Былое и думы I. Мемуары

БЫЛОЕ И ДУМЫ • I

Небольшая кучка университетских друзей, пережившая курс, не разошлась и жила еще общими симпатиями и фантазиями, никто не думал о материальном положении, об устройстве будущего. Я не похвалил бы этого в людях совершеннолетних, но дорого ценю в юношах. Юность, где только она не иссякла от нравственного растления мещанством, везде непрактична, тем больше она должна быть такою в стране молодой, имеющей много стремлений и мало достигнутого. Сверх того, быть непрактическим далеко не значит быть во лжи, все обращенное к будущему имеет непременно долю идеализма. Без непрактических натур все практики остановились бы на скучно повторяющемся одном и том же.

Иная восторженность лучше всяких нравоучений хранит от истинных падений. Я помню юношеские оргии, разгульные минуты, хватавшие иногда через край, я не помню ни одной безнравственной истории в нашем кругу, ничего такого, от чего человек серьезно должен был краснеть, что старался бы забыть, скрыть. Все делалось открыто, – открыто редко делается дурное. Половина, больше половины сердца была не туда направлена, где праздная страстность и болезненный эгоизм сосредоточиваются на нечистых помыслах и троят пороки.

Я считаю большим несчастием положение народа, которого молодое поколение не имеет юности; мы уже заметили, что одной молодости на это недостаточно. Самый уродливый период немецкого студентства во сто раз лучше мещанского совершеннолетия молодежи во Франции и Англии; для меня американские пожилые люди лет в пятнадцать от роду – просто противны.

Во Франции некогда была блестящая аристократическая юность, потом революционная. Все эти С.-Жюсты и Гоши, Марсо и Демулены, героические дети, выращенные на мрачной поэзии Жан-Жака, были настоящие юноши. Революция была сделана молодыми людьми; ни Дантон, ни Робеспьер, ни

171

А.И. ГЕРЦЕН

сам Людовик XVI не пережили своих тридцати пяти лет. С Наполеоном из юношей делаются ординарцы; с Реставрацией, «с воскресением старости», юность вовсе несовместна, – все становится совершеннолетним, деловым, т. е. мещанским.

Последние юноши Франции были сен-симонисты и фаланга. Несколько исключений не могут изменить прозаически-пло- ский характер французской молодежи. Деку и Лебра застрелились оттого, что они были юны в обществе стариков. Другие бились, как рыба, выкинутая из воды на грязном берегу, пока одни не попались на баррикаду, другие – на иезуитскую уду.

Но так как возраст берет свое, то большая часть французской молодежи отбывает юность артистическим периодом, т. е. живет, если нет денег, в маленьких кафе, с маленькими гризетками в quartier Latin1, и в больших кафе с большими лоретками, если есть деньги. Вместо шиллеровского периода это период поль- де-коковский; в нем наскоро и довольно мизерно тратится сила, энергия, все молодое, и человек готов – в commis2 торговых домов. Артистический период оставляет на дне души одну страсть – жажду денег, и ей жертвуется вся будущая жизнь, других интересов нет; практические люди эти смеются над общими вопросами, презирают женщин (следствие многочисленных побед над побежденными по ремеслу). Обыкновенно артистический период делается под руководством какого-ни- будь истасканного грешника из увядших знаменитостей, d’un vieux prostitué3, живущего на чужой счет, какого-нибудь актера, потерявшего голос, живописца, у которого трясутся руки; ему подражают в произношении, в питье, а главное – в гордом взгляде на людские дела и в основательном знании блюд.

В Англии артистический период заменен пароксизмом милых оригинальностей и эксцентрических любезностей, т. е.

1 В Латинском квартале (франц.).

2 Приказчики (франц.).

3 Старого развратника (франц.).

172

БЫЛОЕ И ДУМЫ • I

безумных проделок, нелепых трат, тяжелых шалостей, увесистого, но тщательно скрытого разврата, бесплодных поездок в Калабрию или Квито, на юг, на север – по дороге лошади, собаки, скачки, глупые обеды, а тут и жена с неимоверным количеством румяных и дебелых baby1, обороты, «Times», парламент и придавливающий к земле ольдпорт2.

Делали шалости и мы, пировали и мы, но основной тон был не тот, диапазон был слишком поднят. Шалость, разгул не становились целью. Цель была вера в призвание; положимте, что мы ошибались, но, фактически веруя, мы уважали в себе и друг в друге орудия общего дела. И в чем же состояли наши пиры и оргии? Вдруг приходит в голову, что через два дня – 6 декабря, Николин день. Обилие Николаев страшное: Николай Огарев, Николай Сатин, Николай Кетчер, Николай Сазонов…

–Господа, кто празднует именины?

