dostoevskiy_i_xx_vek_sbornik_rabot_v_2_tomah / Коллектив авторов - Достоевский и XX век - Том 1 - 2007

ния относительно подлинности памятника»5, подчеркнув при этом органическую связь критики текста с проблемой понимания: «Находящийся перед нашими глазами текст принципиально требует того, чтобы мы его поняли, т. е. раскрыли его значение. <...> Подобное истолкование, однако, совершенно немыслимо и недостижимо без предварительной критической оценки текста, которая и связывается здесь неразрывно с актом понимания»6. Продолжая мысль, Г.О. Винокур отметил методологическую предпосылку объективной критики текста: «<...> принципиально критика направлена не на отыскание ошибок, как это обычно представляют, а на оценку выражения с целью раскрытия его содержания: указание ошибки есть результат, а не задание критики»7.

Как уже отмечалось, предмет данного исследования — рукопись «Кроткой» и ее публикации8. Представление о характере публикации указанного текста и об ошибках воспроизведения отдельных записей можно составить по разночтениям между рукописью и вариантами ее издания. Размещение материала в предлагаемых ниже таблицах осуществлено согласно принятому в текстологии принципу сверки текстов в «обратной хронологии»9— от последнего издания к предпоследнему и т. д. по направлению к рукописному тексту: таким образом, в последней графе свода разночтений оказывается чтение оригинала. Правила воспроизведения рукописи и оформления свода разночтений таковы: в квадратные скобки заключены записи, вычеркнутые Достоевским; в наклонных скобках приводится текст, вписанный Достоевским; в угловых скобках содержатся наши пояснения; в круглых скобках указывается страница, на которой расположен процитированный фрагмент.

Как следует из таблицы, в ПСС исправлены некоторые ошибки первой публикации рукописи. Ошибочные чтения «старый, янтарный мунштукъ» и «рядовой дворянинъ» (№ 1-2 табл. 1) опровергаются, во-первых, несоответствием этих вариантов особенностям начертания слов в рукописном тексте, а во-вторых, печатным текстом, который в данных случаях совпадает с текстом чернового автографа.

Что касается словосочетания «при такомъ д^тскомъ простосердечш» (№ 7), то в публикациях рукописи приводится, как видим, ошибочное чтение, но именно такой— неточный— вариант находим и в печатном тексте10. Возможно, написание «простодушш» является опечаткой: подобного рода опечатки, возникающие от неверного прочтения слова, описаны Б.В. Томашевским11.

Ошибочное чтение «полуоткрылъ глаза» (№ 6), исправленное в ЯСС, не согласуется с общим контекстом высказывания. Как указал Ф. Бласс, критика текста начинается с сомнения, которое связано с «непониманием смысла»12. При анализе отмеченного чтения следует учитывать более широкий контекст черновой записи: «Я проснулся разомъ съ полнымъ сознашемъ[,] и вдругъ открылъ глаза. Она стояла у стола и держала въ рукахъ револьверъ. Она не видела, что я проснулся и смотрю, [я же притихъ и полузакрылъ глаза. Черезъ мгновеше я] и вдругъ я увид!)лъ что она стала надвигаться ко мн1) съ револьверомъ въ рукахъ. Я быстро закрылъ глаза и притворился крепко спящимъ» (лл. 11-12, в нумерации Достоевского). Как видим, вариант «полуоткрылъ глаза» не согласуется с общим смыслом высказывания: речь идет о том, что герой притворяется спящим, то есть закрывает глаза.

Чтение «пять минуть» вместо правильного «десять минуть» (№ 9) объясняется, очевидно, тем, что перед словом «десять» в рукописи сделана вставка «какихъ нибудь», которая заслоняет первый слог в слове «десять», затрудняя его прочтение.

