Русская литература ХХ – начала ХХI века. Избранные имена и страницы. Учебно-методическое пособие

Ипарами коней, привыкших к цугу, Наглядно доказав, как тесен мир, Толпа идет по замкнутому кругу,

Икруг велик, и сбит ориентир.

<…>

Ничье безумье или вдохновенье Круговращенье это не прервет. Но есть ли это вечное движенье

Тот самый бесконечный путь вперед?

Одной из ведущих у Высоцкого становится тема насилия в тоталитарном обществе, рассматриваемая как в аллегорическом, так и в конкретно-реалистическом плане («Мои похорона», «Баллада о короткой шее», «Слева бесы, справа бесы…», «Летела жизнь» и др.). Параллельно в эти же годы создан цикл детских песен к радиоспектаклю «Алиса в стране чудес», демонстрирующий широту творческого диапазона поэта.

Заключительный этап биографии Владимира Высоцкого наиболее трагичен. Поэта мучает состояние безысходности, он часто накачивает себя алкоголем и наркотиками. Ссорится с родными и друзьями, вступает в конфликт с труппой театра на Таганке и главным режиссером, теряет взаимопонимание с обожавшей его Мариной Влади. Последнюю точку поставило постижение бессмысленности попыток обратиться к широкой аудитории: послушают, уйдут – и все по-прежнему, «все не так, как надо».

Высоцкий пишет значительно больше, чем прежде, стихотворений – не песен для исполнения на публике, а стихотворений – в стол. Образ «простого человека» в них нередко сатиричен, хотя объектом авторской насмешки выступает не столько он, сколько все тот же советский тоталитаризм:

Мы бдительны – мы тайн не разболтаем, Они в надежных жилистых руках.

К тому же этих тайн мы знать не знаем – Мы умникам секреты доверяем, А мы, даст бог, походим в дураках.

191

Вскобках заметим, что Владимир Высоцкий не был великим поэтом. Великие посвящают свое творчество художественному исследованию природы человека. При этом они не отрешаются от контекста своей эпохи, но и не зацикливаются преимущественно на нем, а умеют разглядеть в современном вечное, и с такой точки зрения говорят о злободневном. Привычным стало слышать правильные слова о бремени таланта, однако способно вызвать удивление утверждение

отом, что недостаток таланта – еще худшее ярмо, уничтожающее художника своей безысходностью. Таковой, на наш взгляд, была главная проблема поэта В. Высоцкого, на которую наслаивались и которой стимулировались другие.

О кризисном состоянии Высоцкого, угрожающе усугубленным потреблением психостимуляторов, свидетельствуют строки, написанные им менее чем за два месяца до смерти: «Мне снятся крысы, хоботы и черти…» (1980 г.). Жизнь явно шла к финалу…

Всвоем последнем стихотворении поэт сетует: «И снизу лед, и сверху – маюсь между…». Лед снизу – народ, лед сверху – власть, по отношению к ним у поэта не осталось ничего, кроме отчуждения. Опять «шестидесятническая» поза жертвы, опять неумение посмотреть на проблему глубже, хотя бы спросить с себя… Завершается стихотворение и вместе с тем поэтическое творчество Высоцкого, человека, которого трудно назвать религиозным1, упоминанием бога – отчетливый признак духовного одиночества, готовности к смерти. Больше апеллировать было не к кому и не к чему:

1Отношение Высоцкого к религии также было «шестидесятническим». Он

ив этом вопросе «маялся между», или, как по-своему точно и о себе сказал другой «шестидесятник» Евгений Евтушенко, метался «между городом Нет и городом Да». В 1967 г. Высоцкий пишет сатирическую «Песню плотника Иосифа, девы Марии и Святого Духа», в 1975 г. – «Купола российские» с пронзительно звучащими строками «Купола в России кроют чистым золотом, // Чтобы чаще Господь замечал…». Но, пожалуй, наиболее впечатляющий пример – песня «Я не люблю» (1968 г.), в которой сначала поэт заявлял: «Когда я вижу сломанные крылья, // Нет жалости во мне – и не спроста: // Я не люблю насилья и бессилья, // И мне не жаль распятого Христа». Однако вскоре последняя строчка была изменена, причем радикально, с комиссарской на христианскую: «Вот только жаль распятого Христа». И это не расчет, не следование конъюнктурным соображениям, а трагическая раздвоенность мировоззрения поэта, «шестидесятническая» по своим истокам и постмодернистская по своей природе.