–Я! – Я!

–А я на другой день.

–Это все вздор, что такое на другой день? Общий праздник, складку! Зато каков будет и пир!

–Да, да! У кого же собираться?

–Сатин болен, ясно, что у него.

И вот делаются сметы, проекты, это занимает невероятно будущих гостей и хозяев. Один Николай едет к «Яру» заказывать ужин, другой – к Матерну за сыром и салами. Вино, разумеется, берется на Петровке у Депре, на книжке которого Огарев написал эпиграф:

De près ou de loin

Mais je fournis toujours3.

1 Детей (англ.).

2 Старый портвейн (англ. old port).

3Близко ли далеко ли, но я доставляю всегда. Игра слов: De près (близко)

иДепре (фамилия) (франц.).

173

А.И. ГЕРЦЕН

Наш неопытный вкус еще далее шампанского не шел и был до того молод, что мы как-то изменили и шампанскому в пользу Rivesaltes mousseux1. В Париже я на карте у ресторана увидел это имя, вспомнил 1833 год и потребовал бутылку. Но увы, даже воспоминания не помогли мне выпить больше одного бокала.

До праздника вина пробуются, оттого надобно еще посылать нарочного, потому что пробы явным образом нравятся.

При этом не могу не рассказать, что случилось с Соколовским. Он был постоянно без денег и тотчас тратил все, что получал. За год до его ареста он приезжал в Москву и остановился у Сатина. Он как-то удачно продал, помнится, рукопись «Хевери», и потому решился дать праздник не только нам, но и pour les gros bonnets2, т. е. позвал Полевого, Максимовича и прочих. Накануне он с утра поехал с Полежаевым, который тогда был с своим полком в Москве, делать покупки, накупил чашек и даже самовар, разных ненужных вещей и наконец вина и съестных припасов, т. е. пастетов, фаршированных индеек и прочего. Вечером мы пришли к Сатину. Соколовский предложил откупорить одну бутылку, затем другую; нас было человек пять; к концу вечера, т. е. к началу утра следующего дня, оказалось, что ни вина больше нет, ни денег у Соколовского. Он купил на все, что оставалось от уплаты маленьких долгов.

Огорчился было Соколовский, но, скрепив сердце, подумал, подумал и написал ко всем gros bonnets, что он страшно занемог и праздник откладывает.

Для пира четырех именин я писал целую программу, которая удостоилась особенного внимания инквизитора Голицына, спрашивавшего меня в комиссии, точно ли программа была исполнена.

1 Шипучего вина «Ривесальт» (франц.).

2 Для важных особ, для «шишек» (франц.).

174

БЫЛОЕ И ДУМЫ • I

–A la lettre, – отвечал я ему. Он пожал плечами, как будто он всю жизнь провел в Смольном монастыре или в великой пятнице.

После ужина возникал обыкновенно капитальный вопрос, – вопрос, возбуждавший прения, а именно: «Как варить жженку?» Остальное обыкновенно елось и пилось, как вотируют по доверию в парламентах, – без спору. Но тут каждый участвовал, и притом с высоты ужина.

–Зажигать – не зажигать еще? Как зажигать? Тушить шампанским или сотерном?1 Класть фрукты и ананас, пока еще горит, – или после?

–Очевидно, пока горит, тогда-то весь аром2 перейдет в

пунш.

–Помилуй, ананасы плавают, стороны их подожгутся, это просто беда.

–Все это вздор! – кричит Кетчер всех громче. – А вот что не вздор – свечи надобно потушить.

Свечи потушены, лица у всех посинели, и черты колеблются с движением огня. А между тем в небольшой комнате температура от горящего рома становится тропическая. Всем хочется пить, жженка не готова. Но Joseph, француз, присланный от «Яра», готов; он приготовляет какой-то антитезис жженки, напиток со льдом из разных вин, à la base de cognac3; неподдельный сын «великого народа», он, наливая французское вино, объясняет нам, что оно потому так хорошо, что два раза проехало экватор. – Oui, oui, messieurs! deux fois l’équateur, messieurs!4

Когда замечательный своей полярной стужей напиток окончен и вообще пить больше не надобно, Кетчер кричит,

1 Сорт белого вина (франц. sauternes).

