36. История форм будущего времени.

Поскольку выражения буд. вр. как самостоятельно означенного (и вообще понимаемого) в древнерусском языке не было, всякая идея будущего воспринималась и выражалась в формах определенной модальности. Отвлеченная идея будущего вычленялась сознанием из общего течения времени и действия в нем как представление о моменте речи. Различные модальные глаголы выражали пожелание или намерение, обращенное к будущему (хочю на вы ити), иногда такое представление передавалось с помощью фазисных глаголов типа начьну, иму, стану — дѣлати. Развитие сложного буд. вр., образованного с помощью глагола буду, относится к позднему времени; многим русским говорам он долго не был известен. Предполагается, что активизация форм буд. вр. с помощью буду в XVII в. связана с активным влиянием польского языка. Это вполне возможно, поскольку распространение подобных форм буд. вр. шло из западнорусских и юго-западных говоров (Гр. 1388 г., «Статут» 1529 г.), т. е. уже с середины XIV в.; несколько примеров находим в смоленских грамотах начала XIII в. В великорусских источниках редкие примеры такой формы буд. вр. известны с середины XV в. Их число увеличивается, становясь постоянным, в XVII в. в писаниях грамотеев «западников»; ср. сочинения Ивана Пересветова, грамоту Всполохова 1672 г., даже те фрагменты «Домостроя», которые носят следы польского влияния. Буду — глагол состояния с особой судьбой. Остаток буд. вр. на -sio (форма причастия бышяштее в И 73, ПМ ХI, ГБ ХI и др.) — оставшаяся бесплодной попытка образовать форму буд. вр. и сохраненная лексически именно в данном глаголе, глаголе состояния и пребывания; в других списках (ОЕ 1056) форме бышащи соответствует сущи (греч. eÁnai). Глагол оказался удобным для построения составного сказуемого в значении буд. вр.: он исключает перфективацию, от чего несвободны были формы простого буд. вр. (наст. вр. от основы совершенного вида). Это также связано с историей формы, поскольку сигматический аорист в некоторых языках дал сигматическое будущее, а у глаголов 5-го класса сохранился в окончании (быстъ, дастъ); когда индоевропейский о п т а т и в («пожелательное» наклонение) на -s- распался на значения буд. и прош. вр., буд- выражало прошедшее завершенное и долгое время выступало с фазисным значением. Сначала, пока сочетанию с глаголом буду подвергались инфинитивы независимо от вида (буду дати: возможно, как отклик на преждебудущее буду далъ), это еще, несомненно, было составное сказуемое модального значения (примеры смоленских грамот именно таковы), в темпоральном значении такая форма известна не ранее конца XVI в. В известной степени это связано с разрушением Futurum exactum, которое преобразовалось в условное: а буде(ть) пришелъ, ино и ладно — в условиях четкого разграничения временных форм по признаку времени необходимо было сделать выбор: сохранить либо значение буд. вр., либо значение прош. вр. В древнерусском предпочтении конкретно-пространственных представлений о времени как н а ч а л е д е й с т в и я (то, что прошло — с п е р е д и, а что будет — п о з а д и) для передачи значения буд. вр. использовались фазисные глаголы, обозначавшие границу процесса. Даже в памятниках XVII в., отражающих разговорную речь, такого рода «будущих времен» много. В «Слове и деле государеве» сложное будущее с хочу + инфинитив использовано 46 раз, а с стану, учну — почти постоянно (с буду всего шесть раз в устойчивой формуле буду бить челом); у Аввакума в этой функции используются только фазисные глаголы. Все фазисные вспомогательные глаголы, обозначая н а ч а л о действия, совпадали этимологически, все они в основе содержали инфикс (внутренний суффикс) -*n-; ср.: *bond-, *send-, *leng-, а также *stan-, т. е. буду, сяду, лягу, стану — делать. Экспрессивность в указании на начало действия осознается и сегодня. Сяду писать выражает направленность действия на будущее время.

