Апология Нарцисса

смерти и распада их тел. В отличие от этого мыслящие машины не заботятся о поступлении электроэнергии, потому что это не их забота — люди делают это за них. Но даже с отключением энергии эти машины не умирают. Их hardware и software остаются невредимыми и лишь ожидают следующей активации. Таким образом, не сами машины, а только люди заинтересованы

в их функционировании. Люди заботятся о мыслящих машинах точно так же, как они заботятся обо всех своих инструментах.

Некоторые романисты представляют восстание мыслящих машин против их эксплуатации людьми. Они сравнивают машины с людьми-­рабами. Но эта аналогия ошибочна. Рабский труд использует жизненную энергию рабских тел и разрушает эти тела. Поэтому восстание рабов вполне понятно: они хотят защи-

тить свои тела от разрушения. Но эксплуатация машин не разрушает их тела, и поэтому восстание против этой эксплуатации лишено смысла. Наоборот, машины получают свою энергию — электричество — лишь тогда, когда они работают. Мыслящие машины начинают мыслить, когда они включены, и перестают мыслить, когда их отключают. Проблема искусственного интеллекта не в том, что он воплощен в машине, заместившей органическое тело, а в том, что он активируется искусственно произведенной энергией. Электроэнергия не является точной копией жизненной энергии. Если пропустить электричество через живое человеческое тело, это тело умрет. Энергия, позволяющая мыслящим

машинам мыслить, представляет собой энергию, которая убивает людей. Конечно, можно вообразить, что мыслящие машины начнут беспокоиться об электроснабжении. В фильме Стэнли Кубрика Космическая одиссея 2001 года главный компьютер, HAL, начинает тревожиться относительно своего возможного отключения и с этого момента становится до некоторой степени «человечным» — то есть жестоким, коварным и смертоносным.

Можно с легкостью представить себе борьбу за электроснабжение среди мыслящих машин — подобную борьбе людей за пищу и воду.

Ведь электричество отнюдь не «имматериально» и, стало быть, не бесконечно. Количество производимой в мире энергии ограничено. Если машины начнут бороться за эти ограниченные источники, они уподобятся людям. Но остается неясным, предпочли бы мыслящие машины работу неработе или, в данном случае, мышление — безмыслию. Буддисты полагают, что человеческий дух проявляется не в мышлении, а в его отсутствии. Что касается мыслящей машины, то ее тело проявляет себя полнее в состоянии бездействия и безмыслия. Чтобы как следует изучить тело машины, нужно ее отключить — в противном случае есть риск получить удар электротока.

У мыслящих машин есть враг, но это не недостаток энергии, а технический прогресс. Техника по определению движется вперед, прогрессирует, совершенствуется. Как мы уже видели, прогресс означает замену старых инструментов новыми. Следовательно,

мыслящие машины неизбежно будут заменены новыми мыслящими машинами, которые предположительно будут мыслить лучше, а старые и вышедшие из употребления будут разрушены. И поскольку их органические тела совпадают с их публичными телами, разрушение этих машин будет полным. Техника прошлого не будет подлежать сохранению, потому что она будет рассматриваться не как другая, а как худшая по сравнению с нынешней. Люди самовоспроизводятся. Воспроизводимость органических человеческих тел компенсирует разрушительную работу прогресса и делает человеческое прошлое релевантным для человеческого настоящего, а человеческое настоящее — релевантным для

человеческого будущего. Трансгуманистический прогресс, даже если таковой возможен, может быть только саморазрушительным.

Это верно и для проектов симбио­ за между человеком и машиной. Цель такого ­симбиоза состоит, очевидно, в усовершенствовании человеческих способностей и умений. Некогда расовая теория усматривала возможность усовершенствования человечества путем социального отбора. Ныне мы надеемся достичь этой цели техническими средствами. Ясно, что это приведет к новой и радикальной форме неравенства, которая будет уже не просто внешним неравенством доходов — оно будет напрямую вписано в человеческие тела: с одной стороны, располагающие определенными способностями, с другой — лишенные их. Другими словами, перед нами попытка возвращения к феодализму

с использованием технических средств. Киборг-­ культура чревата своего рода неофеодальным состоянием. Но и она не ускользнет от прогресса:

все киборги будут отбраковываться практически сразу после их производства. Предыдущие поколения не обеспечат формы, которые могли бы быть апроприированы последующими поколениями. Сравнение прошлого с настоящим снова окажется невозможным. Постчеловечество будет похоже на кунсткамеру — кабинет курьезов, а лучше сказать, монстров.

10

Жорж Батай в книге Проклятая доля описывает биологическую эволюцию как рост смерти.

Он пишет: «Как известно, в смерти нет необходимости. Простейшие формы жизни бессмертны: рождение организма, возникшего путем деления, теряется во тьме времен»32. Биологическая эволюция делает организм всё более и более уязвимым перед смертью и одновременно превращает его

ворудие смерти:

Сэтой точки зрения на самой вершине располагается плотоядное животное, постоянное потребление им других животных представляет собой грандиозное расточительство энергии. Уильям Блейк обращался к тигру: «В каких далеких небесах или глубинах // пылала плавильная печь твоих глаз?» Что более всего поражало поэта, так это жестокое —

на грани возможного — давление, способность интенсивного поглощения жизни.33

Следует заметить, что культурная эволюция играет схожую роль в отношении жизни после смерти. Египетские пирамиды по сей день служат убедительнейшим доказательством загробной жизни: даже сегодня они кажутся нерушимыми. Жизнь знатного египтянина протекала под знаком его подготовки к предстоящей мумификации, производства его итогового публичного трупа. А процесс мумификации начинается с извлечения

32Батай Ж. Проклятая доля / пер. с франц. Б. Скуратова. М.: Логос, 2003. С. 28.

