Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Мертвые души
.pdf
бок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак
нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
В молчанье они пошли все трое по дороге, по левую руку
которой находилась мелькавшая промеж дерев белая каменная
церковь, по правую — начинавшие показываться, также промеж дерев, строенья господского двора. Наконец показались и
ворота. Они вступили на двор, где был старинный господский
дом под высокой крышей. Две огромные липы, росшие посреди
двора, покрывали почти половину его своею тенью. Сквозь опущенные вниз развесистые их ветви едва сквозили стены дома,
находившегося позади их. Под липами стояло несколько длинных скамеек. Брат Василий пригласил Чичикова садиться. Чичиков сел, и Платонов сел. По всему двору разливалось благоуханье цветущих сиреней и черемух, которые, нависши отовсюду из саду в двор через миловидную березовую ограду, кругом
его обходившую, казалися цветущею цепью или бисерным ожерельем, его короновавшим.
Ухватливый и ловкий детина лет семнадцати, в красивой рубашке розовой ксандрейки, принес и поставил перед ними графины с водой и разноцветными квасами всех сортов, шипевшими, как газовые лимонады. Поставивши пред ними графины, он
подошел к дереву и, взявши прислоненный к нему заступ, отправился в сад. У братьев Платоновых вся дворня работала в саду,
все слуги были садовники, или лучше сказать, слуг не было, но
садовники исправляли иногда эту должность. Брат Василий все
утверждал, что без слуг можно обойтись. Подать что-нибудь может всякий, и для этого не стоит заводить особого сословья; что
будто русский человек по тех пор только хорош, и расторопен, и
красив, и развязен, и много работает, покуда он ходит в рубашке
и зипуне, но что, как только заберется в немецкий сертук, станет
и неуклюж, и некрасив, и нерасторопен, и лентяй. Он утверждал,
что и чистоплотность у него содержится по тех пор, покуда он
еще носит рубашку и зипун, и что, как только заберется в немецкий сертук, и рубашки не переменяет, и в баню не ходит, и спит в
сертуке, и заведутся у него под сертуком и клопы, и блохи, и черт
знает что. В этом, может быть, он был и прав. В деревне их народ
одевался как-то особенно щеголевато и опрятно, и таких красивых рубашек и зипунов нужно было далеко поискать.
— Не угодно ли вам прохладиться? — сказал брат Василий
Чичикову, указывая на графины. — Это квасы нашей фабрики;
ими издавна славится дом наш.
МЕРТВЫЕ ДУШИ
311
Чичиков налил стакан из первого графина — точно липец,
который он некогда пивал в Польше: игра как у шампанского, а
газ так и шибнул приятным кручком изо рта в нос.
— Нектар! — сказал Чичиков. Выпил стакан от другого графина — еще лучше.
— В какую же сторону и в какие места предполагаете преимущественно ехать? — спросил брат Василий.
— Еду я, — сказал Чичиков, потирая себе рукой по колену, в сопровожденье легкого покачиванья всего туловища и
наклоняя голову набок, — не столько по своей нужде, сколько
по нужде другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и,
можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников. Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так
сказать, и для самого себя, ибо — не говоря уже о пользе в
геморроидальном отношении — видеть свет и коловращенье
людей есть уже само по себе, так сказать, живая книга и вторая наука.
Брат Василий задумался. «Говорит этот человек несколько
витиевато, но в словах его есть правда, — думал <он>. — Брату
моему Платону недостает познания людей, света и жизни». Несколько помолчав, сказал так вслух:
— Я начинаю думать, Платон, что путешествие может, точ-
Н. В. ГОГОЛЬ
но, расшевелить тебя. У тебя душевная спячка. Ты просто заснул, и заснул не от пресыщения или усталости, но от недостатка живых впечатлений и ощущений. Вот я совершенно напротив. Я бы очень желал не так живо чувствовать и не так близко
принимать к сердцу все, что ни случается.
— Вольно ж принимать все близко к сердцу! — сказал Платон. — Ты выискиваешь себе беспокойства и сам сочиняешь
себе тревоги.
— Как сочинять, когда и без того на всяком шагу неприятность? — сказал Василий. — Слышал ты, какую без тебя сыграл
с нами штуку Леницын? Захватил пустошь, где у нас празднуют
Красную горку.
— Не знает, потому и захватил, — сказал Платон, — человек новый, только что приехал из Петербурга. Ему нужно объяснить, растолковать.
