Т. Гомперц - Греческие мыслители том 2

чатление, смотря по тому, обратим ли мы внимание на прин­ ципы секты, или на деятельность их членов, на ближайшие или отдаленные последствия всего движения. Этика школы была всецело индивидуалистической. Целью ее было личное счастье, которое основывалось на независимости от внешнего мира; независимость же достигалась выработкой суждения и закаленней воли с помощью упражнения и отречения. Ни одно из сохранившихся изречений не говорит об общественном благе, на него указывает лишь образ Геракла, хотя его неустанные подвиги объясняли как борьбу со страстями, мешающими че­ ловеческому счастью. В действительности, однако, д р у ж е с т ­ в е н н о е р а с п о л о ж е н и е к л ю д я м есть чувство, харак­ терное для киников. Нам постоянно рисуется образ человека, вмешивающегося в толпу, избирающего преимущественно об­ щество опороченных и опустившихся людей, усердно пекуще­ гося о спасении их души (в самом точном смысле слова) и восклицающего: «И врачи находятся среди больных, но они не болеют»* — фраза, напоминающая нам слова из Евангелия (Матф. IX 11 след.) Мы не можем установить степень влияния нравственной проповеди киников. Во всяком случае они со­ действовали уравнению пути для последующей, более смягчен­ ной и вместе более разносторонней формы этого направления

иэтим подготовили господство Стой в широких кругах обще­ ства. Так, по крайней мере, посредствующим образом кинизм содействовал глубоким изменениям в государственной и куль­ турной жизни, и, прежде всего, замене множества республи­ канских государств одной монархией, а многобожия — моно­ теизмом. Неоспоримая заслуга кинизма для западной культуры заключалась в том, что он ввел в жизнь новые меры оценки, идеал ограничения потребностей, простоты и естественности, идеал, который, освободившись от присущих ему вначале при­ месей, стал прочным достоянием культурного мира. Стремление к наслаждению, к богатству, к власти не исчезло вследствие этого из человечества. Но присутствие антагонистического прин­ ципа, за который хватались, когда в этом была крайняя нужда, препятствовало исключительному и неоспоримому господству

ивсемогуществу этих инстинктов.

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

152 Т Гомперц. Греческие мыслители

Таким образом, кинизм оказался ферментом здорового раз­ вития, тогда как полное осуществление их идеалов было бы величайшим несчастьем для человечества. «Ибо добро и зло не могут возникать отдельно; они смешаны...» — эти слова Еврипида относятся и к сократизму, величайшие преимущества которого и худшие стороны тесно связаны между собой. Учение, возвещавшее, что все человеческие установления и предписания нужно вести на суд разума и оценивать их с точки зрения целесообразности, полезности и спасительности, было очень бла­ готворно. Однако выставление принципа обсуждения, провоз­ глашение прав критики — это одно; а попытка положить кри­ тику в основу всех установлений, из судьи сделать ее творцом

— это другое. Можно думать, что такая попытка будет всегда терпеть неудачу. Но успех ее совершенно исключался в ту эпоху, когда отсутствовали исторический опыт и скольконибудь углубленная психология. Здесь была несомненная опас­ ность, что наиболее известные и заметные, но в общем менее важные выгоды оттеснят более существенные, но скрытые. Ког­ да за образец брали животный мир или первобытного человека и хотели обрезать побеги культуры, то при этом касались много­ го такого, что было плодом долгого развития, продолжавшегося мириады лет.

Крайний случай объяснит нам сказанное. «Трапеза Фиес­ та»,18 думал Диоген, не должна возбуждать в нас ужаса. По­ смотрим, в чем тут дело. Помимо власти обычая, что удержи­ вает культурного человека от вкушения тела сына, друга и вообще человека? Не голос совести, ибо это запретное деяние не приносит никому вреда ни посредственно, ни непосредст­ венно. Очевидно, это происходит от глубоко коренящегося чув­ ства страха, основывающегося, в конце концов, на ассоциации между почитаемой или любимой или просто уважаемой за свою человечность личностью и ее бездушной оболочкой, и эта ас­ социация образовала крепчайшую связь. Как бездушный труп, так и просто неодушевленное может стать предметом жертвен­ ного почитания, например, образа, гробницы, знамени. Если же я произвожу над собой насилие и разрываю эту связь, то я грубею, и все мои чувства испытывают потрясение; ведь они покрывают твердый пол голой действительности как бы богатым покровом цветущей жизни. На высокой оценке всего того, что

вается вся утонченность, все украшение жизни и вся грация, облагорожение животных страстей и, наконец, все искусство. Все это киники хотели безжалостно искоренить. Правда, нельзя не согласиться с ними и с их современными последователями, что есть известная граница, за которой мы не должны допускать власть этого принципа ассоциации, если не хотим подпасть суеверию и глупости. Мы порицаем того, кто покидает родной дом, в котором жили его предки и в котором он сам и его близкие много пережили. Но кто не может оторваться от стен, грозящих падением, того мы считаем суеверным и чувстви­ тельным выше меры.

