English Stylistics for Translators. Стилистика английского языка для переводчиков. Учебное пособие

Summing up, the analysis of this chapter note the peculiarity of SDs used by Galsworthy to describe Irene and Jon. When applied to Jon SDs, though different both in structure and nature, are used to serve the same stylistic purpose: to stress Jon’s twofold and contradictory feelings. We have mentioned already: the litotes “To say that Jon Forsyte accompanied his mother to Spain unwillingly would scarcely have been adequate” and the simile making its meaning clearer “He went as a well-natured dog goes for a walk ...” of the 1st paragraph; the litotes “no blood in him which was not English” ; the contrasting epithets in the sentence “the fellow was subtle besides being naive” and the antithesis

“ indifferent to where or when he arrived... appreciative of a

country...”

We may add to this list the SD of zeugma (“And at once he felt better, and – meaner”) which emphasizes his pricks of conscience and his mixed feelings of joy and shame; and oxymoron (“And now that the end had come, he really had,

feeling a sort of glamour over the past weeks – a kind of painful pleasure...”) which serves the same purpose. Concrete matter-of- fact images the writer draws to characterize Jon (“He went as a

well-natured dog goes for a walk with its mistress, leaving a choice mutton-bone on the lawn”) show what sort of attitude he has towards his character. Compare this simile with the picturesque and elevated similes used to describe Irene: “Her life

was like the past of this old Moorish city, full, deep, remote”.

And: “His mother’s life was as unknown to him, as that Phoenician past...”. Among other SDs used to depict Irene most striking are the epithets: “the mysterious impress of emotions,

experience, and suffering – seemed with its incalculable depth, its purchased sanctity...”, “She could, in some supersensitive way

...feel the pulse of his thought”, “...her noiseless vigilance which seemed to Jon angelic”. SDs emplyed to characterize Irene all contribute to the elevation and remoteness of this image.

102

Перевод отрывка на русский язык Н. Вольпина, под редакцией М. Лорие

Джон Голсуорси Сдается в наем

Часть вторая Глава 1

МАТЬ И СЫН

Сказать, что Джон Форсайт сопровождал мать в Италию неохотно, было бы не совсем точно. Он шел как благонравная собака пошла бы на прогулку со своей хозяйкой, оставляя на дорожке облюбованную баранью кость. Форсайты, если отнять у них баранью кость, обычно дуются. Но дуться было не в характере Джона. Он боготворил свою мать, и, как-никак, это было его первое путешествие. Италия превратилась в Испанию совсем легко

– он только сказал: «Поедем лучше в Испанию, мама; в Италии ты бывала много раз; мне хотелось бы, чтобы мы оба увидели что-то новое».

В нем уживалась с наивностью хитрость. Он ни на минуту не забывал, что намерен свести намеченные два месяца к шести неделям, а потому не должен показывать виду, что ему этого хочется. Для человека, оставившего на дороге столь лакомую кость, одержимого столь навязчивой идеей, он оказался, право, неплохим товарищем по путешествию: не спорил о том, куда и когда уехать, был глубоко равнодушен к еде и вполне отдавал должное стране, такой чуждой для большинства путешественников-англичан. Флер проявила глубокую мудрость, отказавшись ему писать: в каждое новое место он приезжал без жара и надежды и мог сосредоточить все свое внимание на ослах, на перезвоне

103

колоколов, на священниках, патио, нищих, детях, на горластых петухах, на сомбреро, живых изгородях из кактуса, на старых белых деревнях, на козах и оливках, на зеленеющих равнинах, певчих птицах в крошечных клетках, на продавцах воды, закатах, дынях, мулах, на больших церквах и картинах и курящихся желто-серых горах чарующего края.

Уже наступила летняя жара, и мать с сыном наслаждались отсутствием соотечественников: Джон, в чьих жилах, насколько ему было известно, не текло ни единой капли неанглийской крови, часто чувствовал себя глубоко несчастным в присутствии земляков. Ему казалось, что они дельны и разумны и что у них более практический подход к вещам, чем у него самого. Он признался матери, что чувствует себя крайне необщественным животным – так приятно уйти от всех, кто может разговаривать о том, о чем принято разговаривать между людьми. Ирэн ответила просто:

Да, Джон, я тебя понимаю.

………………………………………………………………

- Это твой излюбленный Гойя, Джон?

Он с некоторым опозданием удержал движение, какое мог бы сделать школьник, пряча шпаргалку, и ответил:

-Да.