— Знает, очень знает. Я посылал ему сказать, но он отвечал
грубостью.
— Тебе нужно было съездить самому растолковать. Переговори с ним сам.
312
— Ну, нет. Он чересчур уже заважничал. Я к нему не поеду.
Поезжай, если хочешь, ты.
— Я бы поехал, но ведь я не мешаюсь. Он может меня и
провести и обмануть.
— Да если угодно, так я поеду, — сказал Чичиков.
Василий взглянул на него и подумал: «Экой охотник ездить!»
— Вы мне подайте только понятие, какого рода он чело-
век, — сказал Чичиков, — и в чем дело.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким человеком для меня
уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в
Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то
побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в
губернии, слава богу, народ живет не глупый: мода нам не указ,
а Петербург — не церковь.
— Конечно, — сказал Чичиков, — а дело в чем?
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно
земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она не нужна и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как
нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать
там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать
лучше другими, лучшими землями, чем отдать ее. Обычаи для
меня — святыня.
— Стало быть, вы готовы уступить ему другие земли?
— То есть, если бы он не так со мной поступил; но он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет.
Хоть на плане и не так ясно, но есть свидетели — старики еще
живы и помнят.
«Гм! — подумал Чичиков. — Оба-то, как вижу, с душком».
И сказал вслух:
— А мне кажется, что это дело обделать можно миролюбно. Все зависит от посредника. Письмен…
МЕРТВЫЕ ДУШИ
* * *
…что и для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ, какие по сказкам последней
ревизии числятся в имениях ваших, так, чтобы я за них платил подати. А чтобы не подать какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости, как бы эти души были живые.
313
«Вот тебе на! — подумал Леницын. — Это что-то престранное». И несколько даже отодвинулся со стулом назад, потому
что совершенно озадачился.
— Я никак в том не сомневаюсь, что вы на это дело совершенно будете согласны, — сказал Чичиков, — потому что это дело совершенно в том роде, как мы сейчас говорили. Совершено
оно будет между солидными людьми втайне, и соблазна никому.
Что тут делать? Леницын очутился в затруднительном положении. Он никак не мог предвидеть, чтобы мнение, им незадолго
изъявленное, привело его к такому быстрому осуществленыо на
деле. Предложение было до крайности неожиданно. Конечно,
ничего вредоносного ни для кого не могло быть в этом поступке:
помещики все равно заложили бы также эти души наравне с
живыми, стало быть, казне убытку не может быть никакого; разница в том, что они были бы в одних руках, а тогда были бы в
разных. Но тем не менее он затруднился. Он был законник и делец, и делец в хорошую сторону: неправо не решил бы он дела
ни за какие подкупы. Но тут он остановился, не зная, какое имя
дать этому действию — правое ли оно или неправое. Если бы
кто-нибудь другой обратился к нему с таким предложением, он
мог бы сказать: «Это вздор! пустяки! Я не хочу играть в куклы
или дурачиться». Но гость уже так ему понравился, так они со-
Н. В. ГОГОЛЬ
шлись во многом насчет успехов просвещенья и наук, — как отказать? Леницын находился в презатруднительном положении.
Но в это время, точно как будто затем, чтобы помочь горю,
вошла в комнату молодая курносенькая хозяйка, супруга Леницына, и бледная, и худенькая, и низенькая, и одетая со вкусом,
как все петербургские дамы. За нею был вынесен мамкой на руках ребенок-первенец, плод нежной любви недавно бракосочетавшихся супругов. Чичиков, разумеется, подошел тот же час к
даме и, не говоря уже о приличном приветствии, одним приятным наклоненьем головы набок много расположил ее в свою
пользу. Затем подбежал к ребенку. Тот было разревелся; но, однако же, Чичикову удалось словами: «Агу, агу, душенька!» —
пощелкиваньем пальцев и сердоликовой печаткой от часов переманить его на руки к себе. Взявши его к себе на руки, начал
он приподымать его кверху и тем возбудил в ребенке приятную
усмешку, которая очень обрадовала обоих родителей.
Но от удовольствия ли или от чего-нибудь другого, ребенок
вдруг повел себя нехорошо. Жена Леницына закричала:
— Ах, боже мой! он вам испортил весь фрак!
314
Чичиков посмотрел: рукав новешенького фрака был весь
испорчен. «Пострел бы тебя побрал, чертенок проклятый!» —
пробормотал он в сердцах про себя.
