Рынок труда 1 / 1.Рынок труда в России

Рисунок 1. Часовая производительность труда и реальные расходы на часовую оплату труда в промышленности, 1989–2006 годы, рублей/чел.-час (в постоянных ценах 2002 года)

Динамика производительности труда существенно отличалась от динамики выпуска в промышленности, который начал сокращаться уже в 1990 году, и это падение продолжалось вплоть до 1998 года. С 1989 по 1998 год выпуск в промышленности сократился на 52%, а за 1999–2006 годы он вырос на 66% (но от существенно меньшей базы, поэтому в 2006 году выпуск в промышленности был все еще на 20% меньше, чем в 1989 году).

Относительно умеренное (по сравнению с падением выпуска) снижение часовой производительности труда в промышленности в 1991–1994 годы (на –24% к 1990 году) и ее интенсивный рост в последующие годы были обеспечены за счет значительного сокращения занятости и рабочего времени при повышении эффективности производства. Общая численность занятых в промышленности сократилась с 23,5 млн. человек в 1989 году до 14,2 млн. человек в 1998 году (т.е. почти на 40%), и после некоторого увеличения в 1999–2001 годах (до 14,7 млн. человек) она снова начала уменьшаться и в 2004 году составляла всего 14,3 млн. человек.

В свою очередь средняя продолжительность годового рабочего времени работников уменьшилась с примерно 1810 часов в год в 1989 году до 1500 часов в 1996 году (т.е. на 17%), после чего начала постепенно увеличиваться. В 2006 году средняя продолжительность годового рабочего времени работников промышленных предприятий составляла примерно 1730 часов, то есть была все еще на 4% меньше, чем в 1989 году.

Производительность труда в промышленности продолжала устойчиво расти (только в 1998 году наблюдалась приостановка роста), в то время как реальные часовые трудовые издержки значительно сокращались в 1998–1999 и 2004–2005 годах. В первом случае это сокращение явилось результатом финансового кризиса 1998 года, вследствие которого резко уменьшилась реальная заработная плата, во втором оно произошло из-за скачка мировых цен на основные статьи российского экспорта, что дало толчок резкому повышению индекса цен производства в промышленности и, таким образом, обеспечило значительное удешевление рабочей силы с точки зрения предприятий. В 2005 году к этому добавилось существенное сокращение отчислений на социальное страхование в результате уменьшения ставки единого социального налога (ЕСН).

В обоих случаях предприниматели (работодатели) использовали изменение внешних условий для существенной экономии на расходах на оплату труда и соответствующего увеличения прибыли. В 1998–1999 годах они могли ограничивать рост номинальной заработной платы по сравнению с ростом цен из-за роста безработицы и готовности наемных работников терпеть сокращение реальной заработной платы под угрозой потери работы. Во втором случае работодатели не стали увеличивать оплату труда пропорционально возросшим ценам на их продукцию, а также использовали сокращение ЕСН для экономии трудовых издержек, переведя основную часть высвободившихся средств не в заработную плату, а в прибыль.

Беспрецедентно высокая доля переменной, негарантированной части оплаты труда, почти не имеет близких аналогов в других странах. По нашим расчетам, от четверти до трети заработков, получаемых российскими работниками, не являются строго фиксированными¹⁹. Это намного больше, чем в других экономиках – как развитых, так и переходных. Например, в США в конце 2006 года на переменную часть приходилось лишь 3,5% от общей суммы заработков²⁰

1. Занятость в российской экономике оказалась на удивление устойчивой и не слишком чувствительной к шокам переходного процесса. За весь пореформенный период ее падение составило 12-14% и было явно непропорционально масштабам сокращения ВВП, которое, по официальным оценкам, достигало 40% (в нижней точке кризиса). Таким образом, колебания в занятости были слабо синхронизированы с колебаниями в объемах производства. В большинстве стран ЦВЕ картина была иной: между темпами сокращения занятости и темпами экономического спада поддерживался примерный паритет. Численность занятых уменьшилась в них на 20-25% при сравнимой или даже меньшей величине падения ВВП. Другими словами, в России занятость снижалась не столь активно, как в странах ЦВЕ, - и это при том, что переходный кризис был в ней намного глубже и длился намного дольше.