Нелегко a priori провести границы сравнительной оценки этих приобретенных и первоначальных ценностей. Всякая, та или иная успешная классификация в великих вопросах чело­ веческой жизни является почти всегда результатом компро­ мисса, который заключается специфическим опытом между противоречивыми требованиями. В человеческих отношениях господствует крайняя степень сложности и в силу этого почти, как правило, всегда существует противоречие между ближай­ шим следствием и более отдаленными последствиями какогонибудь установления или поступка. В силу этого совершенно невозможно решать моральные проблемы по образцу простых механических задач, вычисляя результат из взаимодействия причин. Всегда и повсюду такого рода радикализм оказывался бесплодным. Благородная нация порывает со своим прошлым и хочет приобщиться к свободе. Вместо этого она устанавливает равенство, и благодаря этому общество, распыленное вследствие разрушения всех связей, лишенное способности совместного действия и сопротивления, делается добычей деспота и затем употребляет целое столетие, чтобы повторить свой эксперимент. Из этого исторического правила кинизм не делает исключения, поскольку он немедленно хочет осуществить новый нравствен­ ный и общественный идеал. С другой стороны, как фактор среди других факторов, он обогатил мировое движение и оказал спасительное противодействие косным тенденциям узкого кру­ гозора.

вергнуть мнение противников, а не вводить читетеля в круг их идей и занимающих их проблем. «Отсталые старики», «ни­ щие духом», «Антисфен и люди подобного же невежества», «глупость», «вздор» — таковы эпитеты, которыми они наделя­ ют этих философов и их учения.* Но чтобы понять их и правильно судить, мы должны снять с них партийную окраску, проследить их происхождение, указать границы их влияния.

Авторитет Платона и Аристотеля оказал еще худшее дей­ ствие: он лишил возможности быть справедливым. В наше время Гербарт и его ученики оказались совершенно в таком же положении, как Антисфен и мегарики. Поэтому вполне естественно, что они представили и первую попытку беспри­ страстной оценки этой школы.

Прежде всего нужно познакомить читателя с Мегарой и тамошними мыслителями. Не лишено значения и то обстоя­ тельство, что они получили название по имени своей родины.

Визвестном смысле родина и происхождение определили их направление. Между Мегарой и Афинами издавна шла распря.

Вмогуществе и влиянии Афины далеко превзошли свою со­ перницу. После многообещающего начала, когда Мегара вы­ слала колонистов к Босфору и в Сицилию, основав Византий и вторую, гиблейскую, Мегару, наступила остановка и быстрое падение. Свирепствовавшая в то время борьба сословий сильно

расшатала государство. Отголоски этой гражданской войны мы слышим в стихотворениях Ф еог нида . ** К несчастью, в Мегаре не было того, что в других местах спасало общество от бедствий классовой борьбы, — более длительного периода ти­ рании.*** Неудивительно, что общение между соседними го­ сударствами было не очень дружеское. Мегарский крестьянин и мелкий буржуа **** всегда казались жителю больших Афин неуклюжими и коварными; афинские авторы комедий называли грубые неудачные шутки «мегарскими». Не было никакого сомнения, что такое отношение не оставалось безответным, и вражда питалась еще горечью безуспешного соперничества. Та-

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**Мегарский поэт втор. пол. VI в. до н. э.

***См. прим, и доб. Т. Гомперца.

****Торговец и ремесленник. (Прим, ред.)

ким образом, как только философская спекуляция пустила здесь корни, Мегара стала центром оппозиции против Афин. Если великие афинские философские школы можно сравнить с победоносно движущимися колоннами войск, то мегариков можно назвать застрельщиками, которые постоянно окружают первых, беспокоят их тыл, затрудняют их движение вперед. Мегарские мыслители были всегда заняты тем, что выслежи­ вали слабые места в творениях афинян и подвергали основа­ тельной критике догматические школы, аристотелевскую, сто­ ическую и эпикурейскую. Может быть, в природном уме до­ рийцев * с их склонностью к резким определенным суждениям в противоположность богатству ионийского духа можно видеть причину окаменелости понятий у первых сравнительно с по­ движностью их у последних. Может быть, вкус к грубым и резким явлениям сделал этих авторов мужицких шуток изо­ бретателями неразрешимых загадок. Только к одному фило­ софскому направлению, родившемуся в Афинах, к секте ки­ ников, мегарики в общем относились скорее дружественно, чем враждебно, хотя и здесь не обошлось без стычек. Ведь киники — полугреки, пролетарии и космополиты — всегда внутренне бы­ ли немного чужды афинскому духу. Критический метод, ут­ вердившийся в маленькой дорийской области, распространился далеко за ее пределы и стал источником скептического направ­ ления, которое существовало под разными формами в течение многих столетий, мешая догматическому окостенению, подка­ пываясь под позитивные системы или принуждая их к пере­ стройке, и таким образом сделалось фактором умственного раз­ вития, ферментом и коррективом, сыгравшим большую роль.

