40. Система именных форм глагола в древнерусских памятниках. История причастий в русском языке.

Глагольная категория лица по своей функции соотносится с именной категорией рода. Грамматический род указывает на предметное различие субъектов и объектов, лицо — на процессуальное их различие: опредмеченное с о с т о я н и е и направленное на развитие д е йс т в и е. Исторически образование рода и лица схожи. Они образованы присоединением к корню слова распространителей: гласных — у категории рода, согласных — у категории лица. Функционально развитие рода и лица протекало параллельно в том смысле, что «третий лишний» в оппозициях по роду и числу постоянно преобразовывал свои формы или на какое-то время становился формально не существующим. В оппозиции по роду — средний род, в оппозиции по лицу — 3-е л. Морфологически выраженное противопоставление по роду и лицу создавалось в результате переразложения основ (на фонетических основаниях) и семантического расхождения имен или глаголов в опре деленных синтаксических контекстах (различные принципы согласования).

Развитие категории времени привело к согласованию по роду в сфере прош. вр. и по лицу в сфере наст.–буд. вр. Рассматривая категории имени и глагола, мы убедились, что соответствие рода лицу не является полным и проявляется в момент речи; диалог требует большей вариации оттенков в обозначении действий и состояний, которые совместно представляют имя и глагол. Те категории глагола, которые не имеют различий по лицу, являлись промежуточными между именем и глаголом (как глайды — между гласными и согласными) или были образованы в то время, когда такое противопоставление оказывалось несущественным.

Индоевропейское глагольное причастие с суффиксом -nt- обозначало признак действия в отношении к субъекту и безотносительно ко времени (среднего залога). Впоследствии возникало глагольное прилагательное с суффиксом -(u)s-, которое обозначало результат действия (перфектное значение) и потому стало восприниматься как форма прош. вр. Связь с глагольными основами наст. вр. у прилагательных с суффиксом -nt- и с основами прош. вр. у прилагательных с суффиксом -(u)s- ощущалась постоянно, и славянские причастия действительного залога типа действующий и действовавший сохранились до сих пор, причем в результате расширения формы до полной (местоименной) они воссоздали свой древнейший признак о п р е д е л е н н о с т и п р и з н а к а, а н е к а ч е с т в а д е й с т в и я; последнее значение сохранилось у кратких форм, ныне ставших деепричастиями (действуя). Все славянские причастия восходят к индоевропейским, представленным в нерасчлененности залога и времени, одновременно и причастия, и прилагательные. Перфектное значение всех причастий прош. вр. сохраняется не только в составе древнерусских перфектных времен, но еще и сегодня в диалектных отпричастных перфективах типа она ушодши, он выпимши, у них идено, сделанось и т. д. Вневременное значение древних причастий определяется по их функции в тексте. Например, местоименные действительные причастия наст. вр., образованные от предельных (приставочных) глаголов, явно соотносятся с буд. вр.: всякъ прочитаяи сию грамоту — да слушаеть его! (каждый прочитающий). Традиционно причастия в древнерусском языке обозначали качество, возникающее вне временной его характеристики; формальное различие по времени (настоящее — прошедшее) показывало внутренний признак самого действия (скорее вид, а не время), отсутствие категории лица, отсылающей к деятелю, подтверждает, что у причастия не было признака времени. Причастие представляет признак состояния, полученный в результате какого-то действия, т. е. имеет перфектное значение. В древнерусском языке и действительные, и страдательные причастия могли образовываться от любого, в том числе и среднего, залога; ср. формы типа идено, гуляно, при бѣженъ. Причастий буд. вр. в славянском не было. К таковым относят действительное бышящее, но оно образовано от основы инфинитива и представляет одну из многих форм этого глагола в прош. вр. Пять причастных форм древнеславянского языка в речи и в тексте представляли своего рода синкретически данный предикатив, который в различных проекциях обозначения служил для «схватывания ускользающего» из внимания признака, еще не отлитого в законченные формы личного глагола. По точному определению А. А. Потебни, причастие — это «зачаточное предложение». Оно может заменить и глагол, и прилагательное в составе сказуемого. Действительные причастия наст. вр. образовывались с помощью суффикса *-ont- от основы наст. вр. и в своей краткой форме склонялись как имена с основой на согласный. В результате переразложения основ в славянском они получили суффикс -ent-/-ont: nes-o-nt, т. е. несчь; znaj-o-nt > znaj-e-nt, т. е. значь (ст.-сл. несщь, знащь). У глаголов 4-го класса фонетические изменения дали суффикс -ащ-/-ящ-.

