15. Жанр трагедии в литературе русского классицизма. Трагедии а.П. Сумарокова.

Среди драматургических жанров русской литературы XVIII века одно из ведущих мест занимал жанр классицистической трагедии. Тут молодая отечественная драматургия наиболее отчетливо утвердила воспринятые на национальной почве новые нормы европейской театральной культуры, которые отныне стали определять художественные запросы русского общества в области театра. В центре идейного содержания русской трагедии всегда будет стоять проблема нравственной ответственности индивидуума (будь то монарх или подданные) в выполнении своего долга перед обществом. Для XVIII века, прошедшего под знаком утверждения приоритета сословно-монархической государственности, идейная коллизия, основанная на столкновении интересов самоутверждающейся личности с идеалами надличностного общественного начала, приобретала повышенную эстетическую злободневность.

Зарождение национальной драматургии на профессиональной основе произошло в первой половине XVIII века и было связано с увеличением роли театра в общественной жизни страны. Отсутствие устойчивого предшествующего опыта в области жанров трагедии и комедии позволяло русским авторам более свободно вырабатывать собственные традиции исходя из общественно-идеологических потребностей своего времени. Всего нагляднее это проявилось в творчестве основоположника профессиональной отечественной драматургии, создателя первых образцов жанра классицистической трагедии на русской почве А. П. Сумарокова. Он первый ввел этот жанр в русскую литературу. Восхищенные современники называли его «северным Расином». Всего им написано девять трагедий. Трагедии Сумарокова представляют собой своеобразную школу гражданских добродетелей, рассчитанную не только на рядовых дворян, но и на монархов. В этом — одна из причин недоброжелательного отношения к драматургу Екатерины II.

Если говорить о конкретных источниках, из которых Сумароков мог черпать сведения о драматургической системе и сценических принципах высокой трагедии классицизма, то таковыми были спектакли гастролировавших в России в 1730—1740-е годы иностранных трупп. Трагедии Расина и Вольтера русские зрители могли видеть в постановках французской труппы под руководством Ж. Сериньи, прибывшей в Петербург в 1742 году и находившейся тут свыше 10 лет. Современники Сумарокова имели возможность познакомиться и с драматургическими образцами немецкого классицизма, в частности, с трагедией И.-Х. Готшеда «Умирающий Катон», которую представляла в Петербурге в 1740-е годы труппа Каролины Нейбер.

Всего Сумароковым было создано девять трагедий, и на протяжении второй половины XVIII века они составляли, по существу, основу национального трагедийного репертуара. Сумароков ввел в России общую схему классицистической трагедии: обязательное пятиактное строение пьес, подчеркнуто героическую трактовку характеров, патетику речей персонажей, «правдоподобие» в выражении страстей. Пьесы Сумарокова были написаны шестистопным ямбом. В своем стихотворном теоретическом трактате «Епистола о стихотворстве» 1747 года он выделил, вслед за Буало, требования знаменитых трех единств, которые обязаны были соблюдать авторы в жанре трагедии— единства действия, времени и места.

Однако Сумароков в то же время в ряде моментов отступил от жанрового канона. Структуре его трагедий была свойственна экономность и простота. Сумароковская трагедия имела минимальное число персонажей. В ней зачастую не было наперсников — этой обязательной фигуры в трагедиях Расина, где они обеспечивали психологическую мотивировку самовыражения центральных персонажей, открытого излияния страстей. Понимание Сумароковым сущности трагического конфликта делало ненужным присутствие подобных персонажей. Не случайно развязка во многих его трагедиях зрелого периода носит счастливый характер.