Хозяин, и хозяйка, и мамка — все побежали за одеколоном;
со всех сторон принялись его вытирать.
— Ничего, ничего, совершенно ничего, — говорил Чичиков. —
Может ли что-нибудь невинный ребенок? — И в то же время думал про себя: «Да ведь как метко обделал, канальчонок проклятый!» — Золотой возраст! — сказал он, когда уже его совершенно
вытерли и приятное выражение возвратилось на его лицо.
— А ведь точно, — сказал хозяин, обратившись к Чичикову,
тоже с приятной улыбкой, — что может быть завидней ребяческого возраста: никаких забот, никаких мыслей о будущем…
— Состоянье, на которое можно сей же час поменяться, —
сказал Чичиков.
— За глаза, — сказал Леницын.
Но, кажется, оба соврали: предложи им такой обмен, они
бы тут же на попятный двор. Да и что за радость сидеть у мамки
на руках да портить фраки!
Молодая хозяйка и первенец удалились с мамкой, потому
что и на нем требовалось кое-что поправить: наградив Чичикова, он и себя не позабыл.
Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как, в
самом деле, отказать такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился за то собственным
фраком? Леницын думал так: «Почему ж, в самом деле, не исполнить его просьбы, если уж такое его желание?» …….
МЕРТВЫЕ ДУШИ
Одна из последних глав
В то самое время, когда Чичиков в персидском новом халате
из золотистой термаламы, развалясь на диване, торговался с заезжим контрабандистом-купцом жидовского происхождения и
немецкого выговора, и перед ними уже лежали купленная штука
первейшего голландского полотна на рубашки и две бумажные
коробки с отличнейшим мылом первостатейнейшего свойства
(это было мыло то именно, которое он некогда приобретал на
радзивилловской таможне: оно имело действительно свойство
сообщать нежность и белизну щекам изумительную), — в то
время, когда он, как знаток, покупал эти необходимые для вос-
315
питанного человека продукты, раздался гром подъехавшей кареты, отозвавшийся легким дрожаньем комнатных окон и стен,
и вошел его превосходительство Алексей Иванович Леницын.
— На суд вашего превосходительства представляю: каково
полотно, и каково мыло, и какова эта вчерашнего дни купленная вещица! — При этом Чичиков надел на голову ермолку, вышитую золотом и бусами, и очутился, как персидский шах, исполненный достоинства и величия.
Но его превосходительство, не отвечая на вопрос, сказал с
озабоченным видом:
— Мне нужно с вами поговорить об деле.
В лице его заметно было расстройство. Почтенный купец
немецкого выговора был тот же час выслан, и они остались
<одни>.
— Знаете ли вы, какая неприятность? Отыскалось другое
завещание старухи, сделанное назад тому пять <лет>. Половина именья отдается на монастырь, а другая — обеим воспитанницам пополам и ничего больше никому.
Чичиков оторопел.
— Ну это завещанье — вздор. Оно ничего не значит, оно
уничтожено вторым.
— Но ведь это не сказано в последнем завещании, что им
Н. В. ГОГОЛЬ
уничтожается первое.
— Это само собою разумеется: последнее уничтожает первое.
Первое завещанье никуда не годится. Я знаю хорошо волю покойницы. Я был при ней. Кто его подписал? кто были свидетели?
— Засвидетельствовано оно, как следует, в суде.
Свидетелем был бывший совестный судья Бурмилов и Хаванов.
«Худо, — подумал Чичиков, — Хаванов, говорят, честен;
Бурмилов — старый ханжа, читает по праздникам „Апостола” в
церквях».
— Но вздор, вздор, — сказал он вслух и тут же почувствовал решимость на все штуки. — Я знаю это лучше: я участвовал
при последних минутах покойницы. Мне это лучше всех известно. Я готов присягнуть самолично.
Слова эти и решимость на минуту успокоили Леницына. Он
был очень взволнован и уже начинал было подозревать, не было ли со стороны Чичикова какой-нибудь фабрикации относительно завещания. Теперь укорил себя в подозрении. Готовность присягнуть была явным доказательством, что Чичиков
316
<невинен>. Не знаем мы, точно ли достало бы духу у Павла
Ивановича присягнуть на святом, но сказать это достало духа.
— Будьте покойны, я переговорю об этом деле с некоторыми юрисконсультами. С вашей стороны тут ничего не должно
прилагать: вы должны быть совершенно в стороне. Я же теперь
могу жить в городе, сколько мне угодно.
