dostoevskiy_i_xx_vek_sbornik_rabot_v_2_tomah / Коллектив авторов - Достоевский и XX век - Том 1 - 2007

672 Л.И. Сараскина

ки» же, то есть критику фильма, Федор Бондарчук объяснил тупостью, глупостью, неподготовленностью, недостатком общей культуры и внутренней свободы журналистов, которые обсуждали не саму картину, а факт ее существования, — то есть, как посмели ее снять. «Я по-прежнему убежден, что если бы этот проект снимался где-нибудь в Европе, и артисты говорили на исландском языке, и все это было бы вставлено в раму какой-нибудь догмы Ларса фон Триера, это бы обсуждалось у нас как некий эксперимент»21.

Однако о «даун-хаусской» стилистике экранизаций спорили не только «глупые и неподготовленные» журналисты. О ней всерьез говорили и серьезные литературоведы. Т. Касаткина, скептически оценивая режиссерскую работу В. Бортко, нашла в фильме Качанова свои плюсы. «В скандальной кинопостановке "Даун-хаус" (плохой фильм с отдельными блестящими находками сценариста Ивана Охлобыстина, который, безусловно, хорошо читал роман "Идиот" и понял его "первоначальную мысль") вся линия Ипполита гениально пересказана Рогожиным (Охлобыстин) в байке, занимающей несколько минут экранного времени»22. Отвечая Т. Касаткиной, литературовед К. Степанян определил «Даун-хаус» как «не лишенный определенных находок стеб на "идиотские темы"»23. «Наш ребяческий постмодернизм, претендующий, впрочем, на почетную роль культурного хама, уже обломал о Достоевского свои зубные протезы, — заметил И. Волгин. — По поводу призванного поразить нас "Даун-хауса", где метафора "идиот" явлена в своем беспримесном виде, можно выразиться словами карамазовского Черта: "Скучища неприличнейшая". Это рецептурное искусство, наивно полагающее, что, публично показывая язык классике, оно вступает с последней в приятельский диалог»24.

Об участи Достоевского в культурной ситуации постмодернизма писалось в связи с экранизацией немало. «Еще совсем недавно Достоевский имел шанс коснуться слуха благодарных потомков только с помощью кургузых переделок. Издательство "Захаров" гордилось серией "Новый русский роман", в котором было предано тиснению сочинение Федора Михайлова "Идиот". Браток Рогожин ботал по фене, фотомодель Настасья Филипповна, по ее же словам, "целку из себя строила", а князь Мышкин не переставал удивляться, "что это они все ржут". Имелся и телевариант для новых русских. Каналы радостно привечали поющего под аккомпанемент Леона Оганезова Аркадия Арканова, переложившего сюжет романа на "Мурку"»25.

Между тем автор одиозной переделки «Идиота» Федор Михайлов, взволнованный появлением новой киноверсии, выступил с оценкой пресловутого «Даун-хауса» и с оценкой собственного проекта, по его мнению, весьма успешного: десять тысяч экземпляров первого издания разошлись быстро и ныне готовится второе издание. Проект охарактеризован как римейк одноименного романа Достоевского26.

«Одновременный запуск такого количества связанных с романом "Идиот" проектов27 странным образом перекликается с идеей книги "Идиот"-2001 и фильма "Даун-хаус". Роман "Идиот"-2001 писался как по возможности максимально точное — абзац в абзац — повторение "Идиота" Достоевского. Став, помимо воли, в ходе переписывания романа доморощенным достоевсковедом, я с огромным интересом смотрел фильм "Даун-хаус". Обнаружилось несколько забавных совпадений: например, в фильме, как и в романе "Идиот"-2001, при переносе в наше время князь Мышкин превратился из каллиграфа в программиста, Павловск — в подмосковное Переделкино, и т. п. Но обнаружилось и несколько никем не отмеченных странно-

Настороженность — это чувство было доминирующим в гамме настроений и ожиданий. «Настороженность внушала не только богатая кинематографическая история романа... сколько наша телевизионная реальность, в которой любой князь чувствует себя последним в своем роде. Не скрою, — признавался колумнист "Литературной газеты", — это чувство усиливалось и примитивно коммерческим "I" в названии, и анонсными заявлениями о подлинности лионских кружев, перьев, драгоценностей»30.

