А.С. Пушкин

скакание водовозных существ на могиле льва возмущает душу, как зрелище неприличное и отвратительное; а на­глое бесстыдство низости имеет свойство выводить из тер­пения. Мудрено ли, что и такое ничтожное само по себе обстоятельство, раздражая людей, способных понять и оценить Пушкина как должно, только более и более ув­лекало их в благородном удивлении к великому поэту?» Далее говорится, что, наконец, эти обстоятельства минова­лись, и настало время судить о Пушкине совершенно хлад­нокровно. Но каждый, у кого бьется в груди сердце, зна­ет по опыту, что человек энергический никогда не будет говорить совершенно хладнокровно о том, от чего когда­нибудь возмущалось его сердце. Кто был современником пошлых выходок против великого поэта, кто был некогда поражен громовою вестью о его ранней кончине, тот мо­жет со временем судить о нем беспристрастно, но никогда не будет в состоянии говорить о нем без следов прежнего увлечения. Каждому человеку из позднейшего поколения легко судить о том по недавнему горькому опыту. Кто из нас, внезапно пораженных вестью о смерти Гоголя, возму­щавшихся потом недостойными выходками против этого великого таланта, не сохранит навсегда в душе следов скор­би, которой с такою горечью предавались мы?

истинный и правый. Критика не могла согласиться с эти­ми понятиями, по ее мнению, сухими, узкими и фальши­выми. Она жарко и подробно высказывает свой взгляд на Онегина и Татьяну (как она является в последней главе), противуположный взгляду самого Пушкина на эти лично­сти и мотивы их действий, – и однако же не хочет дойти до вывода, необходимо следующего из этих фактов, или Онегин и Татьяна изображены в романе не такими, как представлялись мысли самого автора, следовательно, Пуш­кин также не мог понять и очертить их в полном и истин­ном свете, как и Лермонтов своего Печорина, или они изо­бражены действительно такими, какими представлялись понятиям самого автора, и в таком случае о них должно сказать то же, что о людях одного разряда с Алеко.

ее развития все, что исполнить было в силах его натуры? Никому не приходит в голову подобное сомнение, когда дело идет, например, о Байроне, который также умер в молодых летах, об Андрее Шенье, который также погиб в цвете сил и таланта, ни, – чтобы привесть пример, бо­лее близкий нам, – о Кольцове, который умер моложе Пушкина и начал развиваться гораздо в более поздние лета. Но о Пушкине мы часто думаем почти так же, как о Лермонтове, который действительно отнят смертью у русской литературы, далеко не достигнув полного разви­тия своих сил, который в будущем обещал несравненно более того, что успел сделать. Но разница между двумя поэтами в этом отношении огромна. Сравните стихотво­рения, написанные Лермонтовым в 1836–1837 годах, с его стихотворениями, принадлежащими 1840–1841 го­дам, и вы увидите в последних огромное превосходство над первыми и по глубине содержания и по совершенству формы. Но такой разницы не заметно, например, между стихотворениями Пушкина 1835–1836 и 1829–1830, даже 1825–1826 годов; если в 1835 году были написаны «Полководец», «Туча», «Пир Петра Великого», «Опять на родине», то 1830 году принадлежат «К вельможе», «По­эту», «Для берегов отчизны дальной», «Бесы», «Подра­жание Данту» и проч., а 1825 году «В крови горит огонь желанья», «Под небом голубым страны своей родной», «Сожженное письмо», «Я помню чудное мгновенье», «19 октября», «Буря мглою небо кроет», «Чертог сиял» и проч. Чтобы найти осязательную разницу между сти­хотворениями последних лет жизни Пушкина и его пре­дыдущими стихотворениями, мы должны отступить до 1822–1823 годов. Мы указали на лирические произве-