мышление и внутренняя речь неоднократно отожествлялись. Именно в связи с внутренней речью в силу этого с особой остротой встаёт вопрос о взаимоотношениях речи и мышления в его общей, принципиальной форме.
Речь и мышление.
Связанная с сознанием в целом, речь человека включается в определённые взаимоотношения со всеми психическими процессами; но основным и определяющим для речи является её отношение к мышлению.
Поскольку речь является формой существования мысли, между речью и мышлением существует единство. Но это единство, а не тожество. Равно неправомерны как установление тожества между речью и мышлением, так и представление о речи как только внешней форме мысли.
Поведенческая психология попыталась установить между ними тожество, по существу сведя мышление к речи. Для бихевиориста мысль есть не что иное, как «деятельность речевого аппарата» (Дж. Уотсон). К. С. Лешли в своих опытах попытался обнаружить посредством специальной аппаратуры движения гортани, производящие речевые реакции. Эти речевые реакции совершаются по методу проб и ошибок, они не интеллектуальные операции.
Такое сведение мышления к речи обозначает упразднение не только мышления, но и речи, потому что, сохраняя в речи лишь реакции, оно упраздняет их значение. В действительности речь есть постольку речь, поскольку она имеет осознанное значение. Слова, как наглядные образы, звуковые или зрительные, сами по себе ещё не составляют речи. Тем более не составляют речи сами по себе реакции, которые посредством проб и ошибок приводили бы к их продуцированию. Движения, продуцирующие звуки, не являются самостоятельным процессом, который в качестве побочного продукта даёт речь. Подбор самых движений, продуцирующих звуки или знаки письменной речи, весь процесс речи определяется и регулируется смысловыми отношениями между значениями слов. Мы иногда ищем и не находим слова или выражения для уже имеющейся и ещё словесно не оформленной мысли; мы часто чувствуем, что сказанное нами не выражает того, что мы думаем; мы отбрасываем подвернувшееся нам слово, как неадекватное нашей мысли: идейное содержание нашей мысли регулирует её словесное выражение. Поэтому речь не есть совокупность реакций, совершающихся по методу проб и ошибок или условных рефлексов; она — интеллектуальная операция. Нельзя свести мышление к речи и установить между ними тожество, потому что речь существует как речь лишь благодаря своему отношению к мышлению.
Но нельзя и отрывать мышление и речь друг от друга. Речь — не просто внешняя одежда мысли, которую она сбрасывает или одевает, не изменяя этим своего существа. Речь, слово служит не только для того, чтобы выразить, вынести во вне, передать другому уже готовую без речи мысль. В речи мы формулируем мысль, но, формулируя её, мы сплошь и рядом её формируем. Речь здесь нечто большее, чем внешнее орудие мысли; она включается в сам процесс мышления как форма, связанная с его содержанием. Формируя свою речевую форму, мышление само формируется. Мышление и речь, не отожествляясь, включаются в единство одного процесса. Мышление в речи не только выражается, но по большей части оно в речи и совершается.
Втех случаях, когда мышление совершается в основном не в форме речи в специфическом смысле слова, а в форме образов, эти образы по существу выполняют в мышлении функцию речи, поскольку их чувственное содержание функционирует в мышлении в качестве носителя его смыслового содержания. Постольку можно сказать, что мышление вообще невозможно без речи: его смысловое содержание всегда имеет чувственного носителя, более или менее переработанного и преображённого его семантическим содержанием. Это не значит, однако, что мысль всегда сразу появляется в уже готовой речевой форме, доступной для других. Мысль зарождается обычно в виде тенденций, сначала имеющих лишь несколько намечающихся опорных точек, ещё не вполне оформившихся. От этой мысли, которая ещё больше тенденция и процесс, чем законченное оформившееся образование, переход к мысли, оформленной в слове, совершается в результате часто очень сложной и иногда трудной работы. В процессе этой работы над речевым оформлением мысли работа над речевой формой и над мыслью, которая в ней оформляется, взаимно переходят друг в друга.
Всамой мысли в момент её зарождения в сознании индивида часто переживание её смысла для данного индивида преобладает над оформленным знанием её объективного значения. Сформулировать свою мысль, т. е. выразить её через обобщённые безличные значения языка, по
335.
