Мертвые души

— В театре одна актриса так, каналья, пела, как канарейка! Кувшинников, который сидел возле меня, «Вот, говорит, брат, попользоваться бы насчет клубнички!» Одних балаганов, я ду-

маю, было пятьдесят. Фенарди четыре часа вертелся мельни­цею. — Здесь он принял рюмку из рук старухи, которая ему за то низко поклонилась. — А, давай его сюда! — закричал он, увидевши Порфирия, вошедшего с щенком.

Ноздрев повел своих гостей полем, которое во многих местах состояло из кочек. Гости должны были пробираться между пере­логами и взбороненными нивами. Чичиков начинал чувствовать усталость. Во многих местах ноги их выдавливали под собою во­ду, до такой степени место было низко. Сначала они было бере­глись и переступали осторожно, но потом, увидя, что это ни к че­му не служит, брели прямо, не разбирая, где бо´льшая, а где мень­шая грязь. Прошедши порядочное расстояние, увидели, точно, границу, состоявшую из деревянного столбика и узенького рва.

тые замшею и необтянутые, чубук с янтарным мундштуком, не­давно выигранный, кисет, вышитый какою-то графинею, где-то на почтовой станции влюбившеюся в него по уши, у которой руч­ки, по словам его, были самой субдительной сюперфлю, — сло­во, вероятно, означавшее у него высочайшую точку совершен­ства. Закусивши балыком, они сели за стол близ пяти часов. Обед, как видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда не играли большой роли: кое-что и пригорело, кое-что и вовсе не сварилось. Видно, что повар руководствовался более каким-то вдохновеньем и клал первое, что попадалось под руку: стоял ли возле него перец — он сыпал перец, капуста ли попа­лась — совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох — словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выйдет. Зато Ноздрев налег на вина: еще не подавали супа, он уже налил гостям по большому стакану портвейна и по другому госотерна, потому что в губернских и уездных городах не бывает простого сотерна. Потому Ноздрев велел принести бутылку мадеры, луч­ше которой не пивал сам фельдмаршал. Мадера, точно, даже го­рела во рту, ибо купцы, зная уже вкус помещиков, любивших доб­рую мадеру, заправляли ее беспощадно ромом, а иной раз вли­вали туда и царской водки, в надежде, что всё вынесут русские желудки. Потом Ноздрев велел еще принесть какую-то особен­ную бутылку, которая, по словам его, была и бургоньон и шампа­ньон вместе. Он наливал очень усердно в оба стакана, и направо и налево, и зятю и Чичикову; Чичиков заметил, однако же, как­то вскользь, что самому себе он не много прибавлял. Это заста­вило его быть осторожным, и, как только Ноздрев как-нибудь заговаривался или наливал зятю, он опрокидывал в ту же минуту свой стакан в тарелку. В непродолжительном времени была при­несена на стол рябиновка, имевшая, по словам Ноздрева, совер­шенный вкус сливок, но в которой, к изумлению, слышна была сивушища во всей своей силе. Потом пили какой-то бальзам, но­сивший такое имя, которое даже трудно было припомнить, да и сам хозяин в другой раз назвал его уже другим именем. Обед давно уже кончился, и вина были перепробованы, но гости всё еще сидели за столом. Чичиков никак не хотел заговорить с Ноз­древым при зяте насчет главного предмета. Все-таки зять был человек посторонний, а предмет требовал уединенного и друже­ского разговора. Впрочем, зять вряд ли мог быть человеком опасным, потому что нагрузился, кажется, вдоволь и, сидя на сту-

ле, ежеминутно клевался носом. Заметив и сам, что находился не в надежном состоянии, он стал наконец отпрашиваться домой, но таким ленивым и вялым голосом, как будто бы, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошадь хомут.

— Ну поезжай, ври ей чепуху! Вот картуз твой.