192

Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, Мне будет чем ответить перед Ним.

Владимир Высоцкий был ведущим поэтом среди советских бардов 1960–1980-х гг. ХХ века – романтиков эпохи «застоя» и одним из лучших поэтов своего времени, богатого на литературные дарования. В его лирике активно использовались фольклорные, библейские, античные образы. Он мастерски вживлял в ткань художественного произведения такие малоактуальные в современной русской поэзии приемы, как каламбурная рифма, аллегория (особенно охотно – в виде эзопова языка), гротеск. Высоцкий использовал в своем творчестве разнообразные лексические пласты: от воровского жаргона и уличного сленга до литературного языка. Его образы отличаются глубиной и многослойностью.

Обширна проблематика, прежде всего социальная, поэзии Высоцкого. Можно смело назвать его представителем гражданской лирики и лишь перечислить некоторые из проблем, затронутых в его творчестве и не упомянутых выше. Поэт повествует о последствиях выселения народов с их исконных территорий в период сталинского правления, о привлечении научных работников к уборке урожая, о пьянстве, алкоголизме и наркомании как национальном бедствии, об антисемитизме, о нелепости и несуразности поводов к эмиграции, о доходящей до абсурда строгости отбора кандидатов на поездку за рубеж, о преклонении перед поделками массовой культуры, о пристрастии к мистическим учениям, о целом ряде международных вопросов и т. д., и т. п. Часто, поднимая очередную проблему, Высоцкий сожалел, что «рядом товарищей нет» и некому поддержать его.

Заслугами поэта были правдивость, гражданское мужество и то глубокое единение с народной душой, которое позволяет назвать демократизм важнейшей чертой его творческого и общественного облика. Именно благодаря этой черте В. Высоцкий является абсолютным чемпионом прижизненной популярности среди поэтов всех времен и народов.

Как лирический поэт, Владимир Высоцкий близок к Сергею Есенину, как сатирик-бытописатель – к Михаилу Зощенко. Можно отметить также традиции и влияние на его музу Пушкина, Блока, Аполлона Григорьева и др. Социаль-

193

ная сатира Высоцкого («Веселая покойницкая», «Гербарий» и т. д.) вызывает в качестве ближайшей ассоциации фантасмагории Франца Кафки («Процесс», «Превращение»).

Несмотря на то, что многие произведения поэта обращены к реалиям 1960–1970-х гг. ХХ века, немалая часть его творческого наследия может претендовать на длительный срок активного существования в духовном мире читателя. Поразительные, запоминающиеся образы, романтически бескомпромиссная нравственная позиция и открытость лирического героя Высоцкого, безусловно, должны найти поклонников и во времена, отдаленные от наших.

Литература

1.Абрамова Л., Перевозчиков В. Факты его биографии. М., 1991.

2.В. С. Высоцкий в контексте русской культуры. М., 1990.

3.В. С. Высоцкий: Исследования и материалы. Воронеж, 1990.

4.Влади М. Владимир, или прерванный полет. М., 1989.

5.Владимир Высоцкий: Человек. Поэт. Актер. М., 1989.

6.Высоцкий В. С. Собр. соч.: В 4 кн. М., 1997.

7.Георгиев Л. Владимир Высоцкий: Встречи, интервью, воспоминания. М., 1990.

8.Живая жизнь: Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. М., 1988.

9.Канчуков Е. Приближение к Высоцкому. М., 1997.

10.Карякин Ю. О песнях Владимира Высоцкого // Литературное обозрение, 1981, № 7.

11.Кулагин А. В. Поэзия В. С. Высоцкого: Творческая эволюция. М., 1997.

12.Новиков В. И. В Союзе писателей не состоял: Писатель Владимир Высоцкий. М., 1991.

13.Русские писатели 20 века: Биографический словарь. М., 2000.

14.Скобелев А., Шаулов С. Мир и слово. Воронеж, 1991.

15.Смехов В. Живой, и только: Воспоминания о Владимире Высоцком. М., 1990.

