

* * *

С.Е. Юрков

О ЯЗЫКЕ ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО МЫШЛЕНИЯ

Процесс развития культуры во второй половине XX столетия привел к тому, что ряд её феноменов претерпели существенные трансформации, специфику которых можно охарактеризовать как «гротесковую». Гротескность захватила не только сферу искусства, художественной жизни, но внедрилась в саму философскую рефлексию, прежде всего – область постмодернизма (чтобы не говорилось на данном этапе о завершении эпохи постмодерна, её принципы и творческие ориентиры по-прежнему продолжают во многом определять программы современного философского дискурса).

В культурно-семиотическом плане гротеск представляет собой изображение (визуальное, вербальное или речевую фигуру), отражающее собой один из моментов движения смысла по пути к его утрате (в пределе – нонсенсу, абсурду), или, по крайней мере, момент его трансформации (что также на какое-то время предполагает его утрату).

В чем причина того, что стало возможным говорить о гротескном способе философского мышления, расширяя тем самым эстетическое понятие гротеска до универсально-культурологической (и философской) категории? Как видно из определения, сфера действия гротеска ограничена крайностью положений смысла и абсурда (иначе: порядком, стабильностью и хаосом, «необеспеченностью» бытия). В работах структуралистов, а затем и постструктуралистов, носитель культуры предстает в состоянии экзистенциальной «лишённости», потерявшим интимный мир телесности. Р. Барт, М. Фуко, Ж. Бодрийар и др. разрушили иллюзии о независимости личности, адекватности операционального пользования языком, поставив подобные убеждения под сомнение как продукт мифа. Критика языка, прорыв к «естественности», поиски путей выхода к «Природе» (Р. Барт), истинности до определенной степени затруднили (или, во всяком случае, сделали более проблематичным) дальнейший процесс мифотворчества, что, с одной стороны, разоблачило сущность ряда идеолого-мифологических установок культуры под видом результата субъективного произвола, с другой стороны, послужило причиной негативной тенденции подведения к грани экзистенциальной неустойчивости, недоверия к коннотативной сфере означаемых (являющихся «строительным материалом» мифа). Именно последнее можно интерпретировать как процесс движения культурного сознания от состояния осмысленности бытия к состоянию абсурда (конечно, по справедливому замечанию Р. Барта, достижение абсурда – в форме полного отсутствия смысла, «non-sens’a» в принципе невозможно –Барт Р. Избр. работы: Семиотика. Поэтика. – М., 1994. – С. 288). Сложившаяся культурная ситуация (постмодерна) характеризуется наличием собственных «экстремумов»: плюрализм (правомочность которого допустима только в присутствии некоторой доли абсурдизма, т.е. признания невозможности констатации единства точек зрения) – революционаризм мышления (причем не только философского, но и общекультурного), сдерживаемый в современных условиях благодаря развитой компенсаторной практике различных СМИ. Плюрализм, выступающий в качестве генератора множественности смыслов, и революционаризм, стремящийся к единственности смысла («последней» истине) есть и продолжают на сегодняшний день оставаться теми модифицированными границами культурного сознания, внутри которых развёртывается гротескный философский дискурс.

Гротеск структурно дихотомичен, он немыслим без постулирования оппозиций: «старое – новое», «своё – чужое», «мы – они» и т.д. Иными словами, его структурализация изначально предполагает акт отчуждения. В свою очередь, Р. Барт ещё в одной из своих ранних работ выдвинул утверждение, что отношение понятия к смыслу в мифе представляет собой отношение деформации, в результате чего смысл деформируется или отчуждается (Барт Р.  Мифология. – М., 1996. – С. 247-248). Тем не менее, разоблачение мифа оказало не столь существенную роль в деле присвоения смысла, поскольку на смену мифологическому его отчуждению пришло отчуждение «мистическое» (или магическое).

