37. Преобразование системы прошедших времен.

Уже древнейшие русские рукописи дают отклонения в написании исконных ф о р м и м п е р ф е к т а. 1. На фонетических основаниях происходило стяжение суффиксального элемента и возникали формы «русского имперфекта»: идѣаше → идяше, молѣаху → моляху и т. д. Формы ОЕ 1056, Туровских листков ХI в. типа хотяаше вместо хотѣаше — безусловно, русизмы, связанные со вторичным смягчением согласных; нестяженные формы в XI в. сохраняются лишь в рукописях, переписанных с южнославянских оригиналов (ЕП ХI, ПА ХI, ЖК ХI и др.). В рукописях XI в. стяженных форм много, поскольку и вторичное смягчение полумягких к этому времени завершалось. В новгородских служебных Минеях нестяженные формы редки (в M 96 — всего 7 раз), а это тексты, для которых особенности произнесения очень важная подробность и сокращения слогов сказываются на ритмике. 2. В формах 3-го л. входит в употребление флексия -ть, вынесенная из формы наст. вр. Древнейшие примеры: муждашеть в ОЕ 1056, часто в АЕ 1092, ЮЕ 1120, МЕ 1117, Выг. ХII (от 40 основ) и в других рукописях XII в.; особенно много их в УС ХII, и они подтверждают фонетическую достоверность написаний тем, что в положении перед следующим и (〈jь〉) «ерь» флексии закономерно изменялся в -и; ср.: пущашети и, моляшети и, укаряхути и и пр. Формы имперфекта с -ть обозначали действие, по времени следующее за выраженным имперфектом без такой флексии или аористом; следовательно, это чисто синтаксическая позиция соединения разных формул с определенной риторической функцией, когда возникает ситуация безличности; ср.: не слушая, яко подобашеть... У Кирилла Туровского наращение с -ть представлено в эмфатическом отрицании, при усилении типа: и не имяхуть им вѣры, а не вѣровахуть ему, но не дадяшеть им. В южнорусском переводе «Истории иудейской войны» Иосифа Флавия около 240 таких форм — больше, чем в любом другом древнерусском тексте. 3. Исконно имперфект образовывал свои формы от инфинитивных основ, но в древнерусском языке уже с XI в. стали появляться имперфекты от основ наст. вр.; списки переводной «Хроники» Георгия Амартола (XII в.) от основ наст. вр. дают как формы имперфекта, так и аориста; ср.: осяде — осѣде, подвиже — подвигну, выбѣже — выбѣгне и др., также ношаше — носяше и под. Особенно это распространено от основ 5-го класса: будяше, дадяше, имѣяше, ядяху, ядяше, но и от основ первых трех классов также (живяше, сядяше, станяше), тогда как при основах 4-го класса могут даже отсутствовать следы l-epentheticum; ср. примеры типа славяше, купяхъ и купляху (в Синод. купляхуть), любяше, ставяше, молвяше и молвляше и под. В УС ХII имперфект от основ наст. вр. представлен у 86 глаголов. В «Повести временных лет» по Лавр. старые и новые основы смешиваются; ср.: даху — даяху, бродяху — брожаху, вложаху вместо вълагааху, также вержаше, возвращашется, сбудяшется и др. Новое соотношение с основами наст. вр. определяло иную ступень чередования в основе гласных (сѣдяше > сядяше) и согласных (купяху — купляху), а также наращения в основе (станяше от стану, а не от стати); ср. у Кирилла Туровского формы типа понавляху. В Московском летописном своде XV в. (МС XV) более тысячи форм имперфекта, в том числе от просторечных глаголов (лаяху, кричаху и др.), самый поздний из них в тексте 1475 г.; в большинстве они образованы от инфинитивной основы, но встречаются и новые формы типа зовяшеть, припустяху, пущаху и т. д. 4. Формы двойств. ч., рано утраченные, совпадали с формами аориста, т. е. флексии -шета, -шете заменились на -ста, -сте, но достаточно поздно, примеры известны с XIII в. (ЖН 1219). В УС ХII еще встречаются формы 2-го л. двойств. ч. любляшете, кропляшете, можашете, бяшете и бяшета, но -ста, -сте уже используются в новых по сложению текстах и переводах; ср. еще Е 1283: бѣяшета же оба, бояшетася, та повѣдашета и др., а новые формы встречаются редко. Наоборот, в переводах XII в., например в «Хронике» Георгия Амартола, формы двойств. ч. и мн. ч. не различаются и часто смешиваются. 