В центре содержания французской классицистической трагедии XVII века стояла проблема самоутверждения личности. Идея власти рока над смертными, лежавшая в основе античной трагедии, наполнялась новым содержанием. Конфликт приобретал вполне земное обоснование, на пути достижения человеком счастья вставали препятствия, вытекавшие из обязательств, предписываемых личности ее общественным положением. В итоге источник гнетущих человека сил мыслился как в противостоящих ему обстоятельствах, так и в нем самом. Путь самоутверждения личности в трагедии классицизма представал как борьба со страстями. Человек— творец собственной судьбы, оказывался трагически бессильным перед лицом неподвластной ему стихии собственного «я». Так подвергались своеобразному испытанию завещанные эпохой Возрождения представления о свободе человеческой личности.

Россия не переживала эпохи Возрождения в тех развитых формах, какими был отмечен этот процесс в Европе XV—XVI веков, и те представления о самоценности индивидуума, которые для европейской культуры были естественны и органичны, к русским условиям XVIII века оказывались неприменимы. Проблема самоутверждения личности через ее трагическую гибель приобретала в сознании деятелей русской культуры XVIII века совершенно иную трактовку, нежели в театре французского классицизма. Ценность личности в социальной практике России этого столетия измерялась степенью ее включенности в структуру сословно-монархической государственности. И самоутверждение личности не мыслилось вне служения интересам государства.

Трагедия «Хорев»

Первая трагедия Сумарокова «Хорев» была выдержана в правилах классицизма, и именно она положила начало в России новой сценической системе, которая должна была соответствовать уровню европейской театральной культуры. Возникновению нового театра и успеху его у зрителей способствовало завершение к этому времени благодаря усилиям В. К. Тредиаковского и М. В. Ломоносова реформы русского стихосложения, а также относительное упорядочение норм литературного русского языка.

Краткий пересказ:

Действие происходит в конце VI — начале VII в., в то время, когда на Руси правит Кий, и власть его прочна и неоспорима.