В таблицу 1 включены также примеры ошибок чтения обеих публикаций рукописного текста. При исследовании рукописи обнаружилась ошибка в прочтении первоначального варианта заголовка § 3 гл. 1 «Кроткой» (см. № 4 табл. 1). Печатные публикации предлагают вариант «Черезъ полюсъ». В рукописном тексте задерживает внимание иное начертание окончания второго слова: если принять чтение «полюсъ», тогда в рукописи должен быть виден «ъ», но вместо этого в автографе отчетливо видна буква «а». Кроме того, сомнения вызывает нетипичное для Достоевского начертание буквы «ю», на месте которой просматривается сочетание букв «ч» и «а». При более пристальном изучении этой записи становится очевидным: перед нами иной заголовок — не «Черезъ полюсъ», а «Черезъ полчаса».

Содержание повести также свидетельствует в пользу последнего чтения. По утверждению JT.M. Розенблюм, «ни в одном другом произведении Достоевского идейная функция категории времени не выражена так обнаженно, как в "Кроткой"»13. Еще в предисловии к повести Достоевский заостряет внимание на хронологии действия: «<...> процесс рассказа продолжается несколько часов, с урывками и перемежками и в форме сбивчивой» (24, 6). «Сбивчивость» повествования, связанная с попытками рассказчика «собрать свои мысли в точку» и «уяснить» дело, проявляется и в постоянных обрывах фраз, и в нарушении фабульной хронологии, отражаю-

щих «психологический порядок» приближения героя к истине. В черновом автографе § 2 гл. 1 завершается «диалогом» героя с самим собой, выражающим уже отчетливое осознание вины: «А кто былъ для нея/тогда/ хуже: Я иль купецъ? <...> Это еще в1}дь вопросъ!

Какой вопросъ? и этого не понимаю! Ответь тамъ на стол!} лежить, /а я говорю вопросъ/!» (л. 5). Далее в черновом автографе расположены разрозненные наброски к данному разделу и последующему тексту. На левом поле л. 6 находятся строки, которыми в окончательном тексте завершается § 2: «...Лучше бы лечь спать. Голова болить». В печатном тексте в конце этой реплики бессилия стоит многоточие, призванное подчеркнуть разрыв в повествовании. В черновом автографе далее следуют заголовок «Черезъ полчаса» и текст § 3, в начале которого вычеркнуты строки «Однимъ словомъ, я ее тогда отбилъ. Отбилъ у купца и у тётокъ» и вписано: «Я опять таки продолжаю. Не могу оторваться. Въ голов!) вихрь». Вариант печатного текста: «Не заснул. Да и где ж, стучит какой-то пульс в голове» (24, 12). Очевидно, что заголовок «Черезъ полчаса» фиксирует отмеченные Достоевским «урывки и перемежки» в сбивчивом изложении событий. В то же время окончательное название указанного раздела более точно в сюжетном отношении, так как усиливает мотив «суда»: «Благороднейший из людей, но сам же и не верю». Если в первоначальном варианте заголовка чувствуется присутствие «всеведующего автора» (выражение из набросков к роману «Преступление и наказание»), то в окончательном заглавии звучит голос героя, прозревающего истинные причины происшедшей трагедии.

Другое чтение, неточно воспроизведенное в обеих публикациях рукописи,— «!}дкая насмешка а 1а Лермонтовъ» (№ 5) — относится к моменту изложения закладчиком его «системы»: «Суровъ, гордъ и въ нравственныхъ ут!}шешяхъ ничьихъ не нуждается /— воть фигура!/ Страдаеть молча. Увидить потомъ /сама/ что тутъ было великодуппе, но только она не съум!}ла зам!)тить<,> /даже 1)дкая насмешка а 1а Лермонтовъ/<,> и [тогда въ десятеро] /какъ догадается подконецъ что не съум1)ла заметить, то въ десятеро станетъ ценить» (л. 7).