5. Широко развивается и с конца XIV в. становится обычным нарушение в употреблении форм имперфекта по лицу или числу. В «Сказании о Мамаевом побоище» такие ошибки варьируют по спискам текста; ср.: приѣхаша два от стражь его, два ж етера въина уклонишася на десную страну, князь глаголаша, Олег и Ольгерд скончашеся и т. д. Открытая длительность, выражаемая имперфектом, приводит к активному смешению его форм с формами наст. вр. Они взаимозаменимы в текстах разного жанра при их редактировании. В сочинениях Кирилла Туровского по спискам XV в. нередко встречаются выражения вроде следующего: Днесь народи постилають Господеви по пути ризы своя, друзии же, от древа ломящи ветвь, постилаху по пути. В «Домострое» имперфект употребляется во вневременном значении, равном одному из значений наст. вр.; ср.: И егда ядяху з благодарением и с молчанием... тогда ангели невидимо предстоят за столом. «Житие Феодосия» (по УС ХII) составлено по образцу «Жития Саввы» (сравнение по списку ЖС ХIII), и Шахматов заметил, что формы имперфекта в древнерусском тексте соответствуют действительным причастиям наст. вр.: моляся — моляшеся, хотяше — хотяща, бъдяше — бъдя, тружаяся — тружашеся, имѣя — имяше и др. Это функция вторичного действия, которая передана различным образом. В «Сказании о Мамаевом побоище» соотношение форм наст. вр. и причастий наст. вр. с формами имперфекта представлено очень выразительно: яко торги снимаются, яко градъ зиждуще и аки громъ великий гремитъ — по спискам варианты соответственно снимашеся — зижется — гласяще. Таким образом, по своим формам и их употреблению имперфект после XII в. сближался как с формами аориста, так и с формами наст. вр., но происходило это в разное время и по различным причинам. В древнерусском языке несомненным является совпадение имперфекта с наст. вр. по функции и по ударению, а с аористом — по известному значению, уже утратившему чисто временной характер.

Противопоставление аориста имперфекту начиная с XII в. все активнее преобразовывалось в противопоставление по глагольным основам. Совпадение основ аориста и имперфекта происходит в древнерусском языке, тогда как совпадение основ аориста и наст. вр. отмечалось уже в праславянском языке. И то и другое происходило после фонологических преобразований на стыках морфем, т. е. получало морфонологическое значение в составе словоформы. Не забудем, что отдельная словоформа в контексте речевой формулы пока еще представлялась более важной единицей, чем идеально мыслимая парадигма, а унификация окончаний идет в п а р а л л е л ь н о й п о с л е д о в а т е л ьн о с т и по подобию, а не в границах собранной по общности глагольной основы парадигмы. Общее направление изменений форм аориста и имперфекта определялось перегруппировкой основ, образующих эти формы. Возникали две взаимопротивоположные тенденции: д и ф ф е р е н ц и а ц и я г л а г о л ь н ы х о с н о в п р и о д н о в р е м е н н о м с о в п а д е н и и ф л е к с и й; при этом нейтрализация флексий становилась следствием перегруппировки глагольных основ. Так начался и на протяжении длительного времени активно развивался процесс утраты временных  признаков различения аориста и имперфекта с параллельным усилением видовых их различий. Совпадение форм аориста и имперфекта происходит до XV в. В форме 1-го л. ед. ч. отмечается полное совпадение аориста и имперфекта, особенно благодаря редкости имперфекта в этой позиции. 