Шестнадцать лет назад Кий сверг с престола Завлоха, киевского князя, чтобы воцариться на его месте. В том сражении были убиты сыновья Завлоха, а сам побеждённый князь вынужден был поспешно убежать с оставшимся воинством в степи. Его супруга, услышав, что победоносный Кий уже в городских воротах, а она, потерявшая детей, осуждена на разлуку с любимым мужем, поцеловала на прощанье свою годовалую дочь Оснельду и покончила с собой. Малютку Оснельду Кий взял в плен. Оснельда ненавидит Кия, но влюбляется в его брата Хорева. Однажды Оснельдина мамка Асграда приносит княжне счастливую весть: Завлох, подойдя со своим войском к стенам Киева, требует дочь, и Кий, не желая кровопролития, соглашается отпустить Оснельду… Оснельда не рада этому, потому что не хочет расставаться с Хоревов и признается в этом. Разрываясь между дочерним долгом и любовью, она уже не знает, веселиться ей или грустить. В таком состоянии духа застаёт её Хорев. Он приходит попрощаться с Оснельдой и, в очередной раз изъявив ей свою любовь, умоляет хотя бы в последний день ответить, нашло ли его чувство отклик в её душе. Девушка признаётся в ответном чувстве, но тут же просит Хорева забыть её — ведь Оснельда должна навсегда покинуть Киев. Юноша упрашивает её остаться и стать его женой, однако та помнит о своём дочернем долге: как может она выйти замуж за брата Кия? Хорев возражает: «А если твой отец позволит нам сие?..». Окрылённые этой надеждой, влюблённые решают послать Завлоху письмо и испросить разрешения на брак, который опять восславит род Завлоха и миром окончит давнюю рознь. К несчастью, Сталверх, первый Киев боярин, подслушав окончание разговора между влюблёнными, ошибочно заключает, что Хорев при содействии Завлоха хочет сам занять престол в Киеве, и предупреждает об этом Кия. Кий не может поверить, что его брат, его наследник, которого он любит как сына, способен на измену. Чтобы испытать верность Хорева, он вызывает брата и приказывает тому собрать воинов и идти против Завлоха. Хорев возражает: зачем сражаться и проливать кровь, если можно кончить дело миром, просто отдав Оснельду отцу? Но если таково веление брата, он, Хорев, без рассуждений пойдёт на битву и вернётся с головой Завлоха. Кий успокаивается: Хорев не изменник. Услышав глас труб, сзывающих полки на брань, Оснельда понимает, что отцу её не отдадут. Проливая слёзы, девушка посылает Астраду умолять Кия о милосердии. Но Кий не внемлет её мольбам. А Хорев уже собирает воинство... Рушатся все надежды. Поэтому неудивительно, что, когда Хорев приходит к Оснельде, она обрушивает на него поток упрёков. Юноша оправдывается: уклониться от приказа значит навлечь на себя бесчестие, а снести это Хорев не может — лучше смерть. Княжна умоляет любимого хотя бы пощадить её отца и пролить в сражении как можно меньше крови. Но оба ещё надеются, что от Завлоха придёт известие, сулящее конец раздору. В своём письме Завлох запрещает дочери любить Хорева. Оснельда решает покончить с собой, но Астрада в последнюю минуту успевает отнять кинжал у своей воспитанницы. Начинается осада города. Хорев возглавляет войско и творит чудеса храбрости. Однако Сталверх не отказывается от своих подозрений. Он рассказывает Кию, что, по его сведениям, один из бывших Завлоховых подданных был освобождён из плена Велькаром, наперсником Хорева, и отправлен в стан врага, после чего возвращён обратно. Кий требует, чтобы ему представили свидетелей, и боярин приводит стража темниц, который говорит, что пленника от него увели якобы к государю, и стража городских ворот, свидетельствующего, что пропустил к Завлоху пленника будто бы с письмом от Кия. А так как Кий ещё сомневается, Сталверх вызывает самого невольника. Кий обещает ему свободу, если он скажет правду, и пленник признаётся, что Велькар привёл его к Оснельде, которая просила отнести отцу грамоту; он исполнил это и принёс ответ Завлоха, а что было в тех письмах, он не знает. Невольника освобождают. Последние сомнения Кия рассеяны. Разгневанный, он восклицает: «Да не низвергнусь в ад Хоревовым рабом», решив убить себя прежде, чем это сделает брат, но до того погубив виновницу всех бед Оснельду. Представленная пред очи Кия, Оснельда не хочет оправдываться и просить милости — она готова принять казнь. Княжна только горячо убеждает государя, что Хорев невиновен, и, чтобы доказать это, открывает Кию, какую переписку она в действительности вела со своим отцом. Кий говорит, что поверит ей, если она представит ему письмо Завлоха, но Оснельда не может это сделать — ведь она разорвала грамоту. Тогда Кий, давя в себе жалость, которую он против воли испытывает к девушке, приказывает Сталверху отнести ей кубок с ядом. Однако вскоре прибывший Велькар приносит весть о победе над врагом и отдаёт Кию меч Завлоха, взятого Хорёвом в плен. Получив такое неопровержимое доказательство верности брата, царь немедленно велит одному из воинов бежать к Оснельде и освободить её, он теперь согласен даже на свадьбу девушки с Хорёвом. Но, к несчастью, приказ опаздывает: княжна уже мертва. Тем временем Хорев великодушно предлагает побеждённому Завлоху забыть прошлое и заключить союз, и тот, тронутый благородством врага, соглашается стать его другом и отдать за него дочь. Услышав это, Кий ещё больше ужасается собственной ошибке. Тут же приходит известие, что Сталверх, поняв, как страшно он оклеветал невинную девушку, покончил с собой, кинувшись в Днепр. В отчаянии Кий публично признаётся в содеянном им убийстве и умоляет брата подвергнуть его справедливой каре. Но у Хорева нет мысли убить брата или лишить его престола — ведь ни этим, ни слезами всё равно не вернёшь навек потерянной возлюбленной. Юноша просит Кия вернуть свободу Завлоху и отпустить его с войском из города, а Завлоха — взять с собой тело Оснельды, достойно похоронить и написать над гробом: «Девица, коей прах в сём месте почивает, /И в аде со своим Хорёвом пребывает, / Которого она любила в жизни сей, — / Хорев, ея лишась, последовал за ней!» С этими словами Хорев закалывает себя кинжалом.