Чичиков тот же час приказал подать экипаж и отправился к
юрисконсульту. Этот юрисконсульт был опытности необыкновенной. Уже пятнадцать лет как он находился под судом, и так
умел распорядиться, что никак нельзя было отрешить от должности. Все знали его, за подвиги его следовало бы шесть раз
уже послать на поселенье. Кругом и со всех сторон был он в подозрениях, но никаких нельзя было возвести явных и доказанных улик. Тут было действительно что-то таинственное, и его
бы можно было смело признать колдуном, если бы история, нами описанная, принадлежала временам невежества.
Юрисконсульт поразил холодностью своего вида, замасленностью своего халата, представлявшего совершенную противуположность хорошим мебелям красного дерева, золотым часам
под стеклянным колпаком, люстре, сквозившей сквозь кисейный чехол, ее сохранявший, и вообще всему, что было вокруг и
носило на себе яркую печать блистательного европейского
просвещения.
Не останавливаясь, однако ж, скептической наружностью
юрисконсульта, Чичиков объяснил затруднительные пункты дела и в заманчивой перспективе изобразил необходимо последующую благодарность за добрый совет и участие.
Юрисконсульт отвечал на это изображеньем неверности
всего земного и дал тоже искусно заметить, что журавль в небе
ничего не значит, а нужно синицу в руку.
Нечего делать: нужно было дать синицу в руки. Скептическая холодность философа вдруг исчезла. Оказалось, что это
был наидобродушнейший человек, наиразговорчивый и наиприятнейший в разговорах, не уступавший ловкостью оборотов
самому Чичикову.
— Позвольте вам вместо того, чтобы заводить длинное дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там,
верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе. Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников…
Я с своей стороны употреблю мое участие.
МЕРТВЫЕ ДУШИ
317
«Понимаю», — подумал Чичиков и сказал:
— В самом деле, я, точно, хорошо не помню, есть ли там
приписочка или нет, — точно как будто и не сам писал это завещание.
— Лучше всего вы это посмотрите. Впрочем, во всяком случае, — продолжал он весьма добродушно, — будьте всегда покойны и не смущайтесь ничем, даже если бы и хуже что произошло. Никогда и ни в чем не отчаивайтесь: нет дела неисправимого. Смотрите на меня: я всегда покоен. Какие бы ни были
возводимы на меня казусы, спокойствие мое непоколебимо.
Лицо юрисконсульта-философа пребывало действительно
в необыкновенном спокойствии, так что Чичиков много…
— Конечно, это первая вещь, — сказал <он>. — Но согласитесь, однако ж, что могут быть такие случаи и дела, такие дела и такие поклепы со стороны врагов, и такие затруднительные
положения, что отлетит всякое спокойствие.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно
и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы
производство дела было все основано на бумагах, чтобы на
словах ничего не было. И как только увидите, что дело идет к
развязке и удобно к решению, старайтесь — не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми ввод-
Н. В. ГОГОЛЬ
ными и так посторонними статьями.
— То есть, чтобы…
— Спутать, спутать, — и ничего больше, — отвечал философ, — ввести в это дело посторонние, другие обстоятельства,
которые запутали <бы> сюда и других, сделать сложным — и
ничего больше. И там пусть приезжий петербургский чиновник
разбирает. Пусть разбирает, пусть его разбирает! — повторил
он, смотря с необыкновенным удовольствием в глаза Чичикову,
как смотрит учитель ученику, когда объясняет ему заманчивое
место из русской грамматики.
— Да, хорошо, если подберешь такие обстоятельства, которые способны пустить в глаза мглу, — сказал Чичиков, смотря
тоже с удовольствием в глаза философа, как ученик, который
понял заманчивое место, объясняемое учителем.
— Подберутся обстоятельства, подберутся! Поверьте: от частого упражнения и голова сделается находчивою. Прежде всего
помните, что вам будут помогать. В сложности дела выигрыш многим: и чиновников нужно больше, и жалованья им больше… Словом, втянуть в дело побольше лиц. Нет нужды, что иные напрасно
318
попадут: да ведь им же оправдаться легко, им нужно отвечать на
бумаги, им нужно о<т>купиться… Вот уж и хлеб… Поверьте мне,
что, как только обстоятельства становятся критические, первое
дело спутать. Так можно спутать, так все перепутать, что никто ничего не поймет. Я почему спокоен? Потому что знаю: пусть только
дела мои пойдут похуже, да я всех впутаю в свое — и губернатора, и вице-губернатора, и полицеймейстера, и казначея, — всех
запутаю. Я знаю все их обстоятельства: и кто на кого сердится, и
кто на кого дуется, и кто кого хочет упечь. Там, пожалуй, пусть их
выпутываются, да покуда они выпутаются, другие успеют нажиться. Ведь только в мутной воде и ловятся раки. Все только ждут,
чтобы запутать. — Здесь юрист-философ посмотрел Чичикову в
глаза опять с тем наслажденьем, с каким учитель объясняет ученику еще заманчивейшее место из русской грамматики.