Канун показа действительно сопровождался многочисленными и разнообразными анонсами. В фирменном конверте телеканала «Россия» по почте рассылалось (всем по Москве? всем по России?) беспрецедентное «Приглашение на премьеру» (открытка с кинопортретами И. Чуриковой, Е. Миронова, Л. Вележевой, В. Машкова, А. Лазарева, О. Будиной, О. Басилашвили, А. Домогарова) телевизионного романа «Идют»: начало в 21 час 12 мая 2003 года. Отрывной «самоконтроль» на открытке был ложным и не отрывался — перфорация была нанесена типографской краской.

О грядущей премьере не давали забыть ни развешанные по всему городу портреты героя, ни повсеместные интервью с актерами. Все это не прибавляло оптимизма: казалось, мощная раскрутка киноромана призвана что-то закамуфлировать, — быть может, бессмысленно урезанные монологи героев, или вымученную стервозность героинь, или галопирующий темп, не говоря уже о рекламном мусоре, которым непременно будут перебиты волшебные сцены одного из самых таинственных достоевских сочинений. Настораживал даже звездный состав: многих актеров зритель привык видеть в криминальных сериалах, боевиках, бесконечных ток-шоу и коммерческих развлекательных программах. «Страна знает их как полухалтурщиков, а не как великолепных мастеров, какими они являются на самом деле... Так и кажется, что А. Домогаров выкинет какое-нибудь коленце, а М. Кисилева подмигнет нам в самый неподходящий момент» 31.

И некий «доброжелатель» действительно воткнул рекламный ролик бульона «Галина Бланка» прямо в сцену знакомства с обитателями дома Иволгиных. В кадре малоизвестная актриса М. Киселева тщится изображать Варвару Ардалионовну Иволгину, сестру Ганечки, а в рекламе, сразу за кадром, спортсменка и телеведущая «Слабого звена» М. Киселева требует помнить о рекламируемых кубиках только одно: «очень вкусно». «Фильм отличный, а телеканал "Россия", который его показывает, действительно идиот, — писал телезритель. — Ну, как можно такой фильм перебивать рекламой? А потом они же будут устраивать дискуссии вроде: "Как же так получилось, что для наших детей что сникерс, что памперс, что князь Мышкин с Рогожиным — одно? И почему у нас вдруг дети идиоты?" Так сами же это делаете, господа!»32

Телевизионная реальность, с ее дурной стилистикой, беспардонной рекламой и прочими коммерческими атрибутами, действительно никак не располагала в пользу серьезного отношения к экранизации Достоевского. Иные взыскательные критики заведомо принимали ее в штыки, полагая, что сериал по «Идиоту» и показ его с отменной рекламной помпой — знак нового, то есть продажного времени. Дескать, хозяева жизни, новые русские, захотели легитимации своей власти, догадавшись, что в долговременной перспективе деньги в России — не доказательство и не защита своих прав и своей власти. И потому прибегают к посильному для них плебейскому критерию превосходства над толпой: «грамотность, переходящая в культурность». Для таких новых хозяев «Идиот» становится средством самоутверждения,

676 Л.И. Сараскина

Вахтанговские манеры Юрия Яковлева и Юлии Борисовой многим телезрителям теперь казались эталоном соответствия представлениям о XIX веке. «Никого себе не могу представить, кроме Мышкина-Яковлева»; «Экранизация удачная. И хотя я нахожусь в том возрасте, когда перед глазами до сих пор Юлия Борисова в роли Настасьи Филипповны и спектакль со Смоктуновским в БДТ, но все же актерский ансамбль новой экранизации очень сильный» 37.