Мы наблюдаем раздвоенность композиционной структуры. В пьесе два конфликта. В поступках пылких молодых влюбленных, Хорева и Оснельды, нарушающих свой сословный родственный долг, и должно на первый взгляд заключаться противоречие, положенное в основу драматического действия: противоречие между долгом, определяемым общественным положением личности, и между неподвластными разуму любовным чувством. Но не этот конфликт приводит действие пьесы к трагической развязке. Драматический финал порожден поступками монарха, забывающего о своем долге перед подданными. Несоответствие действий монарха облику истинно добродетельного правителя и составляет источник конфликта.

Центральным персонажем трагедии является монарх Кий, поверивший наговорам злодея, боярина Сталверха. Идейный пафос трагедии сводится к предостережению монархов против слепого следования советам злодеев и льстецов, стоящих у трона. В лице Сталверха воплощены те силы, с которыми должен бороться монарх и которым истинный глава государства не должен позволять овладеть собой.

Хорев – долг/чувство

Оснельда – долг/чувство

Кий – сохранить власть/любовь к близким – не может действовать разумно, тк верит в нереальный обман. Сумароков: настоящий долг Кия – разобраться в ситуации, главная тема: как правитель встаёт на ошибочный путь? (преобладание эмоционального над рациональным)

Таким образом, центр идейной проблематики первой трагедии Сумарокова сосредоточен не столько на коллизии, вытекающей из борьбы между долгом и страстью в душах влюбленных, сколько на коллизии нарушения своего долга монархом. Это помогает понять политико-дидактическую сущность трактовки Сумароковым в «Хореве» трагического конфликта. Но это же объясняет и раздвоенность действия трагедии, приводящую к наличию в пьесе двух конфликтов. Подобным же недостатком страдала и вторая трагедия Сумарокова «Гамлет» (1748), являвшаяся вольной переработкой пьесы Шекспира. (долг по отношению к памяти отца/любовное чувство)

«Синав и Трувор»

Суперкраткий пересказ «Синава и Трувора»: Глав. герои: Синав — князь Российский, Трувор — брат его, Гостомысл — богатый дворянин, Ильмена — дочь его.

Трувор и Ильмена любят друг друга, а Гостомысл собирается выдать последнюю за Синава, князя, о чём объявляет дочери. Та в отчаянии просит Синава отложить свадьбу на 3 дня, и он соглашается. Трувор, прослышав об этом, приходит и укоряет в неверности Ильмену, а та клянётся, что сразу после бракосочетания убьёт себя. Трувор обещает попытаться превозмочь своё любовное чувство. Через три дня, сразу после свадьбы к Ильмене, говорящей Гостомыслу, что она только ради любви к отцу вышла за Синава, является вестник, который сообщает, что Трувор, которого брат «на всякий пожарный» выслал «по делам», проезжая мимо озера Ильмень, сошёл с повозки, произнёс патетический любовный монолог и воткнул меч в сердце. Ильмена плачет, но, не смея ругаться на отца, закалывается. Появляется Синав, знающий пока только о смерти Трувора, он скорбит, однако Гостомысл «радует» его известием, что теперь и невеста княжеская тоже мертва. Синав в ужасе пытается заколоться, говорит, что теперь его все будут считать тираном, но Гостомысл и слуги князя отнимают оружие, решают, что он должен оставаться и править.

