Ю-Ю

Итальянец мгновенно оборачивается к жене. Его лицо пылает яростью, сжатые кулаки подняты над головой и трясутся.

– Все дело в нарастающей злобе! – восклицает он. – Зло – это вовсе не отвлеченное понятие! Зло – это одна из тех вещественных эманаций, которые вырабатывает чело­веческий мозг и посылает в пространство. Будущая теле­химия откроет природу зла. Она даже взвесит его и, на­верно, найдет, что удельный вес зла в своей сфере гораздо тяжелее удельного веса ртути. Злоба, отчаяние, страдания так грозно и так густо обволокли землю и давят ее такой тяжестью, что их не рассеют никакие ураганы. Оттого-то малая война порождает большую, а большая – великую. И вот уже больше, кажется, некуда идти. Капут мирозда­нию. И нет никакого разрешения. Вы знаете, как перед грозою бывает душно и томно и как тяготит ожидание. Но вот пошел дождь, сверкнула молния, загрохотал гром. Прошла гроза, и сразу стало так свежо, так радостно ды­шать – блаженство! Что же произошло? Да просто: поло­жительное электричество земли встретилось с отрица­тельным электричеством облаков, и, во славу божию, они оба разрядились с пальбой и иллюминацией. А для зла, по­нимаете ли? Не существует никакой разрядки. Оно толь­ко и делает, что накопляется и нависает грузом. Вон Шо­пенгауэр говорит, что лишь зло позитивно, а добро нега­тивно, потому что оно состоит только в неделании зла. Врет колбасник! По его выходит, что и камень добр, и де­ревянный чурбан добр, ибо они не делают зла? И каждый холодный, равнодушный ко всему на свете человек тоже добр, ибо ни разу не соприкоснулся с Уложением о нака­заниях? Отрицательная величина вовсе не величина, а ересь! Но есть, есть, богом клянусь, есть могучая, прекрас­ная, великая сила для потребления и нейтрализации зла как физической субстанции. (В это время поезд свистит и

Сегодня утром послали меня в этот кабачок купить немолотого кофею. Пока мне отвешивали покупку, я увидел очень простое и трогательное зрелище. На кро­шечном, усыпанном гравием дворике родильного дома как-то растерянно и неуклюже топтались двое мужчин. Видно было, что они незнакомы. Один – высокий с непо­крытой головой; длинные, светлые волосы гладко зачеса­ны назад; общее впечатление: медлительный, недоверчи­вый, чувствительный и обидчивый человек. Другой – сангвиник; у него блестяще-черные волосы с легкой проседью, красные щеки, блестящие черные глаза; низ­кий и широкий, он строением похож на плотный креп­кий куб; мягкая шляпа надвинута на самую переносицу, а из-под ее полей торчат в стороны жесткие, прямые усы, на которых легко уселись бы две канарейки.

сверкание и блеск украшений, теплое сияние парафино­вых свечей и особенно запахи. Как остро, весело и смо­листо пахла вдруг загоревшаяся хвоя! А когда елку при­носили впервые с улицы, с трудом пропихивая ее сквозь распахнутые двери и портьеры, она пахла арбузом, лесом и мышами. Этот мышистый запах весьма любила тру­бохвостая кошка. Наутро ее можно было всегда найти внутри нижних ветвей: подолгу подозрительно и тща­тельно она обнюхивала ствол, тыкаясь в острую хвою но­сом: «Где же тут спряталась мышь? Вот вопрос». Да и до­горевшая свечка, заколебавшаяся длинным дымным ог­нем, пахнет в воспоминании приятной копотью.