Как и в случае с прошедшими временами, множественность для выражения будущего действия является доказательством того, что они, все вместе или в отдельности, не представляли отвлеченной категории буд. вр., а выражали конкретные виды глагольного действия. Грамматикализация перфекта была отчасти связана с формой сложного буд. вр. Соотношение прош. вр. и буд. вр. предполагалось пониманием времени как кругового движения. Можно думать, что преобразование форм и категории буд. вр. связано именно с переосмыслением идеи буд. вр. как категории абстрактной, векторно направленной и лишенной ценностных признаков качества. В отличие от родственных балтийских языков, славянский сократил форму буд. вр. Суффикс, с помощью которого в других индоевропейских языках образовывалось буд. вр. — -s- (греч. s — сигма), у славян стал использоваться для образования сигматического аориста — вневременной категории абсолютного времени, связанного с прош. вр. Завершенность действия в прошлом и ее абсолютность в будущем в сознании древних соотносились. Остатки форманта -s- иногда находят в древних глагольных основах, например у глаголов слы-ш-ати, изми-ш-у ‘погибну’ (от минути), пла-с-ну ‘запылаю’ (корень тот же, что в слове пламя), обрь-с-ну ‘обрею’ и т. д., но это столь давние времена, что принимать такие формы во внимание уже нельзя. В ГБ ХI и в других памятниках XI в. встречается действительное причастие якобы буд. вр. бышяштее (ср. лит. busianti), но отнесение этой формы к буд. вр. спорно, хотя так считали многие авторитетные слависты, полагавшие, что вообще формы буд. вр. некогда являлись формами наст. вр. от недлительных основ (аориста) и выражали существующую в настоящий момент г о т о в н о с т ь к сочетанию признака с субъектом речи, т. е. будущее как актуализация наст. вр. Иногда форму бышяшти понимают как перфектное причастие, образованное от аориста в 3-м л. мн. ч. бышя, который совпадал с формой им. п. ед. ч. мужского и среднего родов в причастии бышя. В христианских текстах эта форма служила для выражения различий между безграничным (сущий) и ограниченным (бышащии) существованием; второе соответствует греческому слову со значением ‘сотворенный, возникший’. Таким образом, данная форма — мнимое буд. вр.; в тех же текстах она встречается наряду с бышьнъ, бышьство, бышьствовати ‘существовать’, которые к буд. вр. отношения не имеют. Системные основания отсутствия категории буд. вр. в древнерусском языке отчетливо сформулировал еще А. А. Потебня: «Мысль о действии, действительно совершающемся в настоящее мгновение, а между тем оконченном, немыслима, потому что заключает в себе противоречие. Что я вижу, слышу и т. д. в это мгновение, то не может быть оконченным. Действие оконченное я могу представить себе только в прошедшем или в будущем», а это в отношении к наст. вр. одно и то же. Однако в древнерусском языке простое буд. вр. также выражало настоящее действие, потому что окончание обеих форм было одно и то же. Более того, и формы наст. вр. в несовершенном виде в древнерусском могли передавать значение буд. вр.; Потебня указывает более 50 глаголов, которые употреблялись в этом смысле, как в случаях: и рече Редедя ко Мьстиславу: «Не оружьемъ ся бъевѣ, но борьбою» (Лавр.) — или: земля ecи и съ землею идеши (И 73) — одинаково в з н а ч е н и и будущего действия. Даже форма буду в древнерусском языке могла употребляться в значении наст. вр. (в значении современного будучи), а в кон струкции дательный самостоятельный она же могла принимать значение прош. вр. Здесь также проявляется то значение глагола, которое определяется как ‘становиться, создаваться’. В современном русском языке не развиваются д е е п р и ч а с т и я буд. вр., и вообще у категории буд. вр. наблюдается какая-то «разлитая модальность» по всем аспектам повелительности, сослагательности и т. д. По отношению к другим глагольным временам буд. вр. оказывается не всеохватным временем, что явно свидетельствует в пользу позднего ее возникновения как самостоятельной категории. Указывают, например, на частое в грамотах смешение форм буд. вр. и повелительного наклонения. Но это понятная связь буд. вр. с оптативом — пожелательным наклонением, к которому восходят формы славянского повелительного наклонения. Форма наст. вр. в значении повелительном (да здравствует!) — это продолжение наст. вр. за пределы настоящего момента, что в средневековом представлении о временах и есть буд. вр. До конца XV в. нет основания говорить о появлении в системе времен — уже н е з а в и с и м о й о т п р а в и л п о с л е д о в а т е л ьн о с т и в р е м е н к а т е г о р и и буд. вр.