Сложный случай представляет форма им. п. мужского рода. Исконный суффикс *onts давал бы носовой гласный (он сохранился в полных формах старославянского типа живи), но в результате неясных преобразований старославянский язык получил формы типа живы, несы, а древнерусский — жива, неса. Уже рукописи XI в. дают примеры типа мога, зова, река, жива, саи (полная форма от са, старославянского сы) вместо старославянских могы, зовы, рекы, живы и т. д. Особая активность форм им. п. важна для обсуждения вопроса об образовании деепричастий. В Лавр. причастий им. п. ед. ч. на -ы всего 10, тогда как причастия на -а встретились 143, а причастия на -я — 547 раз. Причем в Суздальской летописи по этому списку форм на -ы нет совсем, а форм на -а — 75. В Синод. причастий соответственно на -ы — 14, на -а — 42 и на -я — 185. Распределение материала по записям показывает, что формы от основ 1-го класса блюда, возма, жива, зова, ида, мога, пойма, принеса, река, сверга, сѣка, жьда, изма, трясася и др. распространены с самого конца XI в. до начала XIII в. В АЕ 1092 подобных форм нет вовсе, а в новгородских служебных Минеях конца XI в. с датами (1097 г. и др.) они имеются (зова, жива и др.). С начала XIV в. известны фонетически измененные русские формы типа идя, ведя (1300 г.), повергя (1305 г.), зовя (1311 г.), ркя (двинская грамота XIV в.), даже в Лавр. рекя, грядя, в Синод. идя, рекя, ждя, в двинских грамотах XV в. могя, ркя и т. д. В списках «Повести временных лет» XV в. рядом возможны формы пойма и поймя, блюда и блюдя (Радз. ХV). В списках «Моления» Даниила Заточника ида и будя и т. д. Мягкое окончание эти формы получили по аналогии с основами 3-го и 4-го классов. Длительное сохранение старых форм свидетельствуется пословицами, записанными в XVII в.: хто ково смога, то тово и в рага (‘на рога’). Исходная амбивалентность причастных форм, одновременно связанных и с глаголом (по основам), и с именем (по категориям), привела к тому, что при расхождении форм на краткие и полные (местоименные, о п р е д е л е н н ы е), краткие причастия, как и прилагательные в то же время, адвербиализировались, сохранив тем самым глагольные признаки и сближаясь по функции с наречиями, а полные причастия претерпевали адъективацию, становясь прилагательными. Внеличное и вневременное, но а к т и в н о е качество, выраженное причастными формами, привело их полные формы к совпадению с прилагательными. Все древнейшие причастия имеют параллельные адъективные формы. Действительные причастия наст. вр. образовались от основ на -о/-е, а не от вторичных на -i, поэтому полученные на их основе прилагательные сохранили старые суффиксы; ср.: гремучий, кипучий, летучий, липучий, свистучий, трескучий, шипучий при возможных также гремячий, шипячий и под. Все они, напомним, от основ среднего залога и отличаются от новых русских причастий типа бѣжачий, бѣгаючий, висячий, лежачий, ходячий, хотя и они в устойчивых сочетаниях могли переходить в статус прилагательных; ср. словесные формулы падучая болезнь, сидячие бояре, ходячий рубль и т. д. Позднее, в результате стилистического отталкивания от церковнославянских форм на -ущ-/-ющ-, образовалось типичное для литературного языка противопоставление по признаку «идеальное качество : конкретное проявление (его)» в корреляции блестящий — блескучий, гремящий — гремучий, дремлющий — дремучий, летящий — летучий, могущий — могучий и пр., даже горячий — горючий, летячий — летучий одинаково с русским суффиксом. У глаголов состояния 4-го класса они образованы от разных основ (ср.: горѣ-ти и гори-ти). Действительные причастия прош. вр. в славянском также поразному преобразовали исконный суффикс; ср. глаголы 1-го и 3-го классов *nes-us после согласного несъ, a *zna-us после гласного — знавъ. От глаголов 2-го класса причастие образовалось на аористной основе: тип двигъ = аористу двигъ и тип минувъ = аористу минухъ. Глагол идти (*ei-) по своему значению не имел перфекта, и потому причастие для него было образовано от глагола ходити (на другой ступени чередования гласных и, следовательно, с результатом палатализации) — шьдъ. Глаголы 4-го класса имели варианты типа сътворь (архаический) и сътворивъ (старославянский и древнерусский). Архаическая