1-е л. ед. ч. не встречается в Синод., всего шесть форм — в «Повести временных лет» (Лавр.): веселяхъся, мняхъ, хотяхъ, бяхъ (дважды), вѣдахъ. Структурным основанием совпадения стало стяжение форм имперфекта, а семантически оно определялось функцией имперфекта. Съказа-ахъ в ОЕ 1056 вместо аориста съказахъ — это выделение с т е п е н и д л и т е л ь н о с т и д е й с т в и я, оно сохраняется в русских рукописях XI в., обычно в тех основах, у которых возможно чисто формальное повторение -а-; ср. всего три случая в И 76 (изглаахъ, изгоняахъ, искаахъ). Это способствовало взаимному отстранению и тех редких форм аориста и имперфекта, которые еще сохранялись; вполне возможно, что они и сохранились как грамматически или лексически разные глаголы, главным образом у имперфективных, т. е. требующих формы имперфекта; ср. варианты типа бѣхъ и быхъ при возможном бяхъ, также и вѣдѣхъ и вѣдахъ, хотѣхъ и хотяхъ, мнѣхъ и мняхъ и др. Во 2-м л. ед. ч. противопоставление форм аориста и имперфекта отсутствовало; ср. в Сл. плк. Иг. стрежаше, два раза в «Повести временных лет» (глаголаше, казаше). По-видимому, во 2-м л. ед. ч. возможные формы имперфекта использовались для выражения контрастно-утвердительной модальности. 3-е л. ед. ч. очень частая в употреблении форма; отношение аориста к формам имперфекта в летописных текстах составляло 15 : 1, а то и больше, в Лавр. использовано 4580 аористных форм. Формы 1-го л. мн. ч. полностью разрушают оппозицию аорист : имперфект. Известно не более десятка стяженных русских форм имперфекта типа пловяхомъ СП ХI, коупляхомъ Синод., также частые в употреблении примеры быхомъ — бяхомъ; нестяженные формы в ОЕ 1056 (слышаахомъ, надѣяхомъся), а у некоторых типов основ таких форм имперфекта нет вовсе. Аористные формы образуются от обеих основ, поскольку стяженные формы имперфекта совпадают с формами аориста; аорист возможен от основ предельного (совершенный вид) и непредельного (несовершенный вид) действия. 2-е л. мн. ч. дает много форм аориста, а форм имперфекта в текстах практически нет (исключение: помышляасте ОЕ 1056 и исхожасте УС ХII); все формы аориста образуются от обеих основ. З-e л. мн. ч. как весьма частая форма имеет много вариантов. Невозможно полагать, что в 3-м л. мн. ч. окончание -ть появляется по аналогии с формой 3-го л. ед. ч.: имеются рукописи, в которых именно 3-е л. мн. ч. дает новую флексию; ср. псковское Ев. С., в котором имперфект с -ть употреблен очень часто, но только в форме 3-го л. мн. ч. (исключение в 3-м л. ед. ч.: прѣщашеть). В 1-м и 2-м л. двойств. ч. формы имперфекта не встретились, а в 3-м л. двойств. ч. они отмечены лишь для продуктивных типов основ. Таким образом, формально оппозиция аорист : имперфект проявляется только в форме 3-го л. всех трех чисел, следовательно, различие между аористом и имперфектом несущественно в тех аспектах высказывания, в которых с у б ъ е к т (1-е л.) сообщает нечто адрес а т у (2-е л.), но весьма важно в повествовании о ком-то третьем (3-е л.). Именно в таком смысле следует понимать раннее «разрушение имперфекта»; в действительности же как категория имперфект не утрачен, а только сузил свои функции, и именно с XI в. в качестве основного он получил значение действия, с о п р о в о ж д а ю щ е г о п о в е с т в о в а н и е в в ы с к а з ы в а н и и, а с XIV в. стал средством описательной изобразительности в тех жанрах литературы, где необходимо было показать длительность или повторяемость протекавшего в прошлом действия. Как следствие, происходило постепенное втягивание оппозиции аорист : имперфект в дифференциацию по глагольному виду. Когда писец Ип.1425, передавая текст ГалицкоВолынской летописи под 1226 г., совершает ошибку: Судиславъ же браняшеть ему, бѣ бо имѣяшеть лесть во сердци своемь — он тем самым показывает, что глагольная форма имѣяшеть уже не сохраняет значения времени (здесь она соответствует плюсквамперфекту по смыслу и совпадает с причастием по форме), а видовое различие, показанное дважды (в том числе и связкой), еще не существенно, поскольку в основном предложении «видовое» противопоставление нейтрализуется в основе