Интересующая нас запись вписана между строк основного текста. Такое расположение является одной из возможных причин неверного чтения «Мефистофель»: очень часто вписанные слова почти сливаются с предшествующим «слоем» записи, иногда при этом Достоевский забывает ставить знаки препинания, что затрудняет восприятие текста; кроме того, неверное прочтение могло быть следствием упоминания имени «Мефистофель» в окончательном тексте повести: публикаторы, знакомые с содержанием «Кроткой», могли «узнать» в рукописи названное имя, хотя графические характеристики записи указывают лишь на отдаленное сходство в начертаниях слов «Мефистофель» и «Лермонтов».

Что касается смысла отмеченной записи, то в данном случае имеются в виду не насмешки закладчика над героиней в начале их знакомства, а, напротив, отношение Кроткой к закладчику. Эту мысль подтверждает повторное упоминание о «едкой

насмешке» в сцене объяснения закладчика с Кроткой по поводу кассы ссуд: «— Не презирайте никого, я сам был в этих тисках, да еще похуже-с, и если теперь вы видите меня за таким занятием... то ведь это после всего, что я вынес...

— Вы мстите обществу? Да? — перебила она меня вдруг с довольно едкой насмешкой, в которой было, впрочем, много невинного (то есть общего, потому что меня она решительно тогда от других не отличала, так что почти безобидно сказала)» (24, 9). Интересно то, что на протяжении всего повествования закладчик выбирает следующие эпитеты, характеризующие отношение Кроткой к нему: «насмешливая складка», «едкое словечко», «насмешливый хохот», «всегдашняя насмешка». Реплика о «едкой насмешке а 1а Лермонтов» звучит как с обидой высказанное дополнительное подтверждение слов героя о том, что Кроткая не поняла его «великодушия». Следует подчеркнуть закономерность появления имени Лермонтова в данном контексте. В записной тетради 1875-1876 гг. Достоевский сделал запись: «Лермонтовъ гнусенъ. Самолюб1е» 14. На отношение Достоевского к Лермонтову могла оказать влияние, в частности, характеристика А.Н. Пыпина, данная последним во вступительной статье к изданию сочинений Лермонтова 1873 г. (издание имелось в библиотеке Достоевского): «Лермонтов был далеко не красив собою <...> С его чрезмерным самолюбием, с его желанием везде и во всем первенствовать и быть замеченным, не думаю, чтобы он хладнокровно смотрел на этот небольшой свой недостаток»15. Кроме того, известно, что и некоторые герои Лермонтова отличаются болезненным самолюбием. В февральском выпуске «Дневника писателя» 1876 г. Достоевский пишет: «<...> мало ли у нас было Печориных, действительно и в самом деле наделавших много скверностей по прочтении "Героя нашего времени". Родоначальником этих дурных человечков был у нас в литературе Сильвио, в повести "Выстрел", взятый простодушным и прекрасным Пушкиным у Байрона» (22, 39-40). Р.Н. Поддубная указала на соотносимость героя «Кроткой» с пушкинским Сильвио, в связи с общим для этих персонажей мотивом «мести» 16. В.А. Туниманов усматривает еще одну литературную параллель с сюжетом «Кроткой» — в высказывании Достоевского о «Маскараде» Лермонтова из «Дневника писателя» 1877 г.: «Наш анонимный ругатель далеко еще не тот таинственный незнакомец из драмы Лермонтова "Маскарад" — колоссальное лицо, получившее от ка- кого-то офицерика когда-то пощечину и удалившееся в пустыню тридцать лет обдумывать свое мщение» 17. Кроткая, предположив в герое «мщение обществу», тем самым обозначила главное качество закладчика — самолюбие, или, по определению самого героя, — гордость: «Я же, я — я всегда былъ гордъ и всегда хот!)лъ или всего, или ничего!»7(л. 6). Таким образом, воспоминание закладчика о «едкой насмешке а 1а Лермонтов», с одной стороны, порождает определенные литературные ассоциации, связанные с мотивом «мести обществу», а с другой стороны, выражает мировосприятие героя-«мечтателя» — взгляд на человеческие отношения, искаженный самолюбием и «бесовской гордостью» и вследствие этого приведший к гибели самого близкого человека.