-Бесспорно, очаровательная вещь. Но я предпочитаю “Quitasol”. Твой отец был бы, верно, без ума от Гойи; вряд

ли он его видел, когда ездил в Испанию в девяносто втором году.

В 1892 году – за девять лет до его рождения! Какова была прежняя жизнь его отца и матери? Если они вправе интересоваться его будущим, то и он вправе интересоваться их прошлым. Он поднял глаза на мать. Но что-то в ее лице

– следы трудно прожитой жизни, таинственная печаль

104

волнений, опыта и страдания с его неизмеримой глубиной и дорого купленным покоем – обращало любопытство в дерзость. Его мать прожила, должно быть, удивительно интересную жизнь. Она так прекрасна и так…так…Но Джон не умел выразить того, что чувствовал в ней. Он встал и принялся глядеть вниз, на город, на равнину, сплошь покрытую зеленями, на кольцо сверкающих в закатном солнце гор. Жизнь его матери была, как прошлое этого старого мавританского города: наполненное большим содержанием, глубокое, отдаленное; перед нею его собственная жизнь кажется младенцем – безнадежная невинность и неведение! Говорят, в тех горах на западе, что поднимаются прямо из сине- зеленой равнины, как из моря, жили некогда финикияне – темный, странный, таинственный народ – высоко над землей! Жизнь матери была для него такой же тайной, как это финикийское прошлое для города в долине, где кричали петухи и где изо дня в день весело шумели и визжали на улицах дети. Было обидно, что она знает о нем все, а он о ней ничего – только, что она любит его, и его отца, и что она прекрасна. Ребяческое поведение (он не был даже на войне – даже в этом преимуществе, которым пользуются все и каждый, ему было отказано!)

умаляло Джона в его собственных глазах.

………………………………………………………………

В полдень того же дня, сидя на террасе отеля, Джон внезапно почувствовал тупую боль в затылке, странное ощущение в глазах и тошноту. Солнце слишком горячо приласкало его. Следующие три дня он провел в полумраке

итупом болезненном безразличии ко всему, кроме льда на голове и улыбки матери. А мать не выходила из его комнаты

ини на миг не ослабляла своей бесшумной бдительности, которая казалась Джону ангельской. Но бывали минуты,

105

- Лицо и фигура девушки очаровательны.

Джон выслушал со смущением. Поняла она или нет? Но он лишний раз убедился, что далеко уступает ей и в самообладании и в чуткости. Каким-то своим, интуитивным путем, тайна которого ему была недоступна, она умела нащупывать пульс его мыслей; она знала чутьем, на что он надеется, чего боится и чего желает. Обладая, не в пример большинству своих сверстников, совестью, Джон испытывал чувство отчаянной неловкости и вины. Он хотел, чтобы мать была с ним откровенна, он почти надеялся на открытую борьбу. Но не было ни борьбы, ни откровенности, в упорном молчании ехал он с матерью на север. Так впервые он узнал, насколько лучше, чем мужчина, умеет женщина вести выжидательную игру. В Париже пришлось опять задержаться на денек. Джон совсем приуныл, потому что «денек» растянулся в целых два дня из-за каких-то дел, в связи с портнихой; точно его мать, прекрасная во всяком платье, нуждалась в нарядах! Счастливейшей минутой за все их путешествие была для него та, когда он, покидая Францию, ступил на палубу парохода.

Стоя у борта рука об руку с сыном, Ирэн сказала:

- Боюсь, наше путешествие не доставило тебе большого удовольствия. Но ты был очень со мною мил.

Джон украдкой пожал ей руку.

- О нет, мне было очень хорошо – только под конец подвела голова.

Теперь, когда путешествие пришло к концу, минувшие недели засветились для Джона неизъяснимой прелестью, он в самом деле испытывал то мучительное наслаждение, которое попробовал передать в стихах о голосе, звенящем в ночи; нечто подобное чувствовал он в раннем детстве, когда жадно слушал Шопена и хотелось плакать. Он удивлялся, почему не может сказать ей так же просто, как она ему: «Ты

107

была очень со мною мила». Не странно ли, что так трудно быть ласковым и естественным? Он сказал взамен:

-Нас, верно, укачает.

Их действительно укачало, и в Лондон они приехали

ослабевшие, после шести недель и двух дней отсутствия, за все это время ни разу не упомянув о предмете, который едва ли не всечасно занимал их мысли.

* * *

LIST OF SPECIFIC STILISTIC TERMS

108

110

111