2. Поскольку по масштабам трансформационного спада Россия превосходила страны ЦВЕ, естественно было бы ожидать, что и по масштабам незанятости она также окажется в числе "лидеров". Скажем, в Болгарии, где сокращение производства было сопоставимо с российским, в наиболее кризисные годы безработица охватывала почти четверть всей рабочей силы. Но поведение российского рынка труда было в этом отношении весьма нетипичным. Несмотря на большую глубину и продолжительность переходного кризиса, рост безработицы был выражен слабее и носил менее "взрывной" характер, растянувшись на достаточно длительный период.

Во всех странах ЦВЕ старт рыночных реформ ознаменовался взлетом открытой безработицы. Практически везде она быстро преодолела десятипроцентную отметку, а в ряде случаев (Болгария, Польша, Словакия) превысила 15-20%. Ситуация стабилизировалась к середине 1990-х годов, когда большинству стран ЦВЕ удалось преодолеть переходный кризис. Впрочем, и позже любые, даже не очень значительные перепады экономической конъюнктуры сразу же вызывали новое повышение безработицы.

В России же не отмечалось каких-либо резких скачков в динамике безработицы. Ее рост был медленным и постепенным, и лишь на шестом году рыночных реформ она перешагнула десятипроцентный рубеж, достигнув того уровня, который установился в большинстве других постсоциалистических стран уже после возобновления экономического роста³. (Только Чехия и Румыния на протяжении большей части 1990-х годов демонстрировали более низкие показатели, чем Россия).

Но стоило российской экономике вступить в фазу оживления, как показатели безработицы стремительно пошли вниз, уменьшившись более чем в полтора раза, - с максимальной отметки 14,6%, зафиксированной в начале 1999 года, до 7,5% в середине 2002 года. Таких темпов сокращения безработицы не знала ни одна другая переходная экономика.

Как видим, характер российской безработицы был очень необычен для переходных экономик:

а) траектория ее изменения была сравнительно плавной, без резких скачков, вызванных разовыми выбросами на рынок труда больших масс безработных; б) ее уровень никогда не достигал пиковых значений, характерных для большей части других постсоциалистических стран; в) с началом выхода из трансформационного кризиса ее сокращение происходило намного быстрее, чем в остальных переходных экономиках; г) и, наконец, если судить о текущей ситуации на рынке труда по более высокому из двух показателей - уровню либо общей, либо регистрируемой безработицы, то окажется, что Россия с ее контингентом безработных 7-8% входит сейчас вместе с Венгрией и Чехией в тройку наиболее благополучных экономик переходного типа.

3. Необычная черта российского рынка труда - резкое сокращение продолжительности рабочего времени. На протяжении первой половины 1990-х годов среднее количество рабочих дней, отработанных рабочими в промышленности, сократилось почти на месяц. Такого не знала ни одна из стран Центральной и Восточной Европы, где показатели рабочего времени оставалась достаточно стабильными, мало изменившись по сравнению с дореформенным периодом. И, хотя со второй половины 1990-х годов продолжительность труда в российской экономике начала постепенно увеличиваться, она до сих пор не вернулась к своим исходным значениям.

Не менее важно, что в показателях рабочего времени прослеживалась сильная дифференциация. Отклонения от стандартной продолжительности рабочей недели, причем не только в меньшую, но и в большую сторону, встречались повсеместно. Так, около 15% всех занятых трудились дольше стандартных 40 часов в неделю. Можно утверждать, что с точки зрения изменений в продолжительности рабочего времени российский рынок труда демонстрировал нетипично высокую эластичность.