Неверное чтение «Мертвый камень, ответь!» (№ 8) опровергается как особенностями начертаний, так и неоднократным использованием выражения «мертвая косность» в рукописном тексте. Помимо указанного в таблице случая словосочетание «мертвая косность» встречается в черновом автографе еще раз: «Зач1)мъ мертвая косность разбила то, что всего дороже?» (л. 20).

Ошибка первой публикации «забир<аетъ> золото<мъ>» (№ 3) была замечена и частично исправлена в ПСС, но при этом издатели прочли только первое слово (вместо «забирает» — «забьет»), второе осталось неразобранным. В рукописи после «забьеть» следует дефис, второе слово надо читать как «заколо<титъ>» (на что указывают характерные начертания букв «к», «л»): речь идет об одном из героев повести, лавочнике, который «двух жен усахарил и искал третью» (24, 10).

Вместе с текстом чернового автографа А.С. Долинин опубликовал ту часть набросков к повести «Кроткая», которая хранится в рукописном отделе ИРЛИ18, за исключением наброска на письме от М.А. Александрова19. Проанализируем наиболее существенные разночтения.

Как и в предыдущем случае, издатели ПСС исправляют ряд ошибок первой публикации рукописного текста. В частности, в ПСС воспроизводится пропущенная А.С. Долининым запись, расположенная на л. 2 об. (№ 3 табл. 2).

В обеих публикациях неверно прочитано слово «судьи» (№ 1), актуализирующее мотив «суда» в «Кроткой». Черновой вариант появляется в первом «слое» записи, относящейся к § 3 «Слишком понимаю» гл. 2. Указанный раздел заканчивается сценой, демонстрирующей безуспешную попытку закладчика, стоящего над телом Кроткой и окруженного людьми, вопреки осознанию правды, еще раз воскликнуть: «Недоразумение! Неправдоподобие! Невозможность!».

Ошибку чтения «О, я понимаю (читатель)» (№ 2) подтверждают сами наброски, в которых данная мысль повторяется дважды: «Щтъ, тутъ недоразуменье! И съ чего, съ чего ей было умертвить себя? [Ну] О, я в!)дь понимаю (честная)»20. Смысл высказывания поясняет печатный текст: «для чего она умерла? <...> Просто потому, что со мной надо было честно: любить так всецело любить, а не так как любила бы купца. <...> Не захотела обманывать полулюбовью под видом любви или четвертьлюбовью» (24, 33-34).

Неправильность чтения «Рыдалъ, рыдалъ бедный» (№ 4) распознается уже при первом взгляде на запись: буква «ы» имеет характерную для почерка Достоевского верхнюю выносную, но в данной записи такое начертание во втором слове отсутствует, зато отчетливо видна буква «з». В слове «бедный» нет «й» в начертании флек-

сии — вместо «й» проступает «твердый знак». И рукопись, и печатный текст позволяют с точностью аргументировать чтение «роздалъ б!)днымъ», ибо оно отражает высказанную закладчиком идею о «начале новой жизни»: «Я предложил ей вдруг раздать всё бедным, кроме основных трех тысяч, полученных от крестной матери, на которые и съездили бы в Булонь, а потом воротимся и начнем новую трудовую жизнь» (24, 30).