16.Старатель: Еще о Высоцком: Сборник воспоминаний. М., 1994.

17.Чупринин С. Вакансия поэта // Знамя, 1988, № 7.

194

ПОЭЗИЯ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ ТРЕТЬЕЙ ВОЛНЫ ЭМИГРАЦИИ

Историко-литературный контекст

На протяжении советского периода развития русской литературы она не была единой. Причина ее раздробленности заключается в идеологическом диктате советской власти по отношению к писателям и их творчеству. Как результат, русская литература в ХХ столетии существовала в виде трех ветвей: отечественной официальной, отечественной неофициальной (андеграундной) и литературой русского зарубежья (эмигрантской).

Принято считать, что русская эмиграция XX века прошла три основных этапа, которые именуются волнами. На временной отрезок, который включает в себя Октябрьскую революцию, гражданскую войну и начало нэпа, т. е. на 1917–1922 гг., приходится первая волна. К ней же относятся те, кто покинул родину и в более поздний срок (но не позднее начала второй мировой войны), например Е. Замятин, уехавший за рубеж в 1931 г.

Эта волна наиболее богата литературными именами:

И.Бунин, А. Куприн, И. Шмелев, Б. Зайцев, М. Цветаева, В. Ходасевич, К. Бальмонт, 3. Гиппиус, Д. Мережковский,

И.Северянин, М. Алданов, М. Осоргин, А. Аверченко, А. Ремизов, А. Толстой, Е. Чириков, Вяч. Иванов, Г. Иванов, Г. Адамович, Н. Тэффи, М. Арцыбашев, П. Боборыкин, В. Набоков, Г. Газданов и др. А как воспринимать положение М. Горького, почти целиком проведшего 1920-е гг. вдали от советской России? В результате массового отъезда литераторов за рубеж отечественная проза оказалась практически обезглавленной. Поэзия же, понеся серьезные потери, сумела сохранить лучшие силы: А. Блок, В. Маяковский, С. Есенин, А. Ахматова, Б. Пастернак, О. Мандельштам, Н. Гумилев – звезды первой величины – остались на родине. И этот список можно еще продолжать: А. Белый, М. Волошин,

195

М. Кузмин, М. Зенкевич, В. Нарбут, С. Городецкий, Н. Клюев, А. Мариенгоф и др.

Следующая волна эмиграции относится к периоду второй мировой войны. Литераторы в СССР к этому времени находились под жестким государственным контролем: неугодные властям были репрессированы, что исключало причину их массового исхода. Поэтому невелико число и не слишком значителен масштаб дарований писателей, покинувших страну в 1940-е гг. Лучшие из них – И. Елагин, Н. Нароков, Б. Филиппов и др.

Третья волна эмиграции возникла в конце 1960-х и завершилась в начале 1990-х гг. Идейными течениями, предшествовавшими ей, были «шестидесятничество» и диссидентство. «Шестидесятники» (среди них – литераторы А. Твардовский, Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский, Б. Окуджава, В. Высоцкий, Ф. Искандер, А. Битов и др.) отстаивали идею социализма «с человеческим лицом», осуждали антидемократические акции властей, не отказываясь вместе с тем от сотрудничества с ними, критиковали Сталина и созданный им тоталитарный режим и т. п.

Диссиденты же вообще не верили в возможность реформирования социализма на основах демократии западного типа и при любом удобном случае выражали несогласие с образом действий советского руководства. В годы брежневского правления, особенно после ввода войск в Чехословакию в 1968 г., диссидентство превратилось в общественное движение, целью которого было разрушение социализма как общественной формации, а главным легальным методом – правозащитная деятельность. Его духовными вождями были А. Сахаров и А. Солженицын. Из писателей-диссиден- тов можно назвать В. Максимова, А. Гладилина, Г. Владимова, А. Синявского, А. Зиновьева и др. В 1960–1980-е гг. у диссидентов было три основных пути: за решетку, в психиатрическую лечебницу и в эмиграцию. Часто третий путь оказывался единственным спасительным, однако открывался он преимущественно для представителей гуманитарной интеллигенции, не располагавших секретными (по мнению властей) сведениями.