форма образовалась правильно: *rodi-us → *rodj-is → рождь, так же хваль, плождь и под. В старославянских источниках тип хваль преобладает. В древнерусских летописных текстах происходила стилистическая нейтрализация старых и новых форм, поскольку их употребление зависело от контекста и традиционной формульности. Например, в евангельском тексте старых редакций формы купль, оставль, прѣломль, вкушь и др. сохранялись (Е 1283). Новая форма на -ивъ представляет собой восстановленную чистую основу инфинитива у формы прош. вр.; это знак того, что данные причастия были актуальны в системе. В результате уже в древнейших русских памятниках устраняется чередование форм плодивъ/плождь; ср. в рукописях XI в.: обогатьша вместо обогащьша в ПМ ХI, расплодь вместо распложь в МД ХI и под. Та же тенденция намечается и у глаголов других классов — 2-го (двигъ — двигнувъ) и 5-го (дадъ — давъ). Из аналогичных расхождений между старыми и новыми формами можно указать на колебания (уже в XI в.) възьмъ — възявъ (явъ за руку), начьнъ — начавъ, кльнъ — клявъ, также ѣдъ — поѣдавъ, сѣдъ — сѣдѣвъ и пр. В «Повести временных лет» по Лавр. в составе сказуемого использовано 86% причастий типа хваливъ и только 4% типа хваль. Но в традиционных формулах старые формы могли сохраняться и в XVI в., даже в местоименном виде; ср. в «Домострое» преставльшимся, рождьшаго и др. Формы им. п. мужского рода довольно рано исчезли из употребления, в деепричастном значении их сменили формы женского рода; ср.: рекъ — рекши, падъ — падши, вземъ — вземши; у Котошихина сѣвъ и сѣвши, ѣвши; в XVII в. уже павъ, упавъ, но с одним исключением: шедъ, пришедъ, зашедъ и др. Поэтому и полные формы в книжных текстах изменились: могый > могший, рекыи > рекший, с возможными стилистическими вариантами типа павший (в бою) — падший (морально). Дополнительными причинами устранения архаических форм были: сложные сочетания согласных, возникавшие после падения редуцированных (умьрщьвльше), и исчезновение полной формы таких причастий (створии). От глаголов непредельного действия такие причастия образовывались редко, при определенных условиях, например при отрицании: не бившеся, не видѣвъши, не лѣгавъ, не могъшимъ, не прошавъ, не бывъ. В образовании прилагательных действительные причастия прош. вр. более экономны; такие прилагательные образовывались от некоторых непереходных глаголов (иссохший, опухший, раскисший), как и у действительных причастий на -л-: сохлый, пухлый, горелый, палый, гнилой, спелый, лежалый, взрослый, смуглый, унылый, жилой, бывалый, служилый, стылый; в переносном значении новые образования типа ушлый, дошлый, пошлый, пришлый. Соотношение по ударению жилой — палый  показывает, что различие в вокализации напряженных редуцированных в них не отражается; это новое ударение и новое произношение старых форм. Все отпричастные прилагательные употреблялись независимо от вида и залога, т. е. изменили свою функцию на атрибутивную еще до завершения образования возвратности, а некоторые даже до того, как произошло сокращение суффикса: блек-лъ — блеклый, ср.: поблек; туск-лъ — тусклый; дох-лъ — дохлый: лез-лъ — облезлый и т. д. Страдательные причастия наст. вр. восходят к индоевропейским причастиям среднего залога (признак действия направлен на сам субъект); они образовывались с помощью суффикса -m- присоединением к основе наст. вр.: neso-m-ŭ, dvigo-m-ŭ, znaje-m-ŭ, xvali-m-ŭ, vedo-m-ŭ. Такие употреблялись очень редко. Они не могли быть образованы от глаголов 2-го класса и изменяли свою функцию у глаголов 5-го класса (ѣстомой запасъ — прилагательное уже в древнейших текстах). В памятниках XI–XVII вв. форм, образованных от глаголов 1-го класса, описано всего 15, от глаголов 3-го класса — 173, от глаголов 4-го класса — 48. Почти все они связаны с глаголами несовершенного вида и как стилистически не маркированные не закрепились в литературном языке. Причастий с суффиксом -м- ни в краткой, ни в полной форме нет в деловых и бытовых текстах, а в летописных они обычно встречаются в цитатах (20 раз в Синод. и 104 раза в Лавр.), чаще от глаголов речи типа град рекомии Вручии, от козар рекомии болгаре, Михаил зовемый Святополк (позже стала использоваться формула князь именем...: воевода именем