Данный текстологический анализ не только способствует уточнению некоторых чтений, но и позволяет охарактеризовать и оценить принципы воспроизведения рукописного текста. Отличительной особенностью публикации А.С. Долинина, проявившейся также и в последующих изданиях рукописного текста Достоевского21, является воспроизведение первого «слоя» рукописного текста: на это указывают пропуски в тексте публикации вписанных Достоевским слов и выражений. По мнению Б.В. Томашевского, «именно первый слой должен быть выделен в качестве основного, а дальнейшие наслоения даны в виде вариантов»22. С.М. Бонди, напротив, пришел к заключению, что идея, высказанная Б.В. Томашевским, применима «для сравнительно простых черновиков»23. По мысли С.М. Бонди, при чтении черновой рукописи необходимо «скрупулезнейшее изучение всей последовательности создания черновика (а вовсе не в порядке последовательных вариантов основного текста)» и следование «за всеми перебросками автора от поправок одного места к поправкам другого, с возвращением к первому, если так именно проходила работа писателя»24. Основываясь на изучении рукописей стихотворений Пушкина, Б.В. Томашевский указал, что при наличии нескольких вариантов одного стиха в черновом тексте «очень часто можно определенно указать, что после чего должно следовать, но невозможно сложить все вместе. Слова находятся как бы в неустойчивом равновесии, иногда таких последовательностей сразу представляется много (т. е. после определенных слов должно следовать или одно, или другое, или третье), при чем их взаимное соотношение не всегда ясно»25. Возможно, применительно к стихотворному тексту данное утверждение справедливо, однако, если вести речь о связном черновом прозаическом тексте, то более верной оказывается точка зрения С.М. Бонди, предполагающая установление последовательности нанесения записей и исследование черновика «во временной перспективе»26. Таким образом, установка на выделение и воспроизведение первого «слоя» рукописного текста применительно к Достоевскому не вполне оправданна, ибо является причиной пропусков в публикациях рукописи: в частности, при соблюдении этой установки не воспроизводятся приписки Достоевского, сделанные на полях рукописного текста, что обедняет содержание публикуемых записей.

Издатели 77СС, очевидно, подвергли критической оценке материалы первой публикации рукописи «Кроткой» — в результате часть ошибок первого издания была исправлена. Вместе с тем, ошибки обеих публикаций свидетельствуют о недостаточной разработанности методики чтения рукописного текста Достоевского. В разработке методики чтения рукописей Достоевского следует учитывать отмеченные выводы С.М. Бонди о чтении рукописного текста — принцип установления последовательности записей, позволяющий выявить ход развития авторской мысли и прочесть текст полностью и в составе соответствующего контекста. Методологическую ценность представляют также суждения Д.С. Лихачева, указавшего на необходимость изучения текста в составе его «литературного конвоя»27.. По мнению

658 Н.А. Тарасова

A.JI. Гришунина, в литературе нового времени в качестве «литературного конвоя» выступает контекст как «ближайшее окружение данного текста», а также «контекст всего творчества» писателя28.

Для черновых записей таким контекстом становится их включенность в состав материалов, отражающих определенную стадию творческого процесса Достоевского (наброски, связный черновой текст, беловой текст) и связанных с реальной действительностью — биографическими фактами, историческими событиями, газетной хроникой, так или иначе повлиявшими на содержание произведения. Характер ошибок в публикациях рукописей позволяет заключить, что трудные чтения необходимо анализировать с учетом всех стадий творческого процесса и обращением к реальноисторическому контексту, который раскрывается при изучении черновых рукописных материалов, писем Достоевского, свидетельств современников писателя.

Д.С. Лихачев указал также на важность лингвистической подготовки текстолога29. При чтении рукописей Достоевского актуально как знание орфографических и пунктуационных признаков записи, так и исследование графических особенностей текста30. Многие ошибки воспроизведения рукописного текста в печати говорят о том, что в некоторых случаях публикаторы забывают о правилах употребления <ф> в корнях, суффиксах и флексиях слов или о наличии «ъ» после согласных в конце слова. В результате появляются ошибочные чтения, орфография которых противоречит орфографии и особенностям начертания слова в подлиннике. Например, в публикации ПСС отрывок чернового автографа «Дневника писателя» 1876 г. (за сентябрь) воспроизводится так: «<...> всякая русская газета, извещающая про чтонибудь в среде революционно настроенных или чувств<ующих>, отлично хорошо знает (и вы вместе с нею), что никакого таки гонения, никакого наказания, никакого страдания она тем не возбудит против инородцев» (23, 308). В автографе обнаруживаем начертания, которые меняют смысл высказывания: «...про что нибудь въ род!) религюзнаго настроешя или чувства»31. Вместо «в среде» следует читать «въ род!)», о чем свидетельствует наличие твердого знака в предлоге; вместо «революционно настроенных или чувств<ующих>» — «религюзнаго настроешя или чувства», данное чтение подтверждают особенности начертания отдельных букв (л, i), а также флексий.