Российский рынок труда открыл более прямой и быстрый механизм регулирования заработной платы. По сути задержки представляют собой крайнюю форму обеспечения гибкости в оплате труда⁴. По сравнению с менее экзотическим способом – снижением ставок – несвоевременные выплаты имеют несомненные преимущества с точки зрения работодателей. Во-первых, в этом случае не требуется формального пересмотра условий контракта: они меняются "по умолчанию". Стандартный трудовой контракт оговаривает не только сумму, но и время платежа. Фактически российские предприятия брали обязательства только по первому пункту, оставляя определение срока платежа на свое усмотрение. Во-вторых, если переход на более низкую заработную плату означает ее сокращение ex ante, то задержки в выплате – ее сокращение ex post. Оплата труда перестает быть фиксированной, и ее размер начинает колебаться вместе с результатами текущей деятельности предприятий. Фактически вся заработная плата в этих условиях становится переменной величиной! По существу речь идет о специфической схеме участия работников в убытках фирмы (в противоположность схемам участия в ее прибылях). В-третьих, если пересмотр ставок зарплаты представляет собой сложную и трудноосуществимую процедуру, то реализация решения об отсрочке зарплаты не требует много времени. В условиях резких и неожиданных перепадов рыночной конъюнктуры, характерных для переходной экономики, это немаловажное преимущество.

Наглядное представление о связи этих процессов дает рис. 2, из которого видно, что колебания в количестве невыплаченных среднемесячных заработных плат были явно синхронизированы с колебаниями в физическом объеме промышленного производства.

Рисунок 2. Индекс числа «невыплаченных» среднемесячных заработных плат (март 1992 = 100%)  и месячные индексы физического объема промышленного производства, 1992-2006 годы

О том же говорят данные ежемесячных опросов «Российского экономического барометра» (РЭБ) по промышленным предприятиям, относящиеся к 1998-2005 годам. В рамках опросов РЭБ респонденты сообщали о наличии у них задержек заработной платы и о доле работников, которым в течение предыдущего месяца не выплачивалось никаких "живых" денег. Как показывает рис. 3, динамика невыплат достаточно плотно следовала за динамикой показателей финансового "здоровья" предприятий. Так, сокращение доли неплательщиков заработной платы почти на 50 процентных пунктов (с 47% в конце 1998 года до 4% в конце 2005 года) сопровождалось увеличением доли предприятий, находившихся в "хорошем" или "нормальном" финансовом состоянии, также примерно на 50 процентных пунктов (с 26% до 75%). Доля работников, остававшихся без "живых" денег, сократилась за то же время с 24% до 2%.

Рисунок 3. Показатели задолженности по заработной плате и доля предприятий в «хорошем» или «нормальном» финансовом состоянии по данным опросов РЭБ, 1998-2005 годы

Механизмы стабилизации занятости

1) Высокие издержки, связанные с наймом и увольнением. Слабой чувствительности занятости к колебаниям в выпуске можно добиться, вменив предприятиям высокие издержки оборота рабочей силы – своего рода тормоза на ее целенаправленное перераспределение (реаллокацию). Чем выше эти издержки, тем медленнее происходит приспособление предприятий к изменениям в спросе на труд и тем сильнее инерция в численности занятых.

В России издержки в случае массовых высвобождений чрезвычайно высоки. К тому же они не дифференцированы в зависимости от специального стажа увольняемых. Поэтому российские предприятия стремятся всячески избегать их, обращаясь к вынужденным увольнениям лишь в самых крайних случаях.

2) Слабая система правоприменения (инфорсмент). Однако при высоких издержках найма и увольнения, не только высвобождения должны были бы оставаться большой редкостью (как оно и было на самом деле), но и общий оборот рабочей силы должен был бы отличаться крайней вялостью. Но, как хорошо известно, российский рынок труда демонстрировал нечто прямо противоположное: на протяжении всего переходного периода на нем поддерживался интенсивный оборот рабочей силы, по масштабам которого он оставлял далеко позади рынки труда большинства стран ЦВЕ.

Ответ на вопрос, как же это было возможно в условиях чрезвычайно жесткого законодательства о защите занятости, достаточно прост: за счет слабости механизмов его инфорсмента. Пользуясь их неэффективностью, российские предприятия выработали множество неформальных или полуформальных способов по минимизации издержек оборота рабочей силы. «Смягчение» этих издержек достигалось путем ужесточения условий занятости для лишних или нежелательных работников, что побуждало их оставлять предприятия по собственной инициативе. Стимулировать отток таких работников удавалось также, «опуская» их оплату ниже ее альтернативной величины на внешнем рынке труда и тем самым подталкивая их к добровольному уходу¹². Тем же целям служила и практика срочных трудовых договоров, обеспечивавшая сокращение численности персонала с минимальными издержками. Наконец, в российской экономике существовал обширный и непрерывно разраставшийся неформальный сектор, где законодательство о защите занятости практически не действовало и где издержки увольнения нередко приближались к нулю.