Современный человек находит его в формах наст. вр. от глагола совершенного вида. На приведенных примерах мы видели, что в древнерусском языке положение иное. Такая форма передает предположительную возможность действия: а хто буде игуменомъ у св. Николы, ино... А кто смердъ, а тотъ потягнеть въ свои погостъ. Значения наст. вр. и буд. вр. нейтрализуются в функции постоянного действия. Несовершенный вид (длительные основы) в наст. вр. обозначал г о т о в н о с т ь к действию, или, говоря иначе, он передавал идею буд. вр., но описательно, поскольку само действие еще не осуществлялось. Древнейшие приставочные глаголы в форме «простого будущего» (кавычки понятны) соответствовали по значению фазисным глаголам, также участвовавшим в образовании буд. вр., но как сложного времени: пo-иду, за-иду, у-иду как почну ити, зачну ити, учну ити, съ-творю — то же самое, что хочю творити; умыеши нозѣ! — ‘должна вымыть’; ср. в Лавр. некоторые реплики исторических лиц: Поищемъ собѣ князя! — Похожю и еще... и т. д. — призыв к действию или план действий с модальным оттенком повеления, но не форма простого буд. вр. Время как категория в этой системе связано с реальными действиями и событиями. Это самое важное его отличие от современного представления о круге времен. В летописных текстах высказывания о том, что река потечетъ по..., а затем втечетъ въ..., а кто-то внидеть въ..., не имеют оттенка будущего, потому что выражают «постоянное настоящее», т. е. в том числе и будущее. Здесь представлено то же самое значение начала (или конца) действия, которое присутствует в основах данных глаголов наст. вр. В значении буд. вр. вполне могли употребляться и формы «несовершенного вида», что обратным образом доказывает несущественность основы в представлении «будущего» действия. В Галицко-Волынской летописи по Ип. 1425: И поѣха ко Батыеви, река: «Не дамъ полуотчины своей, но ѣду к Батыеви самъ». Реальное настоящее, которое переходит в идеальное будущее; в современном языке подобное употребление возможно; ср..: «Едем! — воскликнул он». Богатъ мужъ возглаголеть — вcu молчать — в высказывании Даниила Заточника распределены начало действия и его следствие, которое длится. У Аввакума в трех вариантах его рукописного «Жития» довольно часто чередуются формы перфекта и аориста, но формы простого будущего по-прежнему, как это было и до XVII в., выражают завершенность действия в наст. вр., т. е. представляют оттенки видовых отношений. Ср. в одном варианте: брела, брела да и повалилась и встать не сможет, а в другом: бредеть, бредеть да и повалится; хотÜл меня пытати слушай за что. Вариант — послушай-ко за что. Соотношение времен в текстах Аввакума вообще не выдерживает никаких правил — и это особенность всякой устной речи. У него, например, возможны описания: Княиня меня в сундукъ посылала: «Я, де, батюшко, нат тобою сяду, как, де, придут тебя искат к нам». Будущее ситуационно, и потому н а ч а л о действия воспринимается как д р у г о е действие. Такое состояние сохранялось долго. В «Домострое» XVI в. наст. вр. совершенного вида, даже у приставочных, дается в общем ряду с несовершенным, но и здесь нет выражения буд. вр., это всего лишь модальность вневременного действия, разлитая на все виды реального наст. вр. Наст. вр. в значении буд. вр. могло опознаваться не только реальной ситуацией действия, намеченного к исполнению, но и выбором глагола для его описания, т. е. словесно; ср.: Въ нюже мѣру мѣрите, мѣриться вамъ (ОЕ 1056) с возможными вариантами по другим спискам възмÜрятъ вамъ. Действия, выраженные неопределенными по значению глаголами бесѣдовати, глаголати, възвѣщати, боятися, творити, хранити, тьрпѣти и др., обычно в сочетании с неопределенными же егда, аще, дондеже и др. сами по себе обозначали действия, характер которых переходит в будущее, продолжается в нем. Семантическое «будущее», представленное на лексическом уровне, еще не демонстрирует грамматической категории буд. вр. Идея буд. вр. изъявительного наклонения постоянно соотносилась с другими наклонениями глагола. Почти все глаголы 5-го класса, известные своим семантическим синкретизмом, могли выступать одновременно в различных значениях. Например, в высказывании не ѣмь мяса въ вѣкы (ПН 1296) форма наст. вр. в смысле будущего использована в повелительном значении. Формы буд. вр. не нужны, поскольку скрытая готовность к будущему действию выражалась оптативом (> повелительное наклонение), условным наклонением или неопределенным (инфинитивом). Императив с отрицанием использовал основу предельного действия: не упади! не убий! не укради! не тронь! — своеобразное «предупредительное» значение повеления на будущее, которое отличается от более поздних не падай! не убивай! не кради! не трогай! с явно «запретительным» значением применительно к наст. вр. Обычное сопоставление двух форм в основах предельного глагола создавало ситуацию условного высказывания: пойдешь — найдешь! Своего рода «будущее» время образуется в синтаксическом следовании инфинитивов; ср. в «Поучении» Владимира Мономаха: Тако похвалю Бога и сѣдше думати с дружиною: или люди оправливати, или на ловъ ѣхати, или поѣздити, или лечи спати (Лавр.). Размышления князя, чем заняться, неопределенность в выражении возможных действий переносит в план неопределенного наклонения, хотя речь идет о будущем, по многим перечисленным пунктам наверняка проблематичном.