Необходимо подчеркнуть, что большинство замечаний о методике работы с рукописным текстом имеют общий методологический характер. Исследователи, как правило, не выявляют конкретных этапов в процессе чтения записи. Между тем в самой последовательности чтения особенно значимы несколько моментов.

1) На этапе ознакомления с текстом следует установить характерные признаки почерка и начертания букв в тексте.

2)Затем, прочитывая слово, нужно попытаться идентифицировать каждую букву по ее отличительным признакам и предварительно обозначить чтение.

3)При этом необходимо проверить, соответствует ли обозначенное чтение орфографическим, грамматическим, пунктуационным показателям записи.

4)Далее выбранное чтение проверяется ближайшим контекстом: если какое-то слово в предложении прочитано нами неверно, то, вероятнее всего, возникнет неясность или противоречие в самом содержании прочитанного.

5)На следующем этапе возможно привлечение более широкого контекста: сопоставление всех записей на интересующую тему (в первую очередь хронологичес-

ки близких), сравнение черновой записи и соответствующего фрагмента беловой рукописи (если таковая имеется) и печатного текста.

Определяя особенности почерка Достоевского, нужно помнить о вариантности начертаний одних и тех же букв. К примеру, прописную «Д» Достоевский писал двояко: как обычную заглавную букву «Д» и как «д» с нижней выносной. Строчную «д» — только с верхней выносной. В набросках к роману «Идиот» встречается строчная «д» с нижней выносной, но в тех случаях, когда Достоевский меняет свой почерк, используя элементы каллиграфического шрифта32. Наличие верхней выносной линии в начертании строчной буквы «д» — признак, по которому в рукописи можно различить строчные «д» и «з».

Возможно также смешение строчных букв «т», «к» и «л», которые в рукописном тексте Достоевского имеют сходное начертание, особенно при беглом письме, в черновиках. Отличительным признаком строчной «т» является наличие верхней и нижней выносных, тогда как буквы «к» и «л» Достоевский писал только с верхней выносной: k, 1. Случай неразличения отмеченных букв находим, к примеру, в записной тетради 1875-1876 гг.: слово «наказаше»33 прочитано в «Литературном наследстве» как «истязание»34. Но вариант «истязание» исключен, так как предполагаемая буква «т» лишена нижней выносной, что присуще только начертанию букв «к», «л», «в», «б». Последние две буквы также маловероятны, поскольку их выносные отличаются неровным и легко узнаваемым начерком, который в данном случае отсутствует. Буква «л» не дает осмысленного чтения. Следовательно, слово написано через «к». Точно такое же рассмотрение начертаний оставшихся букв позволяет установить правильное чтение.

Разбирая слово, необходимо отделять линии начертания конкретной буквы от линий, относящихся к соседним буквам и к словам, расположенным строкой ниже или выше. Нарушение этого условия также порождает ошибки чтения. К примеру, отрывок печатного текста «Дневника писателя» 1877 г. (выпуск за июль-август) в издании ПСС выглядит так: «Правда, это человек горячий, "беспокойный", всеанализирующий и, если строго судить, ни в чем себе не верующий» (25, 194). Изучение записи в наборной рукописи показывает, что кавычки в слове «беспокойный» в печатном тексте (прижизненного издания) могли появиться в результате ошибки наборщика, не исправленной в последующих публикациях. Первая ложная кавычка — это в действительности запятая перед «беспокойный» в сочетании с выносным элементом от мягкого знака в слове «судить», вторая кавычка— это запятая после «беспокойный» в сочетании с верхним элементом от «й» в слове «верующий»35. Ошибочно и слитное написание «всеанализирующий». В рукописи действительно так, но Достоевский разделил эти два слова чертой («все|анализирующий») — типичный знак, довольно часто возникающий в рукописном тексте и адресованный наборщику, в данном же случае не замеченный.