существу означает как бы перевести её в новый план объективного знания и, соотнеся свою индивидуальную личную мысль с фиксированными в языке формами общественной мысли, прийти к осознанию её объективированного значения.
Как форма и содержание, речь и мышление связаны сложными и часто противоречивыми соотношениями. Речь имеет свою структуру, не совпадающую со структурой мышления: грамматика выражает структуру речи, логика — структуру мышления; они не тожественны. Поскольку в речи отлагаются и запечатлеваются формы мышления той эпохи, когда возникли соответствующие формы речи, эти формы, закрепляясь в речи, неизбежно расходятся с мышлением последующих эпох. Речь архаичнее, чем мысль. Уже в силу этого нельзя непосредственно отожествлять мышление и его формы с речью, сохраняющей в себе архаические формы. Речь вообще имеет свою «технику». Эта «техника» речи связана с логикой мысли, но не тожественна с ней.
Наличие единства и отсутствие тожества между мышлением и речью очень явственно выступает в процессе воспроизведения. Воспроизведение отвлечённых мыслей отливается обычно в словесную форму, и эта словесная форма, в которую первоначально отливается мысль, оказывает, как показал ряд исследований, в том числе и проведённые нашими сотрудниками А. Г. Комм и Э. М. Гуревич, значительное, иногда положительное, иногда — при ошибочности первоначального воспроизведения — тормозящее влияние на запоминание мысли. Вместе с тем оказывается, что запоминание мысли, смыслового содержания в значительной мере независимо от словесной формы. Эксперимент показал, что память на мысли прочнее, чем память на слова, и очень часто бывает так, что мысль сохраняется, а словесная форма, в которую она была первоначально облечена, выпадает и заменяется новой. Бывает и обратно — так, что словесная формулировка сохранилась в памяти, а её смысловое содержание как бы выветрилось; очевидно, речевая словесная форма сама по себе ещё не есть мысль, хотя она и может помочь восстановить её. Эти факты убедительно подтверждают в чисто психологическом плане то положение, что единство мышления и речи не может быть истолковано как их тожество.
Утверждение о несводимости мышления к речи относится не только к внешней, но и к внутренней речи. Встречающееся в литературе отожествление мышления и внутренней речи несостоятельно. Оно, очевидно, исходит из того, что к речи в её отличие от мышления относится только звуковой, фонетический материал. Поэтому там, где, как это имеет место во внутренней речи, звуковой компонент речи отпадает, в ней не усматривают ничего, помимо мыслительного содержания. Это неправильно, потому что специфичность речи вовсе не сводится лишь к наличию в ней звукового материала. Она заключается прежде всего в её грамматической — синтаксической и стилистической — структуре, в её специфической речевой технике. Такую структуру и технику, притом своеобразную, отражающую структуру внешней, громкой речи и вместе с тем отличную от неё, имеет и внутренняя речь. Поэтому и внутренняя речь не сводится к мышлению, и мышление не сводится к ней.
Итак: 1) между речью и мышлением существует не тожество и не разрыв, а единство; это единство диалектическое, включающее различия, заостряющиеся в противоположности; 2) в единстве мышления и речи ведущим является мышление, а не речь, как того хотят формалистические и идеалистические теории, превращающие слово как знак в «производящую причину» мышления; 3) речь и мышление возникают у человека в единстве на основе общественно-трудовой практики.
Единство речи и мышления конкретно осуществляется в различных формах для разных видов речи.
Историческое развитие речи.
Единство речи и мышления раскрывается конкретно в процессе их развития, в котором обнаруживается известная стадиальность в развитии речи, многообразно связанная со стадиальностью в развитии мышления.
Изучение генезиса речи представляет понятные трудности. Большинство теорией происхождения языка строилось умозрительным путём: представляли себе гипотетически человека, ещё не обладающего речью, и на основе аналогии строили гипотезы о том, как могла возникнуть речь. Созданные на основе таких методов теории не могли разрешить проблему генезиса языка. Явно несостоятельны теории, особенно популярные в XVIII в., согласно которым язык — продукт своего рода социального договора: для того чтобы договориться, нужно было уже располагать речью. Так же неприемлема теория инстинктивного происхождения языка: она не в состоянии объяснить того, что отличает речь человека от «речи» животных, т. е. именно того, что
336.