В трагедии «Синав и Трувор» (1750) Сумароков устраняет раздвоенность драматического действия. Перипетии борьбы долга и страсти в душе юных влюбленных, Трувора и Ильмены, противостоящих правителю Новгорода, Синаву, не выливаются здесь в самостоятельную сюжетную коллизию. Претендующий на Ильмену Синав осуществляет свои законные права, ибо девушка была обещана ему в жены как спасителю Новгорода самим Гостомыслом, отцом Ильмены. Трагизм ситуации состоит в том, что законность юридическая вступает в противоречие с законами естественного права личности на свободу чувства. И осуществление Синавом своих притязаний на Ильмену приводит монарха к насилию и к трагической гибели, сначала Трувора, а затем и Ильмены. Тем самым конфликт между Синавом и любовниками является отражением более глубокого конфликта, раскрывающего вновь не столько нравственно-психологическую, сколько политико-дидактическую основу драматической коллизии пьесы: подчиняясь страстям, монарх становится источником бед и страданий людей, а тем самым— тираном. Пьеса учит: долг монарха несовместим с подчинением страсти.

Ильмена – долг по отношен к отцу/любовь к Трувору

Трувор – старший брат/любовь к Ильмене

Несомненной удачей Сумарокова в данной трагедии следует считать диалектический подход к раскрытию образа Синава, не сознающего преступности своих действий. Ведь Гостомысл действительно обещал ему свою дочь. И будучи виновником смерти подданных, Синав не только тиран, но объективно и жертва своей страсти. И с этой точки зрения образ его также глубоко трагичен.

Пьеса стала итогом начального этапа становления жанра трагедии в творчестве драматурга. Вскоре Сумароков создает пьесы — «Артистона» (1750) и «Семира» (1751), в которых специфика жанрового канона сумароковской трагедии приобретает свою структурную законченность.

Драматический конфликт в этих трагедиях также строится на столкновении воли монарха с интересами подданных. Но в зависимости от того, в какой мере действия властителя отвечают идеалу гуманного монарха, намечаются разные варианты воплощения конфликта.

Характерной особенностью зрелых трагедий Сумарокова является их насыщенность политическими аллюзиями. Выполнение этой функции связывается с появлением в трагедиях особого персонажа — мудрого резонера, который поучает монархов, разъясняет им их обязанности, при этом прокламируя политические идеалы драматурга. В «Синаве и Труворе» это мудрый отец Ильмены, вельможа Гостомысл. В его речах, обращенных к дочери, есть тот же учительный пафос, который был свойствен похвальным одам Сумарокова, посвященным царствовавшей Елизавете Петровне.

Упоминание «отца», умевшего оградить трон нужными людьми, для зрителя середины XVIII века, учитывая кто был отцом Елизаветы Петровны, наполнялось в контексте дидактической направленности трагедии дополнительным смыслом.

Историческая трагедия «Дмитрий самозванец»

Итоговым произведением Сумарокова в жанре трагедии стала пьеса «Димитрий Самозванец», представленная на сцене придворного театра в Петербурге в феврале 1771 года.

Краткий пересказ:

С тех пор как Димитрий обманом занял российский трон, он совершил немало злодейств: сослал и казнил множество ни в чём не повинных людей, разорил страну, превратил Москву в темницу для бояр. Но в 1606 г. его тирания достигает предела. Он хочет обратить россиян во лживую католическую веру и, более того, отдать весь народ под иго полякам. Тщетно наперсник царя Пармен обращается к Димитрию с увещеваниями: царь ни в чём не раскаивается. «Российский я народ с престола презираю / И власть тиранскую неволей простираю», — заявляет он наперснику. Единственное, что заставляет его страдать, — это любовь к Ксении, дочери боярина Шуйского. Впрочем, Димитрий собирается скоро добиться обладания любимой, невзирая на то, что уже женат; супругу можно отравить. Услышав это страшное признание, Пармен решает оберегать жену царя. Тут приходит начальник стражи с сообщением, что народ волнуется и что кое-кто даже отваживается прямо говорить: нынешний государь не царский сын, а беглый монах Отрепьев, самозванец. «Мятеж — от Шуйского», — догадывается Димитрий и требует, чтобы Шуйского с Ксенией привели к нему. Шуйский уверяет царя в том, что и народ, и сам он, Шуйский, любят Димитрия и послушны его воле. Тогда в доказательство покорности самозванец велит отдать за себя Ксению. Но девушка гордо отказывает ему: даже угроза смерти не может заставить её забыть своего жениха Георгия. Шуйский обещает царю переменить мысли дочери.

