Вопрос 37: «Житие Михаила Клопского» и эволюция житийной традиции в русской литературе XV в.

Михайл Клопский, юродивый, по убедительному предположению академика В. Л. Янина, был сыном Дмитрия Михайловича Волынского-Боброка (героя Куликовской битвы) и Анны Ивановны, дочери великого князя Ивана Красного, сестры Дмитрия Донского. В самом Ж. сын Дмитрия Донского, Константин Дмитриевич, посетивший Клопский Троицкий монастырь (недалеко от Новгорода на р. Веряже) в 1413 г., называет Михаила “своитином”. В Ж. биографических сведений о Михаиле нет, оно представляет собой собрание отдельных кратких повестушек-эпизодов, рассказывающих о необычных поступках и пророчествах юродивого Михаила, неожиданно появившегося в монастыре в 10-х гг. XV в. и подвизавшегося в нем до конца своей жизни. Точной даты смерти Михаила мы не знаем, но можно утверждать, что он умер до 1458 г., так как в Повести о новгородском архиепископе Ионе говорится, что ко времени поставления Ионы на архиепископство (1458) Михаила Клопского уже не было в живых.

В основе Ж. лежат устные легенды-предания о Михаиле, связываемые с различными событиями новгородской и общерусской истории. По-видимому, некоторые из них возникли и, возможно, были зафиксированы еще при жизни юродивого. Но в Ж. есть пророчество, в основе которого лежат события, свершившиеся уже после смерти Михаила. Исторические имена и события этого пророчества являются бесспорными данными для датировки возникновения Ж. как цельного произведения — оно было написано в 1478—1479 гг. В это время создается 1-я редакция Ж., дошедшая до нас в двух вариантах. В 90-х гг. XV в. была написана 2-я редакция памятника, в основе которой лежал протограф этих вариантов.

Первая редакция Ж. отличается полным нарушением в ней канонов житийного жанра. Это собрание отдельных, сюжетно завершенных новелл, объединенных только образом Михаила Клопского. Он таинственно и неожиданно появляется в монастыре, и лишь со временем, по существу, случайно, братия монастыря узнает его имя. Михаил предугадывает приход в монастырь разбойников, обличает и наказывает их; предсказывает игумену монастыря Феодосию, что тот станет новгородским архиепископом, но пробудет в этом сане недолго; по его пророчеству и молитве в год страшной засухи около монастыря открывается “источник воды неисчерпаемый”; пришедшему в монастырь князю Константину Дмитриевичу, который жил в Новгороде в 1419—1420 гг. после ссоры с братом, великим князем московским Василием I Дмитриевичем, он предсказывает примирение с ним; по его пророчеству обидевший монастырь посадник Посахно (лицо историческое) жестоко наказан — его разбивает паралич, и лишь по прошествии длительного времени и после искреннего покаяния посадник по молитве святого выздоравливает; он предсказывает смерть князю Дмитрию Шемяке; он подробно пророчествует новгородским посадникам об ожидающих их и Новгород карах от великого князя московского в 70-х гг. XV в. за их непокорство Москве и т. п. Но, что самое существенное, все эти события, связанные с историческими лицами и фактами, изложены в Ж. как остросюжетные, увлекательные рассказы. Для языка повествований-эпизодов характерно употребление просторечных, разговорных оборотов, диалектных слов, выражений пословичного характера, рифмованных фраз (“Да молвит ему... И он против молвит князю”, “Чему, сынко, имени своего нам не скажешь?”, “Бысть налога на монастырь от посадника”, “А почнете ловити, и яз ловцам вашим велю ногы и руки перебити”, “Святая братья, хлеб, осподо, да соль!”, “То у вас не князь — грязь” и т. д. и т. п.). В идейном отношении Ж. отличают резко выраженные антибоярские тенденции, оно носит промосковскую ориентацию: в памятнике оправдываются все мероприятия московского князя, направленные против новгородского боярства, осуждаются действия всех, кто восстает против великого князя. В этом отношении Ж. следует расценивать как одно из заметных явлений идеологической борьбы конца 70-х гг. XV в.

Во 2-й редакции Ж. еще больше усиливается промосковская направленность памятника. Автор этой редакции делает заимствования из двух житий Пахомия Логофета—“Жития архиепископа Евфимия II” и “Жития Кирилла Белозерского”. Во 2-й редакции появляются цитаты из книг Священного писания, приводятся молитвы святого (в 1-й редакции эти обязательные для житийного жанра компоненты отсутствовали). Значительные изменения претерпел и язык: во 2-й редакции широко употребляются сложные синтаксические конструкции, церковная фразеология, речь украшается многочисленными эпитетами и метафорами. Но во многих случаях сохраняется живая разговорная и диалектная лексика, характерная для первоначального текста произведения.

В 1537 г. боярским сыном Василием Михайловичем Тучковым для Великих Миней Четьих по поручению новгородского архиепископа, будущего митрополита всея Руси, Макария была написана 3-я, Тучковская редакция Ж. В то время, когда Тучков, находясь в Новгороде, писал свою редакцию Ж., происходил мятеж Андрея Старицкого, что нашло отражение в сочинении Тучкова — он усилил направленность Ж. против “межусобных браней” русских князей с великим князем московским. Тучков придал Ж. пышный торжественный характер, и оно приобрело под его пером значение общерусского, а не только новгородского произведения. Оно отвечало всем требованиям агиографического жанра: здесь читаем обширное риторическое вступление, в тексте много риторических отступлений, после рассказа о смерти святого идет многоречивое похвальное слово ему, к единственному посмертному чуду, упоминавшемуся в первых двух редакциях, Тучков добавляет четыре новых чуда. Своеобразный новгородский колорит, сохранявшийся еще и во 2-й редакции, под пером Тучкова пропадает совсем. От первоначальной основы Ж. у Тучкова сохраняется только фабула. Современные Тучкову книжники весьма высоко оценили его труд. Летописец, говоря о том, что и до Тучкова существовало Ж., с пренебрежением отзывается о нем.

Таким образом, в 15 в. происходит эволюция житийной традиции в древнерусской литературе: в начале 15 в. развивается экспрессивно-эмоциональный стиль, риторическо-панегирические тенденции, призванные поставить в пример человека, готового пожертвовать своими интересами на благо народа или государства, а не только православного праведника, соблюдающего христианские догматы; изменяется композиционная структура жития: имеет место небольшое риторическое вступление, биография сокращается, плач об умершем приобретает самостоятельное значение, похвала приобретает определяющее значение. Впервые психологизм входит в обозрение автора: полностью чувства героев не описываются, но они как бы «живут» отдельно от героя, передают атмосферу происходящего.