«Нет, этот человек, точно, мудрец», — подумал про себя Чичиков и расстался с юрисконсультом в наиприятнейшем и в
наилучшем расположении духа.
Совершенно успокоившись и укрепившись, он с небрежною
ловкостью бросился на эластические подушки коляски, приказал Селифану откинуть кузов назад (к юрисконсульту он ехал с
поднятым кузовом и даже застегнутой кожей) и расположился,
точь-в-точь как отставной гусарский полковник или сам Вишнепокромов — ловко подвернувши одну ножку под другую, обратя с приятностью ко встречным лицо, сиявшее из-под шелковой новой шляпы, надвинутой несколько на ухо. Селифану было приказано держать направленье к гостиному двору. Купцы,
и приезжие и туземные, стоя у дверей лавок, почтительно снимали шляпы, и Чичиков, не без достоинства, приподнимал им в
ответ свою. Многие из них уже были ему знакомы; другие были
хоть приезжие, но, очарованные ловким видом умеющего держать себя господина, приветствовали его, как знакомые. Ярмарка в городе Тьфуславле не прекращалась. Отошла конная и
земледельческая, началась — с красными товарами для господ
просвещенья высшего. Купцы, приехавшие на колесах, располагали назад не иначе возвращаться, как на санях.
— Пожалуте-с, пожалуте-с! — говорил у суконной лавки,
учтиво рисуясь, с открытою головою, немецкий сюртук московского шитья, с шляпой в руке на отлете, только чуть державший
двумя пальцами бритый круглый подбородок и выраженье тонкости просвещенья в лице.
Чичиков вошел в лавку.
МЕРТВЫЕ ДУШИ
319
— Покажите-ка мне, любезнейший, суконца.
Благоприятный купец тотчас приподнял вверх открывавшуюся доску с стола и, сделавши таким образом себе проход, очутился в лавке, спиною к товару и лицом к покупателю.
Ставши спиной к товарам и лицом к покупателю, купец, с
обнаженной головою и шляпой на отлете, еще раз приветствовал Чичикова. Потом надел шляпу и, приятно нагнувшись, обеими же руками упершись в стол, сказал так:
— Какого рода сукон-с? английских мануфактур или отечественной фабрикации предпочитаете?
— Отечественной фабрикации, — сказал Чичиков, — но
только именно лучшего сорта, который называется аглицким.
— Каких цветов пожелаете иметь? — вопросил купец, все
так <же> приятно колеблясь на двух упершихся в стол руках.
— Цветов темных, оливковых или бутылочных с искрою,
приближающихся, так сказать, к бруснике, — сказал Чичиков.
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись
доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил с
другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
Сукно блистало, как шелковое. Купец чутьем пронюхал, что
Н. В. ГОГОЛЬ
пред ним стоит знаток сукон, и не захотел начинать с десятирублевого.
— Порядочное, — сказал Чичиков, слегка погладивши. —
Но знаете ли, почтеннейший? покажите мне сразу то, что вы напоследок показываете, да и цвету больше того… больше искрасна, чтобы искры были.
— Понимаю-с: вы истинно желаете такого цвета, какой
нонче в Пе<тербурге в моду> входит. Есть у меня сукно отличнейшего свойства. Предуведомляю, что высокой цены, но и высокого достоинства.
— Давайте.
О цене ни слова.
Штука упала сверху. Купец ее развернул еще с большим искусством, поймал другой конец и развернул точно шелковую
материю, поднес ее Чичикову так, что <тот> имел возможность
не только рассмотреть его, но даже понюхать, сказавши только:
— Вот-с сукно-с! цвету наваринского дыму с пламенем.
О цене условились. Железный аршин, подобный жезлу чародея, отхватал тут же Чичикову на фрак <и> на панталоны.
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]