Важным с точки зрения методики чтения рукописей является сопоставление данных почерка с орфографией записи. В публикации упомянутой записной тетради в «Литературном наследстве» находим пример «прочтения слова не на его языке»36: «Julian Отступник»37. В рукописи имя «Юлиан» записано по-русски, но в дореволюционной орфографии: 1ул1анъ38. Начертание букв кириллического алфавита (у, л, н, ъ) помогает идентифицировать десятеричное «и» и букву «а», которые можно спутать с латинскими «i» и «а».

Особое внимание необходимо уделять букве «5», от правильности прочтения которой нередко зависит понимание значения слова. Так, в издании записных тетрадей Достоевского в серии «Литературное наследство» читаем: «Я помню Lamartin'a, выходившего к депутациям, критика<?> лира»39. Предположительное чтение «критика<?>» неверно. В рукописи записано слово «краснор!)ч1е», обладающее соответствующими орфографическими приметами («5» и «i»). Таким образом, запись содержит размышления Достоевского об адвокатуре и адвокатских приемах, впоследствии отразившиеся в «Дневнике писателя»: и в черновом, и в окончательном тексте адвокат Спасович сравнивается с Ламартином, «лирой», как его иронически называли, имея в виду пристрастие этого политического деятеля «говорить бесконечные речи к народу и к разным депутациям» (22, 55).

Орфография Достоевского сочетает употребление архаичных форм с написаниями, отражающими разговорную речь. В текстах писателя даже встречаются формы, более традиционные для языка конца XVIII— начала XIX вв.: изказить, изчезнуть, npomiuecmeie. Подобные написания отмечены у Карамзина, Жуковского, Пушкина и характерны для публицистики рубежа XVIII-XIX вв.40 Кроме того, в рукописных текстах обнаруживается большое количество написаний, передающих

народное и просторечное произношение: извощикъ, щастье, принесть, вострый,

ныньче, пятдесятъ, пожалуста. Орфографии Достоевского присуще написание цаловатъ (вместо нормативного целовать), которое, по утверждению Е.Ф. Будде, является принадлежностью «фонетики умеренно-акающих южно-великорусских говоров»41. Частотны разговорные формы род. падежа ед. ч. мужского рода существительных: покою, взгляду, страху и др.; сокращенные формы отчеств, типичные для разговорного стиля: Алекс^ичь, Николавна. Устойчивая особенность орфографии Достоевского — употребление знака мягкости после конечного «ч»; после других шипящих возможны «ь» и «ъ».

В рукописном тексте Достоевского варьируется написание некоторых слов с

«5»: л!)карь/лекарь, cef)dt)Hie/сведете, изреченный/изреченный. Такие варианты воз-

никали как следствие развития русского языка. По мысли Я.К. Грота, «в русском языке употребление буквы 1) в корнях слов и в образовательных окончаниях некоторых имен есть дело предания и обычая, в котором выражается уважение к историческому началу, но без строгого внимания к правильному его применению. Во многих случаях 1) остается воспоминанием первоначального правописания, в других язык по прихоти или недоразумению удалился от старины»42. Традиционное либо вариантное написание слова стало возможным и неизбежным в ряде случаев прежде всего потому, что к XIX в. «!)» и «е» не различались в произношении и этимологическое, исконное значение многих слов уже было утрачено. К примеру, вариант св!)д1)шя1св1)дешя демонстрирует потерю соотнесенности слова с церковнославянским съв!)д1)ти43. в рукописных текстах Достоевского более употребительна форма св^денгя. Самый факт неразличения форм и преобладания «неправильного» варианта написания свидетельствует о том, что в XIX в. этимологическая связь данного слова с церковнославянским источником уже не является для пишущих очевидной.