составляет сущность человеческой речи, — её смыслового характера, осознанного отношения к обозначаемому. Значительное распространение получила теория «ономатопоэтического» происхождения языка, прозванная «вау-вау»-теорией (Макс Мюллер): подражательные звукоизображения признаются этой теорией основой языка; в детской речи имеется ряд таких слов («вау-вау», «тик-так», «мяу-мяу» и т. д.); имеются такие слова и в речи взрослых, на всех языках («кукушка» и др.). Но слов таких всё же относительно немного; не они являются основными корнями, от которых исходит словообразование, и, главное, — звуковая речь в принципе строится на основе, отличной от звукоизображения: для речи существенно обозначение, а не изображение предмета; уже в силу этого эта теория не может полностью объяснить речь. Не в меньшей степени это возражение относится к теории, согласно которой речь возникла из эмоциональных восклицаний (междометий), встречающихся во всех языках («ах», «ох», «ух»); они не составляют основной ткани речи, и, главное, — поскольку они просто выразительные звуковые движения, объяснение их происхождения не представляет трудностей, но оно не объясняет речи. Остаётся не объяснённым, как возникает слово, не только выражающее, но обозначающее что-то.
Некоторый интерес представляет теория Нуаре. Согласно этой теории, слова возникают из звуков, которые издаются во время трудового процесса в виде непроизвольных вздохов, вызываемых напряжением при труде; связь, непроизвольно устанавливающаяся у участвующего в трудовом процессе коллектива между действием и теми звуками, которыми они сопровождаются, и образует речь. Признание связи речи с трудом, как коллективной деятельностью, является положительным моментом в теории Нуаре. Но и в ней упускается из виду специфический характер этой связи — отличие сигнификативного отношения от той ассоциативной или рефлекторной связи, из которых исходит Нуаре.
Принципиально иное решение вопроса о происхождении языка дано в высказываниях Маркса и Энгельса и своеобразно разработано Марром. Опираясь на них, мы можем сформулировать следующие положения: 1) Язык — неотрывная составная часть материальной культуры: его генезис и развитие могут быть поняты лишь в связи с общественно-историческим развитием человека, на основе его производственных отношений. 2) Язык не может быть объяснён инстинктивным рефлекторным процессом; он не естественный, а общественный продукт и возникает, лишь преломившись через общественное сознание. 3) Язык человека не может поэтому изучаться исключительно в физиологически-фонетическом плане: необходимо учитывать его смысловую сторону, изучать его нужно в связи с мышлением. При этом и фонетическая сторона речи состоит не из естественных криков, а из фонем — членораздельных звуков, обработанных человеком для выражения смыслового содержания.
Опираясь на исследования, обнаружившие у ряда народов, наряду с звуковой речью, кинетическую, или линейную, ручную, речь (Кэшинг), Марр выдвинул то положение, что генетически первичной была не звуковая, а линейная, кинетическая речь. Жест рукой, эскизно, сокращённо изображающий трудовую операцию, становился знаком, служащим для её обозначения. Связь знака с обозначаемым была здесь наглядной и потому непосредственно доступной примитивному сознанию. Эта речь, сначала непосредственно включавшаяся в трудовой процесс и служившая для его организации, затем выделяется из него.
На основе этой кинетической речи окрепло мышление; тогда лишь стало возможным возникновение звуковой речи со свойственной ей более абстрактной связью между словом и обозначаемым.
Развитие звуковой речи в свою очередь создавало благоприятные предпосылки для дальнейшего развития более отвлечённого мышления; точно так же развитие письменной речи, с одной стороны, предполагало развитие более отвлечённого мышления, а с другой, в свою очередь, создавало для неё предпосылки.
Решение часто дискутируемого вопроса о соотношении речи и мышления, о том, речи или мышлению принадлежит исторический приоритет, предполагает учёт стадиальности в развитии как речи, так и мышления. Развитие речи и мышления включается в единый процесс, в котором причина и следствие постоянно меняются местами. Однако в единстве мышления и речи мышление остаётся определяющим и ведущим.
Развитие языка включает в себя фонетическое его развитие, морфологическое и семантическое.
Вфонетическом развитии языка обнаруживается тенденция перехода к более кратким словам
илёгким звукосочетаниям. «Первоначальный язык, — пишет Иесперсен, — мы должны себе представлять как язык, состоящий в большей части из очень длинных слов, содержащих в избытке трудно произносимые звуки; они скорее пелись, чем говорились». В языке при этом выкристаллизовываются определённые устойчивые фонетические единицы, являющиеся носителями определённых функциональных отношений в смысловой системе речи; это фонемы, в
337.