Дракула и т. д.). Как наиболее отвлеченная по семантике форма причастий, в свободном от контекста употреблении такое причастие получало несколько абстрактное, терминологическое значение. Например, все, что видно вокруг, — зрѣемо («Чтение о Борисе и Глебе» и другие старые тексты). Развитие страдательных причастий на -м- было затруднено узостью их словообразовательных возможностей (обычно от переходных глаголов), неразработанностью общей категории залога, но больше всего совпадением с прилагательными, которые имели тот же суффикс (точнее, конфикс при том же суффиксе); ср.: неведомый, невредимый, непроходимый, непобедимый, угрожаемый, также отыменные типа знакомый. У причастий не- возможно лишь в случае, если соответствующий глагол без не- не употребляется: ненавидимъ. Прилагательные и причастия, образованные от непереходных глаголов, различались: тлимый — нетлимый; различие между ними при переходных определялось в контексте; ср.: любим бо бѣ отцемь своимь — Ярославъ же сеи... любимъ бѣ книгамъ (Лавр.). Ср. в «Домострое»: от всех почитаем и всеми любим; обидим — не мсти, хулим — моли — здесь сами конструкции показывают, что перед нами причастия. В древнерусском языке прилагательные на -м- использовались, а причастия с этим суффиксом были редки, образовывались в основном от глаголов 3-го и 4-го классов. Из 176 форм, отмеченных по текстам XI–XIV вв., 170 встречаются в высоких ораторских жанрах: тѣло, ломимое за вы и т. д. Причастия зависели от глагольного вида и утрачивали временное значение, поскольку в контексте употреблялись практически с любой категорией глагола. Вообще в русских текстах XV–XVII вв., в том числе деловых, встречалось не более десятка форм с суффиксом -м-, обычно в устойчивых речевых формулах: знаемый человѣкъ, неведомые народы, несудимая грамота, орамая земля, страдомый лѣсъ, родимый домъ, гостимые бабы, бываемое дѣло, ядомая яства, также питомый, нетлимый, почти в терминологическом значении (несокомый ‘насекомое’). Некоторые страдательные причастия наст. вр. также стали прилагательными, иногда субстантивировались: ведомый, влекомый, заведомый, несомый, любимый.

Единственная форма причастий, сохраненная всеми славянскими языками, страдательное причастие прош. вр., по происхождению является отглагольным прилагательным с суффиксами *-nо-, *-to-, т. е. не было причастием в узком смысле слова, но, поскольку его суффикс был связан с каузативами и итеративами, такие прилагательные использовались и как причастные формы. В русском языке они служат для образования форм страдательного залога (дом построен, ребенок умыт). Выбор суффикса зависел от характера основы: от основ на i-/e- образовывались причастия с суффиксом -т-, от основ на а-/е- причастия с суффиксом -н-; ср.: питъ, витъ, пѣтъ — несенъ, веденъ и др. От основ с редуцированным в корне могли быть изменения. От крыти — кръвенъ с разложением долгого ū на ŭv, от бити — бьенъ с разложением долгого i на ĭj. В сочетании редуцированного с носовым согласным свои особенности: пьну — птъ, кльну — клтъ, жьму — жтъ, начьну — начтъ и др. Некоторые причастия с этим суффиксом не сохранились, но их следы представлены в образованных от них именах типа бытие. По крайней мере, некоторые причастия осознавались как стилистические варианты высокого и среднего стилей; ср.: мытъ — умъвенъ, шитъ — шьвенъ, крытъ — откръвенъ, литъ — льенъ и др. Первые в этих парах — русские формы. Варианты при одном суффиксе представлены у глаголов 2-го класса: двигновенъ и движенъ, но особенно много расхождений между старославянскими и древнерусскими формами в таких случаях, как (в местоименных вторичных) битый, бритый, литой, мытый, шитый — и убиен(ный), откръвен(ный), незабъвен(ный), сокровен(ный) и пр. В древнерусском языке встречаем формы обятъ, проклятъ, убитъ, начатъ, забытъ, пошитъ, колотъ, молотъ, с вариантами одѣнъ — одѣтъ, бранъ — братъ и т. д. при собственно русских типа: деланый, названый, моченый, сушеный, точеный и пр., в том числе в калькированных выражениях конченый человек, потерянное время, рассеянный вид, сдержанный характер, изысканная вещь и пр. В XIX в. еще сохранялось различие между причастной формой и прилагательным, в частности при помощи ударения; ср. причастие