2 Аромат (франц. arome).

3 На коньяке (франц.).

4 Да, да, господа, два раза экватор, господа (франц.).

175

А.И. ГЕРЦЕН

мешая огненное озеро в суповой чашке, причем последние куски сахара тают с шипением и плачем:

– Пора тушить! Пора тушить!

Огонь краснеет от шампанского, бегает по поверхности пунша с какой-то тоской и дурным предчувствием.

А тут отчаянный голос:

–Да помилуй, братец, ты с ума сходишь, разве не видишь, смола топится прямо в пунш.

–А ты сам подержи бутылку в таком жару, чтоб смола не топилась.

–Ну, так ее прежде обить, – продолжает огорченный

голос.

–Чашки, чашки! Довольно ли у вас их, сколько? Нас – девять, десять… четырнадцать, – так, так.

–Где найти четырнадцать чашек?

–Ну, кому чашек недостало – в стакан.

–Стаканы лопнут.

–Никогда, никогда, стоит только ложечку положить. Свечи поданы; последний зайчик огня выбежал на середи-

ну, сделал пируэт – и нет его.

–Жженка удалась!

–Удалась, очень удалась! – говорят со всех сторон.

На другой день болит голова, тошно. Это, очевидно, от жженки, – смесь! И тут искреннее решение впредь жженки никогда не пить, это отрава.

Входит Петр Федорович.

–А вы-с сегодня пришли не в своей шляпе: наша шляпа будет получше.

–Черт с ней совсем.

–Не прикажете ли сбегать к Николай Михайловичеву Кузьме?

–Что ты воображаешь, что кто-нибудь пошел без шляпы?

–Не мешает-с, на всякий случай.

176

БЫЛОЕ И ДУМЫ • I

Тут я догадываюсь, что дело совсем не в шляпе, а в том, что Кузьма звал на поле битвы Петра Федоровича.

–Ты к Кузьме ступай, да только прежде попроси у повара мне кислой капусты.

–Знать, Лександ Иваныч, именинники-то не ударили лицом в грязь?

–Какой – в грязь! Эдакого пира во весь курс не было.

–В университет-то уже, должно быть, сегодня отложим попечение?

Меня угрызает совесть, и я молчу.

–Папенька-то ваш меня спрашивал: «Как это, говорит, еще не вставал?» Я, знаете, не промах: голова изволит болеть, с утра-с жаловались, так я так и сторы не подымал-с. «Ну, говорит, и хорошо сделал».

–Да дай ты мне Христа ради уснуть. Хотел идти к Сатину, ну и ступай.

–Сию минуту-с, только за капустой сбегаю-с.

Тяжелый сон снова смыкает глаза, часа через два просыпаешься гораздо свежее. Что-то они делают там? Кетчер и Огарев остались ночевать. Досадно, что жженка так на голову действует, надобно признаться, она была очень вкусна. Вольно же пить жженку стаканом, я решительно отныне и до века буду пить небольшую чашку.

Между тем мой отец уже окончил чтение газет и прием повара.

–У тебя голова болит сегодня?

–Очень.

–Может, слишком много занимался? – И при этом вопросе видно, что прежде ответа он усомнился. – Я и забыл, ведь вчера ты, кажется, был у Николаши1 и у Огарева?

–Как же-с.

–Потчевали, что ли, они тебя… именины? Опять суп с мадерой? Ох, не охотник я до всего до этого. Николаша-то

1 Голохвастова.

177

А.И. ГЕРЦЕН

любит, я знаю, не во-время вино, и откуда у него это взялось, не понимаю. Покойный Павл Иванович… Ну, 29 июня именины, позовет всех родных, обед, как водится, все скромно, прилично. А это, по-нынешнему, шампанского да сардинки

вмасле, – противно смотреть. О несчастном сыне Платона Богдановича я и не говорю – один, брошен! Москва… Деньги есть – кучер Еремей, «пошел за вином!» А кучер рад: ему за это

влавке гривенник.

–Да, я у Николая Павловича завтракал. Впрочем, я не думаю, чтоб от этого болела голова. Я пройдусь немного, это мне всегда помогает.

–С богом; обедаешь дома, я надеюсь.

–Без сомнения, я только так.

Для пояснения супа с мадерой необходимо сказать, что за год или больше до знаменитого пира четырех именинников мы на Святой неделе отправлялись с Огаревым гулять, и, чтоб отделаться от обеда дома, я сказал, что меня пригласил обедать отец Огарева.