2. Основателем мегарской школы был Е вк ли д . * * Он, повидимому, принадлежал к первому поколению учеников Со­ крата. Однако он испытал влияние не одного С о к р а т а . Среди скудных известий, которые мы имеем о его взглядах, самое важное для нас то, которое приписывает ему соединение со­ кратовских доктрин с элеатскими. Для Сократа добродетель

*Господствующие слои населения Спарты, Мегар и Фив составляли дорийцы в отличие от ионийцев-афинян. (Прим, ред.)

**См. прим, и доб. Т. Гомперца.

едина, ее содержание есть просто благо. Элеаты объявили сущее единым. В уме Евклида оба учения слились. Единое сущее должно было стать тождественным с благом. Согласно досто­ верному сообщению, Евклид «давал различные названия еди­ ному благому, он называл его то прозрением, то божеством».19 Только его он и считал сущим, не признавая существования противоположного, неблагого. Эти краткие сообщения требуют разъяснения и вызывают на размышления. И прежде всего здесь мы впервые встречаемся с тем, что отмечает спекулятив­ ный характер всей последующей эпохи, а именно: стремление удержать сократовское учение, не довольствуясь, однако, им одним. Сократизм как бы хочет себя восполнить. Таким обра­ зом, его ученики и ученики последних начинают снова зани­ маться физическими и метафизическими спекуляциями, отбро­ шенными учителем, и стремятся соединить их, где только возможно, с его этическим учением. Из этой потребности со­ единения этики с метафизикой возникает не только стоицизм, но и эпикуреизм; и долгая деятельность Платона не в малой степени определяется стремлением дополнить сократизм более ранними завоеваниями мысли (гераклитизм, элеатизм, пифа­ гореизм). Отношение платоновских спекуляций к попыткам Евклида можно сравнить с отношением богато развитого орга­ низма с разнообразными формами к простейшему существу. Евклид только этизирует, если позволительно такое выраже­ ние, элеатскую метафизику и объективирует сократовскую эти­ ку. Благодаря этому не сократовская этика, а учение о ВсеЕдином обогащается, что не делает ее, однако, более плодо­ творной, но в известном смысле естественно завершает ее. Единое сущее было для Парменида преимущественно заполня­ ющим пространство, а затем уже и мыслящим первосуществом; Мелисс возвысил его до существа чувствующего, притом чув­ ствующего свое блаженство. Если сократик Евклид отождест­ вляет его с благом и вместе с тем опять обозначает как боже­ ство, то не правильно ли будет сказать, несмотря на двусмыс­ ленность слова «благо», что к мысли и чувству присоединяют элемент воли? Элементы человеческой личности были изгнаны из представления мирового существа элеатов. Теперь к нашему удивлению они снова соединились, хотя и не образовали вполне жизненную личность. Мы узнаем непобедимую силу персони­ фицирующего влечения. Наиболее чуждая нам черта, отрица­

160 Т. Гомперц. Греческие мыслители

нятия: противоречие вещи со многими признаками и противо речие изменения».*

3. Если, таким образом, у нас нет основания сомневаться в серьезности античных гербартианцев, то не излишне поближе присмотреться к источнику тех проблем, которые стали совер­ шенно чужды для многих из нас. Они возникают при рассмот­ рении суждений, которые недавно были названы «контаминирующими» или «спаивающими». Это суждения вроде следую­ щих: «Здание, находящееся передо мной, есть дом моего друга»; «Человек, которого я сегодня видел во сне, есть мой отец»; «Главный посредник между древней философией и со­ временной образованностью есть римлянин Цицерон». Во всех подобных случаях предикат всецело приравнивается субъекту, отождествляется с ним. Слово «есть» играет здесь ту же роль, что в наших формулах знак равенства (=). Как только ум усвоит себе эту функцию связки, то удивление вызывает другой класс суждений. Мы имеем в виду все те суждения, в которых предикат обозначает свойство, приписываемое субъекту. Тако­ вы выражения: «Этот лист (есть) зеленый» или: «Сократ (есть) музыкально образованный».** Вполне естественно, что так как в обоих случаях употребляется одно и то же слово, то ему приписывали одинаковую функцию. Но тогда наталкивались на серьезное затруднение. Когда между словами «этот лист* и «зеленый» ставили знак равенства, получалась двоякая труд­

Пока эту форму суждения не различали строго от контаминирующего, возникала ложная видимость, будто здесь не остается места ни для какого другого свойства (как протяжение, форма

ит. д.) и что свойство зеленого цвета (который в действитель­ ности присущ многим другим вещам) принадлежит исключи­ тельно ему. Применение слова, служащего для выражения тож­ дества, в случаях, этому тождеству противоречащих, и заста­ вило поставить двоякий вопрос: как возможно приписать одному субъекту много предикатов и одному предикату много субъектов?

*См. прим, и доб. Т. Гомперца.

**В немецком, французском, итальянском, английском, латинском

игреческом языках связка не опускается, как в русском. — Прим, перев.