имперфекта браняшеть. Таких примеров, показывающих неопределенность видовременных отношений в это переходное время, очень много. Взаимные смешения форм аориста и имперфекта происходили по линиям аорист 3-го л. ед. ч. — имперфект 3-го л. ед. ч., имперфект 3-го л. ед. ч. — аорист 3-го л. ед. ч., аорист 3-го л. мн. ч. — имперфект 3-го л. мн. ч. У форм аориста возможна замена 3-го л. двойств. ч. на 3-е л. мн. ч. (посласта — послаша), 3-го л. ед. ч. на 3-е л. мн. ч. (посласта — посла) и 3-го л. двойств. ч. на 3-е л. ед. ч. (выгна — выгнаша), а также 3-го л. мн. ч. имперфекта на 3-е л. мн. ч. аориста (стаху — сташа) или наоборот (прогнаше — прогнаша, призваше — призваша, прияше — прияша и пр.). Сравнение многочисленных редакций и списков средневековых Евангелий показывает, что только в рукописях середины XIV в. имперфект и аорист различались по «видовому» признаку, а в ре дакции XII в. они еще вполне действуют как самостоятельные глагольные времена (смешение наблюдается только в формах глаголов говорения и мышления). То же отмечается и в источниках ХII–ХIII вв. В новгородских источниках аорист часто заменялся формами перфекта, а также имперфекта и наст. вр. в аористном значении. Перфект вместо аориста раньше всего отмечен у глаголов состояния, следовательно, замена происходила на основе семантического сходства: замены типа убилъ — уби очень часты. Уже в начале XII в. перфект и аорист тождественны в некоторых своих значениях, иногда даже используются как синонимы.

Объективным критерием утраты аориста как категории являлось смешение его форм с «настоящим историческим», которое и само по себе появлялось только после XIV в. В XVI в. аорист сохранялся как грамматическая форма, с помощью которой можно было передать самые разные значения. Так, в «Домострое» аорист употребляется в значении перфекта (не осужах никого, не просмеивал, не укаривал никого) и даже буд. вр. (сия вся своя грехи презрехом и в покаяние не внидохом... и не накажемъся). Здесь аорист образуется от основ любого типа, смешивается в лице и числе, но никогда не представлен в форме 2-го л., поскольку это стало исключительной особенностью форм перфекта. Согласуя все представленные данные, можно утверждать, что в древ нерусском языке до XV в. активно: — происходила нейтрализация форм аориста и имперфекта по числу (поскольку для категории вида различие по числу неважно); — образовалась тенденция к нейтрализации основ по флексиям у аориста и имперфекта, в ряде случаев они не различались, представая как обобщенные формы аориста вообще и имперфекта вообще; — но различаются четко противопоставленные друг другу флексии 3-го л. ед. ч. и 3-го л. мн. ч.

По основному своему значению п е р ф е к т — вневременная категория, происхождением обязанная необходимости выразить качество субъекта действия, данное как состояние (результат) действия. На то, что перфект — вневременное время, указывает возможность его выражения как в наст. вр. (есмь шьлъ), так и в прош. вр. (бѣхъ шьлъ) и даже в буд. вр. (буду шьлъ). В отличие от имперфекта, относительного и по действию, и по времени, перфект относителен ко времени (к моменту речи в наст. вр.), поэтому последовательно употребляется со связкой во 2-м л., тогда как в 3-м л. связка сохраняется лишь тогда, когда перфект зависит от наст. вр. в главном предложении; это согласование типа иду — есмь шьлъ. В остальных случаях связка опускается или ее не было. В новгородских памятниках, в том числе в берестяных грамотах, 3-е л. обычно без связки, но 1-е и 2-е л. — со связками: въдале есмь, ecи забыле, пришла есвѣ, възяла еста, реклъ ecи былъ. Связка сохранялась до XV в., затем постепенно стала исчезать — кроме ecu или если в предложении не было личного местоимения; ср.: а звало есмь вас в городо, а вы моего слова нь послушали; а целовало ecи ко мнь, а не прислало, ясо погибло и т. д.