и прилагательное в парах униженный — унижённый, приближенный — приближённый. Возможность вариантов приводила к обобщениям разного типа, например в русских говорах могут быть представлены формы ломат, насыпат, рожат вместо ломан, насыпан, рожен, также даден, взяден по аналогии с краден, пряден и т. д. Как и страдательные наст. вр., эти причастия образовывались от переходных глаголов; страдательные прош. вр. использованы при образовании залоговых отношений; ср.: все бы ветшаное поплачено, а порченое покреплено... («Домострой») — рядом стоят прилагательные и причастия, образованные с помощью одного и того же суффикса. В этом памятнике страдательное прош. вр. употреблено более 150 раз в обеих функциях — как прилагательное (пива сыченые, росолы ставленые, капуста соленая) и как сказуемое (всякой запас купленъ, не покупати чево не велено). Однако во всех случаях, когда причастия освобождались от причастности как к имени, так и к глаголу, взаимное отношение глагольных категорий находилось в дополнительном распределении и не охватывало всеми категориями все причастные формы. До сих пор причастия, образованные от непереходных глаголов, не различаются по залогу, а образованные от совершенного вида — не различают времена (только прош. вр.). Таким образом, для причастия категория вида была важнее категории времени, а переходность — важнее залога. Именно с причастия «снималась» категория залога (поскольку залоговые отношения сохранялись только здесь) и переносилась на личные формы глагола. Категория буд. вр. наряду с простой формой для глаголов совершенного вида (сделаю) имеет составную форму для глаголов несовершенного вида (буду делать); параллельно тому и категория залога развивает двоякую форму выражения, используя как личную форму глагола (опять-таки для немаркированного члена: с-делаю, с-делал), так и причастную (с-делан). В древнерусском языке страдательные причастия могли быть полностью лишены залоговой «страдательности»; например, от средних глаголов образовывались причастия типа неугасаемый (огнь), подобаемый (лик), следуемая (плата) и под. в значении неугасающий и т. д. Ср. также неугасимый или немьрчемый, которые возводят к остаткам среднего залога. Причастия с суффиксами -м- и -н- возможны были и от непереходных глаголов непредельного действия; ср.: горимую въ огни, одежду до бедру сходимую, граду погыбаему, не надѣемымъ вельми, ударяему въ било, и да увѣдѣно будеть, было входимо всякимъ людемъ, в тексте «Чуда о змии» плачь неутѣшимъ и т. д. Структурным основанием для развития страдательного значения у возвратных глаголов (строится) считают недостаточность форм для выражения длительного действия у страдательных причастий. Взаимодействие возвратного глагола и причастия наблюдалось довольно рано, см. в Синод.: Томъ же лѣтѣ ходи Аркадъ Кыеву ставитъся епископомъ, и поставленъ бысть от митрополита Костянтина. Древнерусские бытовые тексты не используют пассивных форм, только в некоторых московских грамотах находим примеры типа а ци какимъ дѣломъ отоиметься отъ тебе Ржева... (Гр. 1389 г.); а чьто ся учинить про сторожа отъ мене или отъ васъ (Гр. 1341 г.) — от возвратных глаголов. Переход субъекта в другое состояние описывается с помощью возвратно-средней формы глагола. В текстах, приближенных к разговорной речи, страдательное причастие используется в составном сказуемом: а ржи было сѣяно... а была дана ему грамота и т. д. В назидательно-бытовых частях «Домостроя» такие выражения встречаются часто; ср.: а всегда бы было чищено, убережено... и т. д. с усилением безличности специально для данных сочетаний типа не велѣно, у них идено, яко речено бысть древле. Во второй половине XVI в. глаголы страдательного залога употреблялись в литературно-книжных и официально-канцелярских текстах одновременно со сказуемыми, которые выражены причастием (типа бѣ учя). Если в предложении присутствует указание на действующее лицо, чаще всего в виде творительного деятеля или сочетания отъ + род. п., то перед нами уже определенно представлено выражение страдательного залога; ср. в «Казанском летописце» XVI в.: И мною ныне вся строитца... Бысть же тогда Казань строима Шихалеем. Если указание на Агенса отсутствует, то глагол по своему значению