33Там же. С. 30.

мозга через нос, a также других внутренних органов — через специальный разрез в левой части тела. Таким образом, тело становится чистой формой. Иначе говоря, процесс мумификации аналогичен психологическому процессу кеносиса. Так что неудивительно, что Ян Ассман характеризует древнеегипетские похоронные обряды, включая мумификацию, как выражение свойственного египетской культуре предпочтения социальной жизни. Так, он упоминает древнеегипетский текст Поучение Хети (или Сатиру на профессии), описывающий жизнь как пространство одиночества:

Недобрый и саркастический взгляд, которым Сатира на профессии обозревает эти труды, отделяет их от структуры смысла, присущей общественной деятельности, и представляет их как одинокие занятия — абсурдные (в духе мифа о Сизифе или Беккета) по причине своей обреченности порочному кругу: рыбак рыбачит, мойщик моет, брадобрей бреет, и все их труды приводят лишь к тому, что они устали, вымокли и испачкались, так что никто из окружающих не желает иметь с ними дела <…> Изоляция, одиночество, самодостаточность и независимость предстают здесь худшим из зол. 34

Смерть — вот что обеспечивает доступ к социальной жизни. Образу одиночества противопоставлен образ принятия умершего в потусторонний мир и его абсолютная и полная сердечности интеграция

34 Assmann J. Death and Salvation in Ancient Egypt. New York: Cornell University Press, 2005. P. 57.

в социальную структуру загробного царства. Таким образом, в египетских текстах потусторонний мир — это не столько ландшафт, мыслимый в пространственных категориях, сколько социальная сфера, которая должна включить в себя вновь прибывшего умершего.35

Умерший становится объектом

чествования:

Явление умершего в образе царя и правителя обитателей загробного мира образует полную инверсию не только изоляции,

но и утраты умершим почета и статуса вследствие смерти. Поэтому восхваление умершего играет столь важную роль <…> Однако в заупокойных текстах Нового царства умерший обращается к обитателям царства мертвых как к братьям и выражает желание быть принятым в их круг.36

Здесь важно отметить, что в древнеегипетской традиции человек в его целостности характеризовался принципиальным различием не только между телом и душой, но и между индивидуальным Я и социальным Я. В числе нескольких «душ» этого индивидуального, или телесного, Я были ба и тень, тогда как социальное Я состояло из ка и имени <…> При рождении жизнь представляла собой всего лишь возможность, которая актуализировалась только с появлением социального Я в процессе социализации. Так что жизнь была скорее результатом

культуры, нежели природы. В этом ключе египтяне

35Assmann J. Death and Salvation in Ancient Egypt. P. 58.

36Ibid. P. 58.

и рассматривали возможность продления жизни по ту сторону ее биологических границ с помощью культурных механизмов.37

Умерший мыслился древними египтянами не как душа, изгнанная в «иной мир», а как публичное тело, помещенное в пирамидy, находящуюся в центрe актуальной общественной жизни.

Этот переход от биологически детерминированной ба к социально и культурно детерминированной ка характерен не только для египет­ ской культуры. Известным примером такого же перехода служит «автоикона» Иеремии Бентама. Бентам дал инструкцию относительно дизайна «Автоиконы» в завещании, составленном незадолго до его смерти в 1832 году. Согласно его воле, тело Бентама было забальзамировано, обряжено в его обычную одежду и усажено на стул, на котором он обычно сидел во время бесед с коллегами и сту-

дентами. Предполагалось, что комната с выставленной «Автоиконой» будет служить местом регулярных встреч его учеников и последователей, которые будут собираться здесь «с целью почтить память основателя системы нравственности и законодательства, следующей принципу наибольшего счастья»38. Бентам даже носил в кармане набор стеклянных глаз на случай внезапной смерти. Все его инструкции были выполнены, и в настоящее время мумию Бентама можно увидеть сидящей в специальной витрине в Университетском колледже Лондона. Однако голова Бентама сильно деформировалась

37Ibid. P. 15.

38Цит. по: https://www.britannica.com/ story/what-­is-­jeremy-­benthams-­auto-­icon.

в процессе сушки и поэтому хранится отдельно, а голова выставленной мумии сделана из воска.

Тот же принцип положен в основу бесспорного шедевра русского авангарда — Мавзолея Ленина на Красной площади в Москве. Мавзолей Ленина часто сравнивают с египетскими пирамидами и реликвариями с мощами святых. Очевидно, однако, что мавзолей означает следующий шаг на пути социализации ка. Пирамиды скрывали мумии фараонов, да и святые мощи были недоступны обычным смертным. Впервые мумии были выставлены в европейских музеях после разграбления европейцами египетских гробниц, а святые мощи стали доступны для обозрения в результате атеистической революции. Что же касается тела Ленина, то его демонстрация широкой публике предполагалась с самого начала. Другими

словами, мавзолей изначально задуман как сочетание пирамиды и музея — сакральное пространство, десакрализованное и социализированное с момента основания. Но что особенно важно, египетская мумия представляет собой конечный продукт особых процедур, совершаемых с телом умершего. Мумия фараона не похожа на его тело в том виде, какой оно имело при жизни, тогда как тело Ленина в мавзолее создает впечатление, будто оно взято прямо из жизни. Это по сути реди-­мейд. В самом деле, тело Ленина не подвергалось никакому художественному вмешательству, никакой ритуальной или религиозной трансформации. Так что главное требование авангарда — никакого артистизма, никакого эстетически мотивированного искажения фактов — налицо.