Древнейшие тексты, даже в поздних списках, всегда при связочном глаголе, например в договорах с греками 912 и 945 гг. по Лавр. Без связки перфект встречается уже в И 76 (не заповѣдалъ, прѣспѣлъ, прѣдложилъ, погубилъ, отнемоглъ, покоилъ), в ГБ ХI (тъ ‘тот’ чудися, и алъкалъ, и жядалъ, и тужилъ, и прослъзися). В Гр. 1229 г. перфект уже часто без связки, в Русской Правде по НК 1282 только пятая часть перфектов сохраняет связку. В Лавр. на 20 тысяч глагольных форм употреблено 436 перфектов и половина их — без связки; опущение связки увеличивается к концу памятника (Суздальская летопись). Здесь много объективных свидетельств разрушения аналитической формы, например включение отрицания между составом формы (ecи не взялъ, есмь не ведалъ, есме не чювали). В Галицко-Волынской летописи по Ип. 1425 в записях до 1261 г. — перфекты со связкой, а после этого года связка регулярно опускается. В «Хождении» игумена Даниила из 182 перфектных форм только треть со связкой, а в «Хождении» Афанасия Никитина (1472 г.) 169 раз без связки и только 51 — со связкой. Полвека спустя в «Домострое» связка отсутствует в 3-м л., а в 1-м и 2-м л. ее нет при наличии личного местоимения. В бытовой и деловой письменности XVII в. представлены только -л-формы, обычно без связки (которая может сохраняться в юридических текстах), а в переводных текстах перфектные формы употреблены шире, чем аорист. Славянская форма п л ю с к в а м п е р ф е к т а сохранялась до конца XII в., с XIII в. плюсквамперфект получил новую, собственно русскую форму вспомогательного глагола, тем самым возводя его в статус глагольной связки; ср.: хрест есте были цѣловали в Ип. 1425 под 1157 г., есмь быль шилъ в Гр. 1229 г. и т. д. Теперь формы плюсквамперфекта совпадают со связкой перфекта: есмь быль шилъ > есмь шилъ. У Кирилла Туровского плюсквамперфект образуется еще только с помощью имперфекта бѣ+-лъ, но лишь в 3-м л. ед. ч. В Ип. 1425 под 1147 г. уже, брате, кде есме были думали пойти на стрыя своего, и дальше далъ былъ вместо далъ бѣ. В MC XV начиная с записей того же времени отмечаются новые формы плюсквамперфекта с перфектной связкой есть былъ; ср. тот же текст в новой редакции: и то были есмы сдумали пойти на дядю нашего, то уже тамо не ходи. Ип. 1425 и в Галицко-Волынской летописи строго сохраняет старую форму бяхъ (бѣхъ) + -лъ, которая выражала побочные или нереализованные обстоятельства главного действия, переданного аористом, и только дважды (1279 и 1288 гг.) дает русскую форму плюсквамперфекта есмь былъ + -лъ. В Лавр. также сохраняются все примеры старого плюсквамперфекта с имперфектом бѣ, бѣхъ, правда, с возможным смешением лиц и чисел. Уже не являясь причастием, форма на -лъ еще не образовывала и самостоятельного прош. вр.: сложением двух перфектов называют историки это метонимическое удвоение есть былъ — шьлъ, а в 3-м л. по общему правилу и без связки былъ шьлъ. В Синод. суть пришли, а в более поздних списках летописи суть были пришли. Даже в деловых текстах новые формы плюсквамперфекта употреблялись часто. В отличие от перфекта в древнерусском языке формы плюсквамперфекта «до полного слияния не дошли» (А. А. Потебня), поскольку сменой связки устранили смысл категории. Болеславъ же бѣ Кыевѣ седя (Лавр.) ничем не отличается от бѣ сѣдѣлъ — в обоих случаях речь идет о процессе, имевшем место в прошлом и уже законченном в прошлом же. Все старые примеры образованы от глаголов предельных основ, т. е. выражали законченность прошлого действия, но исключали значение его результативности — оно несущественно в плане настоящего. Тем самым значение новой формы сближало ее с сослагательным наклонением. Говорят даже о выражении предполагаемого, но незавершенного действия с оттенком его условности. Оно стало обозначаться с помощью остатков формы в сочетании с инфинитивом; ср. у Аввакума: хотел было меня на цепь посадить. Глагол-связка — это средство выражения лица. Поскольку плюсквамперфект употреблялся в форме 3-го л., где связка опускалась, ее утрата снимала идею лица в пользу идеи рода (далъ, дала, дало), т. е. более отвлеченного признака, что давало возможность передать отвлеченное представление о прошлом действии. На пути к этому