еще близок к возвратному (среднему) залогу — субъект и объект совпадают. Это все еще — особенность разговорной речи. Рефлексивность и залоговость не совпадали и формально. Памятники XI–XII и XV вв. дают расходящиеся результаты относительно употребления причастных форм. В ОЕ 1056 традиционный текст, в котором местоименные причастия составляют почти 20% всех причастных форм, тогда как в берестяных грамотах их нет вовсе, а в XV в. полные причастия сохранялись в косвенных формах в составе традиционных формул. Тем самым они противопоставлены кратким в им. п., которые становились свободными формами причастия. Краткие действительные причастия по текстам составляют 80% всех причастий вообще. Предложена типология исторических уровней в развитии причастных систем; в основе типологии лежат признаки изменяемости/неизменяемости причастий и возможности/невозможности связки быти в сочетании с причастием. Согласно этим и другим признакам можно представить пять последовательно возникающих систем: 1. Исходная древнерусская, затем оставшаяся в книжно-письменном (церковнославянском) языке; здесь сохраняются все категории и формы исходной системы во всех их изменениях, описанных выше. 2. Древнерусская реальная (живая разговорная) система отличалась от системы 1 тем, что краткие формы причастий здесь употреблялись только в им. п., но со многими вариантами и начинались различные их преобразования. 3. Старорусская (общерусская, ныне сохранилась как диалектная); происходит утрата рода и числа в склонении кратких причастий, возможны совмещение книжных и разговорных форм (идучи — идущий) и сочетание неизменяемых форм со связкой есть; утрачиваются старые синтаксические конструкции (дательный самостоятельный) и создаются новые (весь опухши, был вставши, я приехатчи, учнут запершися сидеть). 4. Современная система литературного языка, которая сложилась во многом путем искусственного соединения двух систем в XIX в. 5. Современные диалектные системы, которые продолжали свое развитие; особенно тут выделяются северные русские говоры, развившие новые типы аналогии и создавшие новые синтаксические конструкции, во многом продолжающие старорусские тенденции. Системы 4 и 5 — предмет изучения современного литературного языка и диалектологии. Предметом изучения исторической грамматики являются системы 2 и 3 — на протяжении XII–XVII вв. происходили важнейшие структурные изменения в области причастий, которые и подлежат изучению. — Местоименные (полные) причастия стали прилагательными. — Краткие страдательные причастия прош. вр. становились формой выражения залога. — Краткие причастия утратили формы падежа, затем рода и числа (раньше всего двойств. ч.), сохранив преимущественно форму им. п. Обобщенные формы мн. ч. на -въше отмечались в Русской Правде (12 раз в НК 1282), в которой действительные причастия не встречаются в косвенных падежах (только в им. п.: да аще будеть обидя не вдасть...), имевших полунаречное значение. В Лавр. нарушений согласований у причастий на -въ 56 раз, на -въше — 69, но еще сохраняются косвенные формы (в вин. п. на -въшю); ср.: нивы поростъше — окончание мужского рода при женском роде имени; слышавше Владимиръ разгнѣвася — мн. ч. вместо ед. ч.; и въставши новгородцы избиша (Радз. ХV) — ед. ч. женского рода вместо мн. ч. мужского рода и т. д. Особо следует оговорить распространение флексии -и вместо -е в форме мн. ч. Исконное окончание мужского рода -въше в склонении на согласный развивало новое -въши уже в памятниках XI в.; ср.: АЕ 1092, в котором 29 раз использована новая форма и 12 — старая. Сравнение Лавр. с MC XV показывает нарастание числа нарушений согласования в роде и числе, причем каждая из возможных в им. п. форм может заменяться другой — -я/-а, -ще и -щи. В XV в. нет различия и между формами типа делая — делаючи, пришедъ — пришедъши. Средневековые грамматические руководства специально подчеркивают, что только формы ед. ч. следует употреблять с окончанием -и, тогда как формы мн. ч. требуют -е. Причастия как категории разрушились, распавшись на несколько лексико-семантических групп, каждая из которых начала свою собственную историю. В основной своей части современная морфологическая система сложилась к концу XVII в.