На первый взгляд подобный тезис способен показаться парадоксальным ввиду того, что мистификация непредставима вне мифа. В данном случае же необходимо учесть два обстоятельства: дешифровщик мифа (т.е. философ-постмодернист), как фигура, наиболее заслуживающая доверия, приобретает право на самостоятельное мифотворчество, и – осознание того, что из-под власти мифа высвободиться невозможно (как оказалось невозможным для Барта пробиться к чисто денотативному языку или для Бодрийяра – очистить вещь от пелены симулякра). Иначе говоря, миф позволяет сделать себя менее «ложным», так что отчуждение (Природы и Культуры, письма и текста и т.д.) не снимается, но становится не столь острым. Отсюда следствия:

1. процесс овладения мифологическим дискурсом, производимый в русле постструктуралистской философии с целью его демифологизации, вполне представим в форме процесса трансформации смысла, что, в свою очередь, актуализирует гротескность философского (и шире – общекультурного) мышления;

2. в условиях экзистенциальной растерянности, дисбаланса (именно так может быть охарактеризована ситуация постмодернизма, – как частный случай всякой ситуации «пост», периодически возникающей в истории культуры) всегда находится харизматическая персона «мага», наделяемого правом сменять традиционные парадигмы знания и методы исследования (в частности, логику силлогизма – эффектом риторики).

Существенным звеном в цепи отношения обыденного сознания к миру в эпоху постмодерна является растерянность (в пределе – страх). Бодрийяр пишет труд «Система вещей» применительно к «обществу изобилия». Однако изобилие способно породить проблему, с которой не так просто справиться. Изобилие – оборотная сторона «лишённости», дезориентирующая человека в море вещей, усугубляющая общую растерянность перед необходимостью выбора. Закономерным результатом становится интенсификация рекламной практики, не нуждающейся ни в логике, ни в доказательности, но действующей гипнозом слова и зрелища, т.е. «околдовыванием» и мистификацией. Находящий место в культурологической рефлексии процесс разоблачения значений, демифологизации привычных вещей и знаков расшатывает уверенность в «прочности» бытия, создавая иллюзию состояния «лишенности», неимения (аналогично рекламе). Выявление неустойчивости бытия подготавливает почву для суггестивного акта новых именований.

Новая мифология, отказываясь от традиционного именного дискурса, принимает за основание дискурс синтаксический, располагающий культурные артефакты друг относительно друга. Речь идёт не о сотворении Имени (что предполагало бы дискурсивную завершённость), а о назывании отношений предметов в их потенциально бесконечном перебирании. Перед нами не «чистая» синтактика, поскольку философ-постструктуралист не желает ограничивать свою деятельность только установлением отношения знака к знаку, оставаясь на его «поверхности», но пытается рассматривать их на фоне некоей истинной («естественной») реальности. Это и не в «чистом виде» семантика, поскольку мир в его «технической подлинности» или «естественности» денотативных понятий остаётся, в конечном счёте, недосягаемым. Это также и не просто прагматика, выясняющая функции знаков в их положении к субъекту, но прагматика, сопряжённая с повелительным вторжением в объективный порядок вещей (истинность которых скрывается за порогом «естественности» или «природности»), что напоминает действия мистика или мага.

В принципе, действиями, совершаемыми как магом, так и философом-постструктуралистом, преследуются сходные цели – обезопасить человека от окружающего его враждебного мира. Но если для первого данная враждебность персонифицируется в лице различных неподконтрольных рядовому обывателю сил, то для второго – в ложных фактах идеологии и семиотической практики. (Так, Барт в «Мифологиях» пишет: «…коль скоро это нечто значит, оно становится уже не так опасно». –Барт Р. Мифологии. – М., 1996. – С. 131). Важно отметить, что самой акции «спасения» автоматически предшествует дихотомическое структурирование мира по оппозициям «освоенное – чужое» или «истинное – ложное», являющееся предпосылкой «гротескности» мышления.

Разумеется, в современной ситуации подобные магические действия осуществимы лишь с долей иронии, оттенком игры. Философствование эпохи постмодерна в чем-то аналогично празднично-карнавальному поведению (которому и свойственно обращение к гротескной образности по преимуществу), санкционируемому правом временного обретения повышенной меры свободы. В атмосфере подобной свободы постмодернистская рефлексия обратилась к изучению маргинальных и нетрадиционных в отношении предыдущих исследований полей культуры. Однако, «яркость» культурной периферии в ходе её описания и перемещения в центр теряется, что ведёт, по утверждению Ю.М. Лотмана, к обезличиванию её означающих и исчерпанности содержания и что, в свою очередь, воздвигает хронологические пределы самому функционированию постмодернистского мышления. Карнавал не может длиться вечно, в противном случае он становится разрушительным для культуры. Инверсия границ и центра системы, произведённая карнавализацией постмодернистской культуры, с неизбежностью выделила новую тенденцию – актуализацию исследовательского интереса к тому, что временно оказалось вытесненным на его периферию – глубинным проблемам культурного бытия, восстановлению универсальных человеческих ценностей.