обобщению возможно было появление промежуточных форм типа бѣ пастыря ecи сотворилъ или бяху бо ту вошли суть в летописных текстах, т. е. бы... сотворил, было... войти еще со связкой, которая согласовывалась с безличными бѣ, бяху. Увеличение числа перфектов без связки с XIII в. демонстрирует ут рату противопо ст авления перфект : плюсквамперфект. Держати ти Новъгородъ по пошлине, како держалъ отецъ твои (Гр. 1264 г.) — значение плюсквамперфекта (отец уже умер). Наоборот, и дахомъ 2 пути горьнии по своей волости (Гр. 1262 г.) — аорист в перфектном значении. В безличном обороте без связки: тако пошло, како пошло (это и есть по пошлине). Но основы предельного действия в перфекте чаще со связкой, непредельного — безразлично, но чаще со связкой. Устранение связки становилось признаком неопределенности высказывания. С середины XIV в. бессвязочный перфект может заменять все прошедшие времена; ср.: остави > оставилъ еси в XV в. > оставилъ и остави после XVI в. Плюсквамперфект в метонимических переходах сокращает обилие перфектных форм, сводя их к единственной: бяше жилъ > [аналогия] есть былъ жилъ > [компрессия] жилъ-былъ > [эллипс] былъ (жилой, живой и т. д.). Но если плюсквамперфект исчезает как категория, он уносит с собой и признак перфектных времен: идею результата предшествующего действия, и теперь все сводится к моменту речи как к основной точке отсчета действий. С полной утратой плюсквамперфекта перфект без связки стал выражать прош. вр. как самостоятельная глагольная категория. Многозначность с в я з к и в 3-м л. обусловила раннее обобщение есть и суть в качестве имен, переведение их в ранг п о н я т и й о постоянно сущем (суть дела) и имеющемся в наличии (у нас есть...). Но было еще одно условие утраты связки в 3-м л. (или ее известной неустойчивости в этой позиции). Речь идет о ритмомелодических особенностях речевой синтагмы, в составе которой связка всегда контекстуальна. И связочный глагол в своих формах, и личное местоимение были клитиками, т. е. отдавали свое ударение сильным формам синтагмы; ср. по московской рукописи середины XIV в. ЧЗ XIV: азъ бо, азъ же, ты же, и ты, и мы, мы бо, и вы, на вы, вы бо, почто ся еси убоялъ, что ся вам мнит и пр. На важность акцентных условий в преобразовании перфектных форм указывает не только отсутствие связки в формах 3-го л., но и функционально связанное с этим распространение связок в 1-м л. В обоих случаях, и в 1-м, и в 3-м л. в позднем праславянском по известному правилу оттяжки ударения с конечных редуцированных возникало нововосходящее ударение: есмь → есмь, есть → есть, есмъ → есмъ, суть → суть — в отличие от форм 2-го л. ecи, есте, еста. Поскольку по акцентным свойствам и по функции в синтагме (присвязочный глагол как еще вспомогательный) эти формы должны были оставаться клитичными, то возникала возможность выбора: либо сохраниться как связка — и тогда изменить свою форму путем сохранения наконечного и подвижного ударения, либо остаться при новом — неподвижно сильном — нововосходящем (новоакутовом) ударении и тем самым утратить право на использование в функции связки. Первый путь был обозначен в формах 1-го л. По памятникам встречаем множество фонетически мотивированных форм связки в 1-м л., обычно противопоставленных по числу; так, в текстах Ивана Грозного и в северных грамотах, и в записях XVI–XVII вв. 1-е л. ед. ч. есми — 1-е л. мн. ч. есмя, в псковских памятниках XV в. соответственно есми — есме, в Устюжском летописном своде начала XVI в. соответственно есми — есмы, есмя и т. д. Именно в форме 1-го л. мн. ч. такие замены появляются рано; ср. есмы в АЕ 1092. Второй путь был использован для форм 3-го л., для которых сильное ритмическое ударение оказалось более существенным признаком, чем их употребление в качестве связки. Здесь стали распространяться замены связки — в виде клитичных личных (и указательных) местоимений. Что это перераспределение связочного глагола действительно было функционально оправданным, показывает «парадигма» Мелетия Смотрицкого. Он описал со связкой только форму 2-го л.; остальные формы его «парадигмы» не перфектные, поскольку включить в них формы типа есми, есмя значило бы ввести в нормативную парадигму