Но вот высказывания профессионалов. «Очень хороший актерский состав фильма. Да и сам фильм сделан очень грамотно, но, к сожалению, холодно. Нет той иррациональной страсти, которая была у Достоевского, нет его безумия» (Нина Садур, драматург). «Мне очень нравится Женя Миронов, и совершенно блистательна Лидия Вележева в роли Настасьи Филипповны» (Наталья Фатеева, актриса). «Вроде бы все играют хорошо, а страсти нет. Как нет и кинематографической эквивалентности в подборе актеров. Миронов прекрасный актер, но какой же он князь Мышкин? По-моему, в этой роли великолепно бы смотрелся Меньшиков. Вележева — хорошая актриса, но из-за такой Настасьи Филипповны Рогожин не бросит все и не побежит покупать бриллианты» (Юрий Кара, режиссер). «Мне нравится. И хотя я "шестидесятник", а здесь прочтение более конкретное и менее романтизированное, но все равно — очень хорошо! Мы соскучились по серьезным экранизациям классики — это ведь не бандитские сериалы» (Эдуард Марцевич, актер). «Мне очень нравится. Очень серьезная, хорошая работа, без новомодных штучек. Замечательны Миронов и Машков. Может быть, образ Настасьи Филипповны получился несколько истеричным. Хотелось бы большего сочувствия к ней» (Людмила Иванова, актриса). «Воодушевляет тенденция неоклассицизма, которая определяет этот фильм. Потому что надоел голливудский экшн, где нет ни одной мысли, кроме действия. Надоел постмодернизм, где ничего не понять, а только ложная многозначительность. И эта экранизация определяет очень серьезную тенденцию в кинематографе» (Ирина Климович, искусствовед). «Думаю, что это очень добротная работа. И режиссеров, и актеров. Особенно Миронова и Петренко» (Александр Журбин, композитор). «Каждую серию жду с нетерпением. Я уже сейчас могу сказать, что это энергичное, динамичное произведение, что, конечно, является заслугой режиссера Владимира Бортко. Он замечательный, глубокий режиссер, который пытается раскрыть Достоевского» (Светлана Лазарева, актриса)38.

И, наконец, — мнение Бортко о пырьевском фильме, который был снят в советское время, в раннюю оттепель. Отвечая на вопрос, хотел ли он показать в своем фильме настоящего Достоевского, режиссер ответил: «"Тот" Достоевский или "не тот"— пусть судят зрители. Каждый его прочитывает по-своему... Вот в пырьевском фильме 1957 года трудно было ожидать полного прочтения романа. Разве можно было тогда так подробно говорить о религиозном поиске, подсознании?.. Достоевский плохо сочетается с советским временем»39.

4. Главный нерв фильма

Между тем невозможное чудо, в которое не верили скептики, произошло фактически сразу.

...Князь Лев Николаевич появился на экране как бы немного издали, с маленьким клетчатым узелком, иззябший в своем заграничном плаще и худых штиблетах,

неказистый, как его житейские обстоятельства, и с первой минуты занозой вошел в душу. Да, это, несомненно, был ОН. Его лицо, тонкое, сухое и бесцветное; его тихий, пристальный взгляд; его глуховатый голос, его удивительная готовность вступить в разговор со всяким, без различия, собеседником; его немыслимая способность не обижаться на обидчика. И когда в передней господского дома с места в карьер он, как равному, стал рассказывать обомлевшему прислужнику про смертную казнь, да так, что, в нарушение заведенных правил, тот милостиво разрешил гостю курить в каморке под лестницей, стало понятно, насколько заслуживает ТАКОЙ Мышкин вещих слов красавицы Аглаи Епанчиной: «Здесь все, все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее всех, благороднее всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех! Здесь есть недостойные нагнуться и поднять платок, который вы сейчас уронили... Для чего же вы себя унижаете и ставите ниже всех?.. Зачем в вас гордости нет?» (8, 283).

К тому моменту, когда князь, перекуривая в закутке, вспоминал тот самый поезд, который только что прибыл в Петербург, и своих случайных знакомцев — насмерть влюбленного богача с огненными глазами и его плутоватого соседавсезнайку, было уже не страшно за роман, не больно за его автора, не стыдно за прекрасных актеров и режиссера. Оставалось жадно ловить каждый кадр, радостно ждать следующего вечера — и следующего утра, чтобы радость эту удвоить.