Как только Ксения остаётся наедине с отцом, тот открывает ей, что намерен вскоре свергнуть тирана с престола; но до времени нужно молчать и таиться. Шуйский просит дочь притвориться покорною Димитрию. Ксения и затем Георгий соглашаются на обман во имя блага отечества. Однако когда Димитрий, поверив их лжи, начинает издеваться над соперником («Исчезни, мелкая царю на жертву тварь!»), Георгий возмущается и, хотя Ксения пытается его удержать, в лицо называет самозванца убийцей и тираном. Когда же Димитрий приказывает увести Георгия в темницу, Ксения тоже перестаёт сдерживать себя. Разгневанный царь сулит смерть им обоим, но вовремя подоспевший Шуйский смягчает его и заверяет, что Ксения больше не будет противиться. Он даже берёт у Димитрия перстень, чтобы передать его дочери в залог монаршей любви. Внушая царю мысль, что он — верная подпора трона, Шуйский берётся также успокоить народные волнения, вызванные заточением Георгия в оковы. Самозванец не возражает, но одновременно отдаёт распоряжение умножить свою стражу. Димитрий и сам понимает, что своей кровожадностью восстанавливает против себя подданных и приближает конец своего царствования, но ничего не может с собой поделать. Благодаря вмешательству Пармена, Димитрий освобождает Георгия. В разговоре с Шуйским Пармен говорит: «Пускай Отрепьев он, но и среди обмана, / Коль он достойный царь, достоин царска сана. / Но пользует ли нам высокий сан един? / Пускай Димитрий сей монарха росска сын, / Да если качества в нём оного не видим, / Так мы монаршу кровь достойно ненавидим, / Не находя в себе к отцу любови чад...» и прибавляет, что остался бы верен царю, если бы тот был истинным отцом народа. Однако Шуйский не уверен в чувствах Димитриева наперсника и потому не открывает ему своих мыслей. Ксения и Георгий обещают Шуйскому отныне терпеть все ругательства самозванца и не выдавать себя. Влюблённые снова и снова клянутся в том, что будут принадлежать только друг другу. «И если я с тобой не буду сопряженна, / С тобою буду я во гробе положенна», — говорит Ксения. И молодой человек не уступает ей в благородстве, нежности и возвышенности чувств. На этот раз их обман увенчивается успехом. Хотя лица у них бледнеют и на глазах появляются слёзы, оба твёрдо говорят Димитрию, что стремятся к преодолению любви. Царю радостно смотреть на их страдания, ему нравится, что подданные в совершенной его власти: «...мне покорствуя, любви моей ищи... / А ежели не так, страшись и трепещи!» — поучает он Ксению. Внезапно начальник стражи приносит весть, что и дворянство, и народ ожесточаются и, по-видимому, нынешняя ночь станет ночью измены. Димитрий немедленно зовёт к себе Пармена. Ксения пытается заступиться за зачинщиков бунта — своего отца и возлюбленного, но напрасно. И напрасно наперсник указывает царю путь к спасению — раскаяние и милосердие. Нрав Димитрия противится добродетели, у него на уме лишь новые злодейства. Пармен получает приказ казнить бояр. Когда Шуйскому и Георгию объявляют, что они осуждены на казнь, оба готовы гордо и без робости принять смерть; Шуйский просит только о том, чтобы ему разрешили проститься с дочерью. Самозванец соглашается, поскольку знает, что тем самым умножит их мучения. Ксению приводят. Отец и жених трогательно прощаются с ней. Девушка, лишающаяся всего, что составляло её счастье, в отчаянии просит ударить её мечом... Но Пармен уже хочет увести бояр в темницу. Ксения кидается к Пармену, спрашивая, неужели он «жалостный свой нрав на зверство пременил?». Тот ничего не отвечает на мольбы несчастной, но воссылает на небеса молитвы, чтобы исполнилась его мечта о свержении тирана. Ночью Димитрия будит звон колокола, и самозванец понимает, что начался народный бунт. Объятый ужасом, он чувствует, что против него ополчились и люди, и небо, что ему нигде нет спасения. Димитрий то требует от немногочисленной оставшейся в живых стражи одолеть толпу народа, окружившую царский дом, то заклинает не оставлять его, то помышляет о бегстве... Но даже сейчас его страшит не приближающаяся смерть, а то, что он умрёт, не отомстив своим врагам. Обуявшую его ярость он обращает на Ксению: «Любовница и дочь предателей моих! / Когда они спаслись, так ты умри за них!». Воины, возглавляемые Георгием и Шуйским, врываются в царские палаты как раз в тот момент, когда самозванец заносит над Ксенией кинжал. И возлюбленный, и отец рады были бы умереть вместо неё. А Димитрий согласен даровать девушке жизнь лишь при одном условии — если ему вернут власть и корону. Шуйский вынужден сказать: «За град отеческий вкушай, княжна, смерть люту!». Георгий кидается на злодея, уже зная, что не успеет... Димитрий устремляется заколоть Ксению... Но в это мгновение Пармен с обнажённым мечом вырывает девушку из рук самозванца. С последним проклятием на устах Димитрий пронзает кинжалом собственную грудь и умирает.