церковнославянского языка просторечные формы. Уже в XVI в. перфект — основное глагольное время для выражения идеи прошедшего действия. В это время перфект образуется от основ несовершенного вида в имперфектном значении или в значении обычно совершающегося действия (с суффиксом -ыва- в модальном значении), от основ совершенного вида в аористном, результативном значении и в значении состояния и, таким образом, совмещает в себе прежние значения как перфекта, так и аориста. Встречающиеся еще формы аориста, образованные от основ совершенного вида, используются в плюсквамперфектном значении (как и формы имперфекта, образованные от основ несовершенного вида), и даже в значении буд. вр. — в зависимом от перфекта предложении. При этом ни аориста, ни имперфекта в живой речи уже нет, они используются в литературно-книжных текстах, на первых порах помогая формально разграничивать идею времени и идею вида. Окончательный выбор перфекта для выражения абстрактной идеи прош. вр. оправдан несколькими совпадающими обстоятельствами. 1. Перфект с самого начала связан с моментом речи в плане наст. вр., а это стало точкой отсчета векторного времени как реального времени. 2. Перфект выражал не само действие, а его результат по отвлеченным признакам, который и востребован «теперь», в момент речи. Сравнение с диалектными формами «перфекта»: он ушодши — только от непереходных глаголов и всегда совершенного вида — показывает связь развития перфектов не с одной категорией вида, но и с категорией залога (результативность в отношении к производителю действия). 3. Причастие перфектной формы — носитель полученного признака — стало замещением г л а г о л ь н о й формы времени, поскольку и время в новой системе отсчета стало определяться не реальным своим течением, а признаками происходивших в нем событий. 4. В отличие от основ аориста и наст. вр., перфект уже в своей форме дифференцировал различия как видовые (в характере основы), так и временные (противопоставления во флексиях). 5. Субъект действия в перфекте различался не по лицу, что было существенно при характеристике прошлых действий, а по роду и числу, что, в свою очередь, вызывало появление особых типов предложения и развивало особое отношение к совершённым действиям. Таким образом, в становлении перфекта как категории прош. вр. в разное время представлены: — временнóе значение, связанное с отношением к реальному наст. вр.;

— результативное значение, связанное с видовыми отношениями; — качественное значение, связанное с залоговыми отношениями; — родовое значение, связанное с выражением рода в противопоставлении лицу. Все эти особенности перфекта отражались начиная с XII в., когда: — образовалась новая форма плюсквамперфекта, что привело к утрате перфектной группы времен как самостоятельной; — увеличилась предикативная сила кратких причастий в связи с выделением полных форм как самостоятельной категории имен прилагательных (горелый — есть горелъ, горячий — он горяч); — устранялась связка в самой частотной форме 3-го л., что приводило к утрате связи с наст. вр. и к разрушению правил последовательности времен; — развивалась активная конкуренция с абсолютным прошедшим временем — аористом (в MC XV в записях до 1152 г. традиционные формулы даны в аористе, после этого — уже в перфекте); — исходная экспрессивность составных сказуемых, преобразованных в сложные времена, долго использовалась в художественных целях, ср. употребление перфекта со связкой или без нее, но с личным местоимением, да еще в сочетании с выразительным по смыслу глаголом: Ты же все сие забылъ, отрыгнулъ же еси вмѣсто благоухания смрадъ (Андрей Курбский в послании Ивану Грозному); — утверждение перфекта в качестве единственной категории прош. вр. способствовало созданию гибких форм высказываний — суждений о состоявшихся событиях, делах или действиях, о которых можно было составить собственное мнение вне традиционных средств выражения мысли. Усиление частотности перфекта и лексическое его расширение в границах системы как всеобщей формы прош. вр. постепенно устраняли присущую перфекту описательность, экспрессивность и известную временную относительность, возведя его в категорию прош. вр.