Прочесть роман «Идиот» — это значит понять, кто такой князь Мышкин и зачем он прибыл из Швейцарии в Россию. Это значит ответить на вопрос: почему тот, кто и в самом деле честнее, благороднее, лучше, добрее, умнее всех, не смог помочь тем, кому это было так необходимо, или хотя бы только той одной, гордой и поруганной, что в него поверила? Это значит задуматься, почему автор романа, замыслив образ «положительно прекрасного человека», наделил его не силой (ведь и Аглая не скажет про Мышкина: «сильнее всех») и не волей, а только простодушием, целомудрием, кротостью, детской добротой. Это, наконец, попытка объяснить самому себе, почему идеального героя и вполне прекрасного человека Достоевский увидел в больном, с судорогами и припадками, молодом человеке, без образования и талантов (если не считать, конечно, талант каллиграфа). И почему автор, бесконечно любя свой трудный замысел («труднее этого быть ничего не может» (282, 241)), так боялся его испортить? А взявшись, наконец, за перо, почувствовал, будто «рискнул, как на рулетке» (Там же)?

Но потом нельзя будет укрыться и от следующего витка вопросов, еще менее разрешимых. Ибо как же надо понимать дерзновенный замысел Достоевского в свете его собственных слов: «На свете есть одно только положительно прекрасное лицо — Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо» (282, 251)? Что же в таком случае означают настойчивые черновые записи Достоевского про своего героя-идиота: «Князь Христос» (9, 152, 246, 249, 253)? Ведь если Мышкин, христоподобный герой, попав в мир раскаленных, эгоистических страстей, был призван восстановить хоть одну исстрадавшуюся душу и возродить поруганную красоту, но сделать этого не сумел, значит, под удар поставлена сама идея христианской любви. Ибо чего стоит любовь-жалость, которой он любит Настасью Филипповну, если такая любовь губит и его, и ее?

Кажется, Евгений Миронов в режиссерском решении Владимира Бортко всем сердцем чувствует этот трагический круг. Он не играет Мышкина, а существует как

Мышкин. Он живет в этом образе и в этом мире так органично, что все люди вокруг него с первой минуты знакомства не сомневаются: он реально, в высшем смысле, прикоснулся к их жизни — и везде оставил неизгладимый след. В каждом, с кем он сталкивается, он пробуждает— хоть на мгновение— лучшие качества, высокие чувства, благородные порывы, и люди, погрязшие в злобе и вражде, чудесным образом очеловечиваются. Пусть это длится всего лишь минуту, но в эту драгоценную минуту очеловечившийся человек успевает опомниться — и ощутить Князя Христа в своем сердце.

Недаром в одно мгновение совершилась перемена в лице генерала Епанчина: своей ласковой незлобивостью князь покорил сердце даже непробиваемого Ивана Федоровича. Недаром столь достоверны обжигающие, угольные глаза фантастически красивой Настасьи Филипповны, когда она при первой же встрече дважды вспомнила, что где-то видела лицо князя. Недаром волшебно преображается страстное, искаженное мучительной гримасой, лицо Парфена Рогожина (Владимир Машков), когда он неотступно следит за своим смертельным соперником: все же в этих огненных глазах лютая ненависть то и дело уступает место братской любви и надежде на счастье. Недаром так трепетно и взволнованно живет весь фильм Лизавета Прокофьевна Епанчина (Инна Чурикова): она-то уж безошибочно опознает в последнем из рода Мышкиных своего. Недаром так вдохновенно кается Лебедев (Владимир Ильин): даже и такого насмешливого до гениальности философа-плута, как он, не могут не покорить смирение, искренность и сердечная деликатность князя.