Православная ментальность, испокон веков присущая русскому народу и его власти, а поэтому в своих сущнос-

196

тных чертах никуда не исчезавшая и в советскую эпоху, предполагает серьезное отношение к слову, пожалуй, даже более серьезное, нежели к делу. Ближайшие исторические примеры тому – и наследница классики ХХ века советская литература, заменившая почти все общественные институты: мораль, право, общественное мнение, разнообразие политических движений и т. д.; и 58-я статья сталинского уголовного законодательства, ставившая знак равенства между словом и деянием.

С учетом этой закономерности слово протеста использовалось инакомыслящими не только как способ заявить о своей политической ориентированности, но и как средство пробуждения условного рефлекса советской власти: мы бунтуем, а вы нас выпустите за границу. Не случайно уже в момент самого своего возникновения третья волна эмиграции была неоднородной: кто-то оказался в роли изгнанника, а кто-то уехал, использовав конфликт с режимом для получения визы (а возможно, и для приобретения громкого имени на Западе) – без конфликта отпускали крайне неохотно, и кому-то приходилось становиться диссидентом поневоле.

По прибытии в страну проживания многие русские литераторы находили работу на западных радиостанциях («Голос Америки», «Свобода», «Свободная Европа», «Немецкая волна», «Радио Канады» и др.), в антисоветских и антикоммунистических издательствах, газетах и журналах, преподавали в университетах. Литературным же творчеством приходилось заниматься в свободное от основной службы время. Поэты третьей волны эмиграции публиковали свои произведения в журналах «Континент», «Грани», «Новый журнал» и др., альманахе «Стрелец», издательствах «Ардис», «ИМКА-пресс», «Посев», «Третья волна» и др. На родине до второй половины 1980-х гг. их стихотворения не выходили.

Опыт XX века свидетельствует, что состояние эмиграции, в котором оказался творец, более пагубно для поэтов, нежели для прозаиков. Устойчивость прозе придают мощное эпическое начало, неизбежный рутинный момент в писательском труде (одна эволюция образа центрального героя требует описания таких этапов и подробностей, которые усыпили бы вдохновение самого пылкого поэта), груз

197

жизненного опыта (это поэт каждое новое стихотворение начинает как бы с нуля, прежний опыт в каком-то смысле должен быть отброшен, иначе можно впасть в самоповтор) и основательность мировоззренческих установок писателя.

Учтем также, что русская поэзия – тонкая, легко ранимая, быстро образуемая, а поэтому легко разрушаемая эмоционально-языковая ткань. Зарубежье для нее – разреженное эмоциональное пространство и языковой вакуум. Возможно, эту угрозу своему творчеству предчувствовали (ведь бывали же они в дореволюционное время за границей, пробовали там писать, неужели не видели: не так пишется! – видели, конечно, и – задумались...) те поэты «серебряного века», которые, подобно Анне Ахматовой, отказались от «прекрасного далека» в пользу разоренного Отечества.

Скорее всего, они не были большими патриотами, чем Иван Бунин, Иван Шмелев, Борис Зайцев и другие прозаи- ки-эмигранты. Однако дело, по-видимому, было не столько в патриотизме, сколько в специфике различий между эпическим и лирическим складом творческой индивидуальности. При прочих равных (жить всем хотелось, родину все любили и советской власти опасались) «уезжала» проза, а «оставалась» поэзия.

А что на «других берегах»? В эмиграции наивысшая выживаемость у русской музы надрыва, музы страдания, и не случайно среди поэтов зарубежья, уехавших в период первой волны, поэтического угасания избежали, пожалуй, лишь Марина Цветаева и Георгий Иванов...

В сходном положении оказались и поэты третьей эмигрантской волны. Лучший из них, Иосиф Бродский, именно на чужбине окончательно пришел к выводу, что эмоциональность – избыточное качество для русской поэзии и что настоящий поэт автономен и самодостаточен: ему не нужны ни насыщенная языковая среда, ни привычное с детства языковое окружение. Хорошо было говорить виртуозу Бродскому, ткавшему целые книги из собственного внутреннего мира, но следует признать, что его художественный опыт во многом уникален.

Анализ поэзии русского зарубежья третьей волны эмиграции позволяет сделать определенные выводы, которые касаются специфики художественного творчества в изменившихся условиях.