Это первая и единственная трагедия Сумарокова, сюжет которой был основан на подлинных исторических событиях. Главный герой пьесы — Лжедимитрий, незаконно занявший русский престол при поддержке поляков в 1605 году. Выбор подобного сюжета давал Сумарокову возможность для постановки в трагедии серьезных злободневных проблем, таких, например, как проблема престолонаследования, зависимости власти монарха от воли подданных и др. Но в центре внимания драматурга остается по-прежнему вопрос о долге и ответственности государя. Право монарха на занятие престола Сумароков ставит в зависимость от его моральных качеств. Династические соображения отступают на второй план. Так, в ответ на реплику лукавого князя Шуйского о том, что «Димитрия на трон взвела его порода», следует возражение мудрого и бескорыстного Пармена (резонер).

Учитывая обстоятельства, сопутствовавшие пребыванию (юридически незаконному) на русском престоле Екатерины II, подобное обсуждение на сцене династических проблем конечно же наполнялось аллюзионным смыслом. Главный предмет обличения для Сумарокова в трагедии — неограниченный деспотизм монарха, подменяющего закон личным произволом. Димитрий презирает веру и обычаи управляемого им народа, он подвергает преследованию русских бояр, ссылая одних и казня других. Жестокость и своеволие движут поступками Димитрия.

Сумароков постоянно усиливает мотив грозной кары, ожидающей Димитрия за его преступления. Обреченность тирана ощущается в известиях о волнении народа, о шаткости трона напоминает Димитрию Пармен. Против самозванца готовится восстание во главе с отцом Ксении, князем Шуйским. Конфликт, обозначенный уже в самом начале пьесы как следствие тирании, разрешается восстанием против тирана. Чуждый угрызений совести, отторгнутый всеми и ненавидимый народом, Димитрий кончает жизнь самоубийством.

Художественное своеобразие сумароковских трагедий неразрывно связано с тем, что сюжеты их строятся в основном на материале древней отечественной истории. Для Сумарокова это имело принципиальное значение. Смысл его постоянного обращения к сюжетам древнерусской истории объясняется общим подъемом национального самосознания, стремлением деятелей русской культуры утвердить значение собственных исторических традиций. Благодаря во многом Сумарокову, в искусстве русского классицизма эпоха Киевской Руси стала своеобразным эквивалентом античности. Это еще раз свидетельствует, что приобщение к достижениям европейской культуры в этот период не означало разрыва с историческим прошлым, а, наоборот, по-своему стимулировало утверждение самобытных начал.