Отец мой не любил вообще моих знакомых, называл наизнанку их фамилии, ошибаясь постоянно одинаким образом: так, Сатина он безошибочно называл Сакеным, а Сазонова – Сназиным. Огарева он еще меньше других любил и за то, что у него волосы были длинны, и за то, что он курил без его спроса. Но, с другой стороны, он его считал внучатным племянником и, следственно, родственной фамилии искажать не мог. К тому же Платон Богданович принадлежал, и по родству и по богатству, к малому числу признанных моим отцом личностей, и мое близкое знакомство с его домом ему нравилось. Оно нравилось бы еще больше, если б у Платона Богдановича не было сына.

Итак, отказать ему не считалось приличным.

Вместо почтенной столовой Платона Богдановича мы отправились сначала под Новинское, в балаган Прейса (я потом

178

БЫЛОЕ И ДУМЫ • I

встретил с восторгом эту семью акробатов в Женеве и Лондоне); там была небольшая девочка, которой мы восхищались и которую называли Миньоной.

Посмотрев Миньону и решившись еще раз прийти ее посмотреть вечером, мы отправились обедать к «Яру». У меня был золотой и у Огарева около того же. Мы тогда еще были совершенные новички и потому, долго обдумывая, заказали ouka аu champagne1, бутылку рейнвейна и какой-то крошечной дичи в силу чего мы встали из-за обеда, ужасно дорогого, совершенно голодные и отправились опять смотреть Миньону.

Отец мой, прощаясь со мной, сказал мне, что ему кажется будто бы от меня пахнет вином.

–Это, верно, оттого, – сказал я, – что суп был с мадерой.

–Au madère; это зять Платона Богдановича, верно, так завел; cela sent les casernes de la garde2.

С тех пор и до моей ссылки, если моему отцу казалось, что я выпил вина, что у меня лицо красно, он непременно говорил мне:

–Ты, верно, ел сегодня суп с мадерой! Итак, я скорым шагом к Сатину.

Разумеется, Огарев и Кетчер были на месте. Кетчер с помятым лицом был недоволен некоторыми распоряжениями и строго их критиковал. Огарев гомеопатически вышибал клин клином, допивая какие-то остатки не только после праздника, но и после фуражировки Петра Федоровича, который уже с пением, присвистом и дробью играл на кухне у Сатина:

Вроще Марьиной гулянье

Всамый тот день семика.

…Вспоминая времена нашей юности, всего нашего круга, я не помню ни одной истории, которая осталась бы на совес-

1 Уху на шампанском (франц.).

2 С мадерой… это пахнет гвардейскими казармами (франц.).

179

А.И. ГЕРЦЕН

ти, которую было бы стыдно вспомнить. И это относится без исключения ко всем нашим друзьям.

Были у нас платонические мечтатели и разочарованные юноши в семнадцать лет. Вадим даже писал драму, в которой хотел представить «страшный опыт своего изжитого сердца». Драма эта начиналась так: «Сад – вдали дом – окна освещены – буря – никого нет – калитка не заперта, она хлопает и скрыпит».

–Сверх калитки и сада, есть действующие лица? – спросил я у Вадима. И Вадим, несколько огорченный, сказал мне:

–Ты все дурачишься! Это не шутка, а быль моего сердца; если так, я и читать не стану, – и стал читать.

Были и вовсе не платонические шалости, даже такие, которые оканчивались не драмой, а аптекой. Но не было пошлых интриг, губящих женщину и унижающих мужчину, не было содержанок (даже не было и этого подлого слова). Покойный, безопасный, прозаический, мещанский разврат, – разврат по контракту, миновал наш круг.

–Стало быть, вы допускаете худший, продажный разврат?

–Не я, а вы! То есть не вы вы, а вы все. Он так прочно покоится на общественном устройстве, что ему не нужно моей инвеституры.

Общие вопросы, гражданская экзальтация спасали нас; и не только они, но сильно развитой научный и художественный интерес. Они, как зажженная бумага, выжигали сальные пятна.

Уменя сохранилось несколько писем Огарева того времени, о тогдашнем грундтоне1 нашей жизни, можно легко по ним судить. В 1833 году, июня 7, Огарев, например, мне пишет:

«Мы друг друга, кажется, знаем, кажется, можем быть откровенны. Письма моего ты никому не покажешь. Итак, скажи, – с некоторого времени я решительно так полон, можно

1 основном тоне (нем. Grundton).

180