В рукописях варьируется также написание местоимений ее/ея, нее/нея и они/онI), хотя правилами предписывалось разграничение на письме форм ея и ее соответственно в род. и вин. падежах, а «5» в местоимении они было допустимо только в

форме женского рода. Вариантно употребление частицы ужь/ужъ, хотя большей частотностью обладает написание с твердым знаком.

Во многих заимствованиях исчезает удвоение согласных, что свидетельствует о стремлении приблизить данные формы к особенностям их произношения в русском языке: акуратно, програма, комуна.

Многочисленны примеры раздельного написания наречий и модальных слов, напоминающего об их предложно-именном происхождении: на в!)ки, на яву, изь подлобья, на примерь. Особое внимание следует уделять очень устойчивому напи-

санию въ род!% правильность чтения которого зависит от различения конечного «ъ» в предлоге44.

Таким образом, обращение к текстологии на материале рукописей Достоевского позволяет сформулировать современные проблемы текстологического изучения творчества Достоевского. Прежде всего, это проблема установления текста Достоевского, проблема критического анализа рукописных материалов и публикаций произведений писателя. Названные проблемы открывают дальнейшую перспективу научного анализа, ибо напрямую связаны, с одной стороны, с необходимостью изучения языковых и стилистических особенностей текстов Достоевского, с другой стороны, с задачей исследования творческих замыслов Достоевского, с определением характера творческих изменений текста в процессе его развития от набросков к окончательному произведению.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Работа выполнена при поддержке РГНФ, проект № 02-04-00101 а.

2Надо сказать, что направленность этой текстологической работы соответствует, видимо, тем тенденциям, которые свойственны современной науке, ибо именно в 90-е годы XX — нач. XXI века обосновывается иной взгляд вообще на проблемы текстологии (безотносительно к творчеству Достоевского или, точнее, применительно не только к творчеству данного автора), переоцениваются методики анализа и публикации текста, переосмысливаются основные термины и теоретические положения текстологии (например, понятие «канонический текст», правило «последней авторской воли» и др.); см.: Современная текстология: теория и практика. М.: ИМЛИ РАН, 1997; Гришунин A.JI. Исследовательские аспекты текстологии. М., 1998; Проблемы текстологии и эдиционной практики. Опыт французских и российских исследователей / Под ред. М. Делона и Е. Дмитриевой (ИМЛИ РАН, Франко-российский центр общественных и гуманитарных наук, Французский университетский колледж в Москве). М., 2003.

3Гришунин A.JI. Исследовательские аспекты текстологии. С. 34-35.

4ЛихачевД.С. Текстология. Краткий очерк. М.; Л., 1964. С. 22. См. также: Бонди С.М. Спорные вопросы изучения пушкинских текстов// Литература в школе. 1937. № 1. С. 38; Гришунин A.JI. Обсуждение книг по текстологии // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1963. Т. 22.

Вып. 4. С. 367; Рейсер С. Актуальные проблемы текстологии// Вопросы литературы. 1964. № 12. С. 218; Лихачев Д.С. По поводу статьи С.Н. Азбелева «Текстология как вспомогательная историческая дисциплина» // История СССР. 1967. № 2. С. 230.

5Винокур Г. Критика поэтического текста. М., 1927. С. 63.

6Там же. С. 24.

7Там же. С. 25.

8 ИРЛИ. Ф. 100. № 29448. ССХб. 4. Л. 1-20. Существуют две публикации рукописи: 1) Долинин А. С. Кроткая (Вариант, хранящийся в Пушк. доме при Р. Ак. Наук)// Ф.М. Дос-