отличие от звуков не определимые механической суммой своих физических свойств. Многие из их физических свойств оказываются несущественными; фонема определяется теми физическими компонентами, которые стали носителями определённого функционального значения.133
Фонетическое развитие речи, т. е. изменение звуковых комплексов, являющихся носителями смыслового содержания речи, связано с изменением значения этих звуковых комплексов, — с семантическим развитием речи. Фонетическое развитие речи не является, таким образом, чисто физиологическим процессом, а имеет исторический характер.
Морфологическое развитие языка не идёт, как сначала считали, от изолированных элементов через агглютинацию (сращение этих элементов) к флексиям. Основная линия этого развития ведёт от нерасчленённых, синкретически сращённых образований к вычлененным, относительно однозначным составным частям, которые обозначают понятия; их можно свободно соединять по всё более строго определённым правилам.
Выделение в языке константных составных частей, свободно сочетаемых по определённым правилам, подчинено основной тенденции семантического развития содержания речи (см. дальше). Оно служит для всё более адекватного выражения однозначных понятий абстрактной мысли, объединяемых определёнными соотношениями. Развитие речи и мышления совершается в неразрывном единстве; они включены в единство одного процесса.
Морфологическое развитие, как и фонетическое, связано с семантическим развитием языка. Значение слов не остаётся неизменным. Смысловое содержание речи также развивается.
Первобытная речь отличалась полисемантизмом (Марр): слова её были многозначны; множество различных значений одного слова объединялись общей функцией объединяемых в нём предметов. Кинетический язык жестов и мимики служил для дифференциации этих значений от ситуации к ситуации. Диффузность речи на ранних стадиях развития выражалась и в том, что одно
ито же слово в ней обозначало противоположные понятия, как начало и конец, глубокий и высокий
ит. д.
Всемантическом развитии речи, т. е. в развитии значения слов, существенную роль играет перенос старых названий на новые явления по функциональному признаку. Если определённую функцию, в частности хозяйственную, выполнял сначала один предмет, а затем — с развитием производственных отношений — другой, то прежнее название того предмета, который выполнял данную функцию, переносится на новый. Так, например, если в качестве средства передвижения первоначально пользовались собакой, затем оленем и позже лошадью, то тот же термин — по функции перевозки — переносился с собаки на оленя и с него на лошадь; в другом месте тот же термин мог пройти такой ряд: олень — слон — осёл.
Основная линия в семантическом развитии — растущая абстрактность и обобщённость языка. На ранних стадиях развития речь оперирует по преимуществу единичными, наглядными, притом многозначными, от ситуации к ситуации изменяющимися в своём значении словами, в которых индикативная функция слов, сближающая их с указательным жестом, держится на очень неопределённом, бедном и необобщённом содержании. Известно, что у народов, находящихся на ранних стадиях социального и культурного развития, нет слов для обозначения понятий. Так, жители Тасмании имеют обозначения для каждой разновидности австралийской акации, но у них нет слова «дерево»; у зулусов есть слова для обозначения «белой коровы», «бурой коровы» и пр., но нет слова «корова»; у могикан существуют слова для обозначения разрезывания различных предметов, но нет слова «разрезать» вообще. Многие народы имеют различные слова для обозначения серого цвета утки, лошади, шерсти и т. д. и не имеют общего обозначения для соответствующего цвета. Ряд языков не знает слов «брат», «отец», но имеет обозначения для младшего брата, для старшего брата и т. д., точно так же для отца одного, двух, трёх сыновей или дочерей. От ранних конкретных ситуативных слов речь, в связи с развитием мышления, переходила ко всё более обобщённым и абстрактным образованиям.
Ту же тенденцию от частного к обобщённому, абстрактному обнаруживает и развитие письменной речи. Она сказывается очень наглядно уже на раннем идеографическом письме, символизирующем наглядным образом абстрактную идею.
Идеографические знаки индейцев (по К. Дункеру). 1 — вражда; 2 — начало дня; 3 — нет; 4 — еда
133 O. Jespersen, La réalité psychologique des phonèmes», «Journal de Psychologie», 1933, № 1—4, стр. 247 и
cл.
338.