И поскольку избавление от «лишних» работников не требовало от них обычно ни больших финансовых затрат, ни длительного времени, они охотно нанимали новых работников, не опасаясь того, что в критической ситуации им не удастся их уволить. В результате в российских условиях относительная стабильность занятости обеспечивалась не замедленным выбытием рабочей силы, как можно было бы подумать, а ее достаточно активным наймом! Другое дело, что во многих случаях (особенно в период кризиса) это был повторяющийся наём на малопроизводительные, низкооплачиваемые рабочие места, где сами работники предпочитали надолго не задерживаться.

Хотя это способствует снижению издержек оборота, но делает отток рабочей силы слабо управляемым для предприятий. Пытаясь таким образом адаптировать численность персонала, они теряют наиболее производительных работников, обладающих специфическим человеческим капиталом. В итоге, медленное и «безболезненное» сокращение занятости сопровождается ухудшением качества рабочей силы и падением общей конкурентоспособности. Другими словами, отказ от вынужденных увольнений и их замена косвенным «выдавливанием» работников не столько ускоряют реструктуризацию, сколько тормозят ее.

3) Тесная связь между переменной частью заработков и финансовыми результатами деятельности фирм; слабая связь между постоянной частью заработков и альтернативной заработной платой на внешнем рынке. Привязка премий и доплат к экономическим результатам деятельности предприятий позволяет работодателям делить с работниками как ренту, так и риски, связанные с неопределенностью спроса. Здесь мы имеем дело со своего рода имплицитным контрактом. Для облегчения такого «дележа» (с точки зрения работодателя) процесс установления переменной части заработной платы должен быть максимально выведен из-под действия тарифных соглашений и коллективных договоров. Подобная система неизбежно усиливает неравенство по заработной плате, отражая значительную неоднородность не только работников с точки зрения их индивидуальной производительности, но и фирм с точки зрения их финансово-экономических показателей.

4) Использование нестандартных форм оплаты труда. Гибкость может усиливаться с помощью различных нестандартных инструментов регулирования заработной платы. Среди них: задержки заработной платы, использование натуральной оплаты вместо денежной, неофициальные выплаты, административные отпуска или сокращение рабочего времени. Мы называем их нестандартными, поскольку они предусматривают использование адаптационных возможностей, находящихся за рамками стандартных условий трудовых контрактов. Подобные инструменты широко применялись российскими предприятиями в середине 1990-х годов и, пусть в меньших масштабах, продолжают использоваться до сих пор. Их использование фактически исключает из оплаты труда фиксированную часть, делая ее полностью подвижной.

Как следует из нашего анализа, комбинация стабильная занятость/гибкая оплата поддерживалась за счет нескольких основных факторов. Инерционность занятости – за счет формально жесткого трудового законодательства при крайне слабом и неэффективном инфорсменте, пластичность заработной платы – за счет удержания на низкой отметке ее нижнего порога, отсутствия механизмов индексации, высокого удельного веса переменной части оплаты, тесной привязки заработков к результатам финансово-экономической деятельности предприятий, активного использования теневых «зарплатных» схем, широкого распространения невыплат.

Интересно, что все это наблюдалось в достаточно стандартной – по крайней мере, с формальной точки зрения – институциональной среде. Все институты, задающие формальные «правила игры» на рынке труда, отстраивались в России по вполне «привычным» лекалам, выработанным мировой практикой. Однако сталкиваясь с повседневной российской действительностью, они постепенно утрачивали исходную жесткость и начинали адаптироваться к реальным возможностям и потребностям участников рынка. Необязательность или селективность в соблюдении законов, специально или случайно оставленные в законодательстве лазейки, слабость механизмов инфорсмента, широкие возможности неформальных отношений поверх формальных обязательств, рост неформального сектора и т.п. создавали избыточную гибкость там, где, по исходному замыслу, её не должно было быть. Результатом такой спонтанной притирки стала устойчиво воспроизводящаяся система, состоящая из хорошо подогнанных друг к другу деталей и узлов.