198

Во-первых, нахождение в новой языковой среде и отрыв от привычного языкового окружения накладывают существенный отпечаток на отношение поэтов к слову и поэтической речи. Как правило, их стихи академичны по стилю, строги по форме, однако обладают невысоким (относительно русской поэтической традиции) эмоциональным потенциалом. Основные эмоциональные комплексы, выраженные в поэзии русского зарубежья третьей волны эмиграции, – ностальгия, ненависть к коммунистическому режиму и ирония. Небогато и безотрадно. Но, очевидно, чужбина есть чужбина,

инебоскребы вдохновляют выходца из России иначе, чем лирический равнинный пейзаж. Для поэта живой русский язык

иязык русской эмиграции колоссально различаются. Поэты зарубежья пользуются как бы застывшими словесными конструкциями, им приходится изобретать не привычные для коренных носителей русского языка словосочетания (Дмитрий Бобышев, Бахыт Кенжеев, Алексей Цветков), а также обращаться к лексическим пластам, находящимся на периферии словарного запаса бывших соотечественников (Юрий Кублановский), активно использовать стилистически сниженную (включая ненормативную) лексику (Иосиф Бродский, Лев Лосев и др.), для того чтобы если не оживить, то хотя бы обновить звучание поэтического текста.

Во-вторых, центральное место в творчестве поэтов русского зарубежья занимает тема России. Это вполне понятно, если учесть, что большинство из них уехали за рубеж в зрелом возрасте и самые яркие смысложизнеобразующие впечатления пережили на первой родине. Тема России подается поэтами-эмигрантами третьей волны в различной эмоциональной модальности: от иронической отстраненности (Иосиф Бродский, Лев Лосев, Алексей Цветков) до ностальгического надрыва (Бахыт Кенжеев, Наум Коржавин) и ощущения духовной слитности с покинутой страной (Юрий Кублановский).

В-третьих, художественные системы, представленные в эмигрантской поэзии конца ХХ столетия, разнообразны и, в согласии с эстетическими установками русской литературы бронзового века1, редко бывают выражены в чистом виде.

1 Этот термин является синонимом современной русской литературы. Он передает преемственность литературного развития, не зависимого от прямого идеологического диктата.

199

Сложившаяся здесь ситуация может быть охарактеризована как паритетное сосуществование реализма, модернизма и постмодернизма, причем нередко в творчестве ряда авторов наличествуют сразу несколько художественных систем, поэтому отнесение, скажем, Юрия Кублановского только к модернизму или Иосифа Бродского только к постмодернизму было бы некорректным. Кстати, смесь указанных художественных систем характерна и для постсоветской литературы. Сбросив, наконец, иго идеологического давления и избавившись от засилья цензуры, русская литература по многим параметрам обрела единство.

Н. Коржавин и Д. Бобышев

Мы будем рассматривать поэзию русского зарубежья третьей волны эмиграции исходя из отмеченных выше трех позиций. Сразу оговоримся, что уделим внимание лучшим, на наш взгляд, ее представителям, за исключением Иосифа Бродского, чье творчество уже исследовано почти досконально.

Среди поэтов, о которых пойдет речь, реалистические тенденции наиболее отчетливо воплощены в творчестве Наума Коржавина. Эмиграция отразилась лишь на тематике и отдельных эмоциональных аспектах его поэзии. Образная структура, ритмический рисунок, лексический состав, риторическая и – реже – назидательная интонация его стихотворений вызывают ассоциацию с советской гражданской поэзией 1960–1970-х гг.

У этого поэта сложная биография. Родился он в 1925 г. в Киеве. В годы Великой Отечественной войны на фронт не попал по причине сильной близорукости, поэтому находился в эвакуации. Там же окончил Карагандинский горный техникум. В конце войны переехал в Москву и поступил в Литературный институт на отделение поэзии. Писал крамольные, по меркам сталинской эпохи, стихи и в 1947 г. был арестован (о годах его учебы в Литинституте и об аресте можно прочитать в документальной повести Владимира Тендрякова «Охота»). Восемь месяцев провел в тюрьме на Лубянке, затем последовала ссылка в Сибирь. В 1955 г. Коржавин возвращается из ссылки, через год его реабилитируют, что позволяет ему завершить учебу в Литинституте.

200