И пусть слаб, беспомощен, неизлечимо болен князь Мышкин, пусть бессильна его доброта — все равно есть надежда, что между поколениями, от своего к своему, протянется цепь, по которой будут переданы заветы любви и братства, и не умрет великая мысль. Может быть, потому Достоевскому удался его бессмертный роман, пронзив сердце поколениям читателей, что князь Мышкин, вызывающий бесконечное сочувствие и сострадание, все же далек от недостижимо сияющего идеала. Как писал сам Достоевский о любимом Дон-Кихоте: «он прекрасен потому, что в то же время и смешон» (282, 251).

«Далее в том же письме, — замечает Карен Степанян, — говоря о замысле своего романа, Достоевский пишет о будущем князе Мышкине: "У меня ничего нет подобного, ничего решительно". Потому то, что Мышкин все-таки становится— в высоком смысле смешон, для Достоевского было сердечной мукой. Потому-то и сделал он его всею силою своего гения таким, что любви к нему не минует ни одно честное сердце (и Миронову удалось такой облик князя воссоздать), потому и не отдал он своего героя ни на суд Божеский, ни на суд человеческий, лишь тело оста-

вив людям, а душу спрятал куда-то, откуда она может вернуться — и на землю, и на небо»40.

Может быть, потому и удалась киноверсия романа, что христианская миссия князя Мышкина здесь показана во всей ее трагичности, ибо трагично добро в мире, лежащем во зле. Может быть, потому и удалась актеру его невозможно сложная роль, что он чувствует роковую слабость своего героя, который так и не смог стать сильнее страданий: его Мышкин— это мощнейший магнит, к которому примагничивается чужая боль, и он заражается ею, как смертельной болезнью. Он надеялся, что сможет рассеять мрак этого мира, обуздать хаос, прогнать демонов зла и небытия. Он мечтал, чтобы родные люди ясно читали в сердцах друг друга, чтобы не бы-

ло сомнений в любви и отречений в дружбе, чтобы каинова печать не коснулась крестового брата Парфена Рогожина. Но беспощадный мир капризных, себялюбивых до сумасшествия людей, знающих только всеразрушающую ревность, ломает и выталкивает на обочину ужаса самого прекрасного, самого хрупкого своего гостя, ибо смешной гость был из миров иных...

От серии к серии лицо князя Мышкина теряло безмятежность; странные тени ложились на щеки, у самых подглазий, и вряд ли это было заслугой гримера... От серии к серии набирали силу и мощь главные персонажи трагедии — и казалось, что это магия жизни, а не магия игры. Сцена с хлыстом — и, как меч карающий, глаза Настасьи Филипповны. Это ее невероятное: «ты счастлив?», обращенное к князю. И дьявольская реплика Рогожина: «Еще бы ты сказал: "да"». Монолог Мышкина у вазы — и глаза Аглаи. Гениальные фантазии генерала Иволгина с гениальным Алексеем Петренко. Сильнейший, глубочайший финал, во всей его запредельной кромешности. И последняя улыбка несчастного, беспамятного швейцарского пациента...

5. Главный критерий оценки

Отношение к образу князя Мышкина и его христианской миссии — стало главным критерием оценки и у зрителя, и у критика, и даже у актера, исполняющего эту роль. (По сведениям из газет, он, как и 95% актеров был специально приглашен на конкретную роль, без предварительных проб и кастинга, и учил текст по 20 часов в сутки.)

«Как-то мы с Володей Машковым шли по Петербургу, — рассказывал Евгений Миронов, — и обсуждали образ Мышкина. Я доказывал, что князь — вовсе не Иисус Христос, каким он видится многим (в том числе нашему режиссеру), что в этой натуре — кстати, сильно меняющейся по ходу сюжета — немало и серьезных недостатков»41.