Любая модель рынка труда имеет также политико-экономическое измерение. В переходных экономиках, ориентированных на быстрые реформы (наиболее яркий пример - Восточная Германия), установление высокой планки заработной платы, введение достаточно щедрых социальных пособий, жесткий инфорсмент трудового законодательства и т.д. способствовали ликвидации малопроизводительных рабочих мест, интенсифицируя перераспределение рабочей силы и ускоряя процессы реструктуризации в экономике в целом.¹⁹ При этом на ценностном уровне население также отдавало предпочтение высокой заработной плате над гарантиями занятости, то есть психологически принимало избранный политико-экономический курс.

В отличие от этого в России доминировала генеральная линия на замедленные реформы и отсутствовала политическая воля к ускорению реструктуризации экономики. Соответственно роль заработной платы как возможного катализатора  перераспределения рабочей силы оставалась слабой, большой массив малопроизводительных рабочих мест был де факто законсервирован. Так было на этапе спада, когда именно постшоковые снижения заработной платы позволяли стабилизировать численность занятых и избегать массовых увольнений. Но сходная ситуация сложилась и на начальном этапе подъема, когда заработная плата быстро потянулась вверх, пытаясь компенсировать прошлые обвалы.

Еще более парадоксальная ситуация сложилась на более позднем этапе - в 2004-2006 гг., когда на фоне продолжавшегося быстрого роста «потребительской» реальной заработной платы (для работников) произошло резкое падение «производственной» реальной заработной платы (для предприятий). Это сокращение реальных трудовых издержек, поддержанное снижением ставки ЕСН, заметно улучшило экономическое положение предприятий, особенно – корпоративного сектора. Так, в промышленности доля оплаты труда (с учетом вмененной «скрытой» части) в валовой добавленной стоимости снизилась в полтора раза и составила в 2006 г., по оценкам, 40,5% вместо 61,3% в 2003 г. Однако никакого бума по созданию дополнительных рабочих мест при этом не наблюдалось. Как быстро стоимость рабочей силы начнет расти вновь и какими окажутся пределы этого роста, априори сказать нельзя.

Чисто административные механизмы начали все шире применяться в 2006-2007 годах, включая создание специальных комиссий при налоговых инспекциях, вынуждающих работодателей под страхом налоговых санкций повышать заработную плату до уровня не ниже отраслевой средней (Ф. Стеркин. Инструкция по легализации. Налоговая служба хочет повысить зарплаты. Ведомости, 28.06.2007).

Представленный выше анализ свидетельствует, что в ценовом измерении поведение российского рынка труда было не менее специфичным, чем в количественном. Несмотря на это перед нами не какое-то нагромождение случайных аномалий, как часто думают, а целостная и по-своему выверенная система. И на этапе спада, и на этапе подъема его развитие подчинялось единой логике, вытекавшей из особенностей сложившейся модели.

В условиях экономического кризиса такая «защитная» гибкость выступает в качестве важного средства адаптации, обеспечивая относительное быстрое перераспределение ресурсов, помогая тем самым гасить внешние шоки. Но её оборотной стороной является замедленная реструктуризация занятости, недофинансирование в специфический человеческий капитал, низкий уровень производительности труда, увеличивающиеся риски взаимного оппортунистического поведения работников и работодателей. Как следствие, сложившаяся модель российского рынка труда оказалась во многом неадекватной задачам достижения устойчивого экономического роста и осуществления модернизации отечественной экономики.

_________________________________________***______________________________________________

Рисунок 1. Секторальная структура занятости в российской экономике: 1991, 2000 и 2007 годы, %

У структурных сдвигов, наблюдавшихся на российском рынке труда, было еще одно важное измерение: если занятость в корпоративном секторе непрерывно сжималась (даже на этапе подъема), то в некорпоративном секторе постоянно увеличивалась (даже на этапе кризиса) [17]. В 1991 году некорпоративный сектор охватывал лишь 7 млн. человек, или менее 10% всех занятых, тогда как в 2007 году уже 19 млн. человек, или почти 30% всех занятых (рис. 2). Этот массивный сегмент занятости остается в значительной мере свободным от законодательного регулирования, что позволяет применять здесь разнообразные нестандартные механизмы адаптации, от использования которых очень часто вынуждены отказываться предприятия корпоративного сектора. Благодаря большей гибкости и большей устойчивости по отношению к циклическим колебаниям некорпоративный сектор традиционно играл роль буфера, смягчавшего последствия негативных шоков. Удастся ли ему и на этот раз абсорбировать заметную часть работников, которые будет выталкивать корпоративный сектор, — вопрос открытый, но на протяжении двух предыдущих десятилетий он с этой задачей справлялся, и достаточно успешно.

Рисунок 2. Изменение численности занятых в российской экономике по типам предприятий, 1990-2007 годы, млн. человек

Согласно официальным оценкам, сокращение численности занятых в 1 квартале 2009 года по сравнению с тем же кварталом 2008 года составило 2,6%, тогда как падение ВВП — 9,8%; аналогичные показатели по сравнению с четвертым кварталом 2008 года — 4,2% и 23,5% соответственно. Не менее красноречивы данные по промышленности, ставшей одним из главных эпицентров кризиса в российской экономике (рис. 3). По нашим расчетам, при сокращении объема промышленного производства почти на 13% (февраль 2009 года к октябрю 2008 года, сезонно скорректированные оценки) численность занятых в промышленности уменьшилась менее чем на 5%. Таким образом, падение выпуска на один процентный пункт во всей экономике сопровождалось сокращением занятости на 0,2-0,25 процентных пункта, а в промышленности — на 0,35-0,4 процентных пункта.

Рисунок 3. Месячные индексы выпуска и занятости в промышленности, 1998-2009 года, % (декабрь 1998 года=100%, с сезонной корректировкой)

Рисунок 4. Уровни общей и регистрируемой безработицы в России, 1992-2008 годы, %

Важной особенностью российского рынка труда был устойчивый разрыв между общей и регистрируемой безработицей, достигавший в различные годы от трех до семи раз (рис. 4). Еще существеннее, что общая и регистрируемая безработица изменялись по явно не совпадающим траекториям. Эти расхождения можно рассматривать как наглядное подтверждение того, что российская регистрируемая безработица — в значительной мере рукотворный феномен. Как показывают многолетние наблюдения, ее динамика всегда определялась не столько объективной ситуацией на рынке труда, сколько организационными и финансовыми возможностями Государственной службы занятости (ГСЗ), отвечающей за поддержку безработных. Когда возможности ГСЗ расширялись, регистрируемая безработица начинала быстро идти вверх — что бы в это время ни происходило в экономике; когда они сужались, регистрируемая безработица начинала быстро идти вниз — опять-таки вне прямой связи с общей ситуацией, которая в это время складывалась в экономике.

По данным Обследований населения по проблемам занятости (ОНПЗ) Росстата, с ноября 2008 г. по февраль 2009 г. занятость в российской экономике сократилась на 2,9 млн. чел., тогда как безработица выросла на 1,8 млн. чел. и, следовательно, остальные 1,1 млн. чел. вообще ушли с рынка труда. Другими словами, среди всех, кто за это время лишился работы, примерно две трети стали безработными и соответственно примерно треть — экономически неактивными.

В России общая безработица никогда не достигала пиковых значений, характерных для многих других реформируемых экономик (рис. 5), — и это несмотря на гораздо большую глубину и продолжительность переходного кризиса. Для сравнения: в Польше, Словакии и Болгарии безработица на протяжении большей части 2000-х годов вплотную приближалась к отметке 20%.

Рисунок 5. Уровень общей безработицы в постсоциалистических странах, 1997-2007 годы, %

Формальная и неформальная занятость

При анализе занятости существует еще один важный срез - соотношение числа рабочих мест в двух сегментах рынка труда: крупные и средние предприятия, в которых сосредоточены "хорошие" рабочие места, то есть те, на которые распространяются нормы трудового законодательства и действуют все институты социальной защиты; малые предприятия и неформальный сектор, где превалируют "плохие" рабочие места, не защищенные трудовыми гарантиями. Здесь обнаруживаются тенденции, не характерные для успешно развивающегося рынка труда, тем более в условиях экономического роста.