Интереснейшее концептуальное высказывание принадлежит Олегу Басилашвили— генералу Епанчину. «Я долго не мог понять: все герои завязаны в тугой узел неврастении — Мышкин любит Аглаю, жалеет Настасью Филипповну, она пытает Ганю... Епанчин— единственный нормальный человек и находится вне этой игры. Так вот, я не мог понять, что мне играть в этом клубке змей. Потом, мне кажется, понял. Генерал почти представитель читателя или зрительного зла. Человек, который смотрит на все, как на сумасшедший дом... Он находится между зрителями и персонажами, притом что сам же этот клубок и закрутил. Ведь мог же он сказать Мышкину: "Уходите!", и он бы ушел... Если бы выгнал, все было бы нормально. И что играет Миронов? Совсем не то, что пришел святой человек... На мой взгляд, фильм о том, что надо дать возможность обществу эволюционировать самостоятельно. Ведь, как только появляется кумир с целью улучшить это самое общество, общество уничтожает себя. Посмотрите, что произошло после приезда князя Мышкина: сам князь сошел с ума, Настасья Филипповна убита, Рогожин чуть ли не на каторге, Аглая вышла замуж за нелюбимого человека и где-то сгинула..."»42

Исполнительнице роли Аглаи, Ольге Будиной, интересно было понять, «как в хрупкой девушке, еще почти девочке, которая, кроме семьи, ничего не видела, вдруг открылась такая могучая сила. Сила разрушительная, хотя она сама думала: созидательная. Потому что не хотела делить своего избранника ни с кем и ни в чем... Это

680 Л.И. Сараскина

образ, который создал Достоевский. У него все ясно: именно Аглая вызывает Настасью на свидание, в результате которого погибают все»43.

Миссия князя Мышкина остается загадкой, и в фильме несомненно сделан акцент именно на загадку, а не на разгадку. Но даже вопрос — что есть загадка — тоже остается загадкой. «Ощущение непознанной еще тайны тоже передает телесериал»44. «Князь Мышкин— Солженицын, возвращающийся в родную обитель?»45 «Из предложенной нам версии исчезла и проблема князя как христоподобного героя»46. «Излишне пафосный нажим в репликах исполняющего главную роль Евгения Миронова слишком явно взывает к общей убежденности, что князь Мышкин — это не Форрест Гамп, забредший на святоотеческие страницы, а самый что ни на есть Иисус (проверено критикой). У Пырьева, кстати, эта убежденность выражалась в гриме Юрия Яковлева, позаимствованном из картины Николая Ге "Что есть истина?"»47. «Когда зрители смотрели на Юрия Яковлева в "Идиоте" Пырьева или на Иннокентия Смоктуновского в "Идиоте" Товстоногова, подобного вопроса (отчего люди пленяются Мышкиным. — Л. С.) не возникало. Так или иначе, в этих актерах сверкала необычная, притягательная красота — у Яковлева душевная, у Смоктуновского — духовная. За этот дивный лучик небесной гармонии в самом деле можно было многое отдать» 48.

«Что же это за любовь, превышающая все земные установления и пределы? Не та ли, когда, по слову Писания, "в воскресении ни женятся, ни посягают, но пребывают, яко ангелы Божии на небесах"? Но как тогда положительно отделить земное от небесного? Замечательно, впрочем, что авторы фильма не трактуют слишком буквально известную запись из черновиков к "Идиоту" — о "Князе Христе". Они избежали филологического соблазна напрямую отождествить князя Льва Николаевича с его евангельским прототипом. Конечно, российский "рыцарь бедный" вовсе не Тот, Кто бы мог изгнать торгующих из храма. Он так же художественно удален от исторического (и канонического) Христа, как и булгаковский Иешуа» 49.

Читать Достоевского — значит познавать свою душу. Комплекс Мышкина живет в каждом человеке, в ком есть хоть капля добра. «Жить не по лжи» Солженицына намного легче; там доминанта — политическое насилие, идеологическое давление. «Пусть ложь всё покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упрёмся: пусть владеет не через меня»50. А у Достоевского — зло и ложь всегда проходят именно через меня\ Тут «дьявол с Богом борется, и поле битвы — сердца людей» (14, 100). Ежесекундно идет эта борьба и не отпускает человеческое сердце. Что происходит в романе «Идиот» вокруг князя Мышкина? Он появляется, и вдруг начинают твориться жуткие дела. Он будто провоцирует всех...

Именно это обстоятельство жестоко смутило рецензентов фильма и почему-то особенно кинокритиков.

«Экранизация вызвала какую-то болезненную злобу критиков и коллег — и совершенно небывалый зрительский рейтинг. Попса— вот ключевое слово профессиональной кинотусовки. Актерские работы ужасны, сюжет перевран, Достоевский извращен и не понят абсолютно... А один режиссер (всенародный любимец) объяснил мне, что Владимир Бортко "просто не владеет профессией": фильм снят "настолько примитивно, словно в кино вообще ничего не достигнуто за последние 50 лет"»51. И хотя многое в этих оценках (редко высказанных письменно, а, как правило, устно, для «своих») — дань творческой ревности, а порой и зависти к успеху

другого Мышкина, другого Рогожина, другой Аглаи и другой Настасьи Филипповны, все же корень спора находится опять-таки в русле прочтения главной темы романа и фильма.

Один из самых сердитых кинокритиков увидел в сериальном князе Мышкине всамделишного идиота, личность, не понимающую смысла и последствий своих действий. «Довольно милый внешне молодой человек, одаренный приятной способностью всегда угождать собеседнику, легкий на язык, торопливый в чувствах, болтливый и плутоватый, приезжает в некий город (не особо чувствуется, что это Петербург) и делает большие успехи в обществе. Он говорит, что болен, но ничего такого не заметно. Утверждает, что пронзен любовью то к одной женщине, то к другой, но поверить в это нет никакой возможности. Он вмешивается в гущу человеческих отношений и всем вредит, всех путает, всех стравливает, при этом вроде бы страдая и отчаиваясь, что так неладно выходит. Время от времени он вещает что-то высокопарное и бессмысленное. Стесняясь напрямую объяснить женщинам, что он не может иметь с ними дело, развивает с ними какие-то сложные фантомные отношения и доводит всех до беды. Князь Мышкин в исполнении Миронова— на самом деле идиот, то есть личность, абсолютно не понимающая смысл и последствия своих действий... Мышкин Миронова кажется просто обманщиком, изображающим в угоду дамам и господам бескорыстного, честного юношу... с глазами, точно высматривающими, кому бы еще понравиться, кого бы еще засыпать любезностями, зачаровать и надуть»52.

Что можно возразить такому видению фильма? Что человек обделен эмоциями и потому сам виноват, что его встреча с Мышкиным — Мироновым не произошла? Что раздражение Мышкиным в данном случае имеет более серьезные причины? Ведь у Достоевского ЕГО князь Мышкин тоже доводит всех до беды. И если уж говорить о христоподобном герое, надо вспомнить, что случилось в мире два тысячелетия назад? Разве Иуда не был «спровоцирован»? Разве Петр не предал Учителя? Когда приходят чистое добро и абсолютная любовь, они трудно переносятся миром, лежащим во зле. Все вылезает наружу — алчность, жестокость, предательство. Что за фантазии являются Ивану Карамазову в его «Поэме о Великом инквизиторе»? Тихо и незаметно приходит Христос на землю Севильи, солнце любви горит в Его сердце. Но незваного гостя бросают в темницу, и что же говорит арестанту инквизитор? «Зачем Ты пришел нам мешать? Ибо Ты пришел нам мешать и сам это знаешь»

(14, 228).

Христос — Богочеловек, и для Него, Кто наполовину Бог, под силу взять на себя весь смрад этого мира и все его страдания, и наделить мир Истиной. Но сыну человеческому, каким является Мышкин, это не под силу. Разница между Христом и человеком, который лишь подобен Христу, — должна быть внятной. Мы не знаем природы Божественных сущностей, но мы можем познавать природу человека. Если участь Христа, в его земной, человеческой ипостаси, так трагична, то какова же судьба беззащитного человека, который решил идти путем Христа? Исследование человеческой души, потенциала добра в человеке должно было дать ответ: что случится с тем, кто, не будучи защищен Отцом, приходит с миссией абсолютного добра

вмир — эгоистичный, злой, разрушительный?

ВМиронове чувствуется этот мощный магнит, который примагничивает чужую боль и доводит потенциал беды до максимума. Потому что добро, как и любовь, —