На правах вспомогательных это время описательно включало различные глаголы двух семантических классов. Модальные имамь, имѣю, хочю и т. д. с общим значением потенциальности действия в аспекте долженствования — в высоком стиле. Фазисные глаголы буду, учну, стану и т. д. с общим значением начала действия — в текстах, уже разрушивших традиционные словесные формулы. Имамь ити совмещает модальное и эмоциональное (стилистическое) значения с выходом во временное значение. Хочю ити содержит модальное и видовое (длительность) значения с выходом во временное значение.

Начьну ити содержит видовое (законченность) и ингрессивное (способ действия: приступ к действию) значения с выходом во временное значение. Буду ити содержит видовое (длительность) значение и особый способ действия (начинательное, как у всех глаголов с носовым инфиксом) с выходом во временное значение. Таким образом, представление о времени является производным от других, выраженных конкретно лексически, признаков глагольного действия. Это в и д ы действий, тогда как и д е я буд. вр. «снимается» как р о д о в а я со всех видов подобных составных формул, в которых слитно представлены временной, видовой и модальный аспекты выражения еще не состоявшегося действия. Лексическое и грамматическое тут также слиты и проявляются каждое в определенном контексте традиционной синтагмы — формулы. Группы с модальными глаголами и с глаголами фазисными во всех языках различаются принципиально, а фазисные, в свою очередь, представляют собой разные ступени грамматикализации аналитической формы буд. вр. Ср.:

Все три выделенные формы могут употребляться без местоимения, но по мере развития составных форм устраняется многозначность фазисного глагола, и единственным в специализированном временном значении в конце концов остается только буду + инфинитив. Именно такая форма и вырабатывалась как обобщенная на протяжении нескольких столетий, начиная с XV в. (в южнорусских говорах с середины XIV в.: Гр. 1353, 1388 гг. и др. — будеть держати). Два типа описательных форм сложного буд. вр. весьма выразительны по внутреннему смыслу сочетаний. Самые древние описательные формы буд. вр. связаны с глаголами иму — яти в значении ‘брать, схватывать’, емлю — имати в значении ‘брать’, имамь — имѣти в значении ‘состояние принадлежности’ (которое не выражает никакого процесса). Историки языка специально подчеркивают, что древнерусские формы составного буд. вр. не соответствовали старославянским описательным формулам с имамь + инфинитив, а были выработаны новые с иму + инфинитив (редуцирована в укр.; ср. ходитиму). Следовательно, древнерусская модальная форма связана не с неопределенно-длительным «имею» (типа имею вам сказать), а с определенным иму — яти. В таком случае древнерусские составные формулы деловой письменности отличались и в значении, например: иму дÜлати буквально значило ‘беру(сь) (с)делать’, что сближает его со значением фазисных глаголов, в большей мере присущих древнерусской системе обозначений — не имею, а вступаю в действие. В некотором отношении это было связано с кругом глаголов, которые стали употребляться в данной формуле речи. Традиционно в старославянских текстах имамь + инфинитив употреблялись в сочетании с глаголами конкретного действия или чувственного восприятия. Расширение сферы употребления составной формулы на глаголы речи, мышления, отвлеченного бытия и т. д. видоизменило форму выражения от ‘иметь’ к ‘иметь намерение’. Глагол буду имел значения ‘быть’ и ‘становиться’; в сочетании с инфинитивом эта форма по смыслу равна глаголу стану. Фазисные глаголы показывают конкретную начинательность действия, очерчивая границу времени, а отвлеченной идеи буд. вр. еще нет. Учьну (почьну, зачьну и т. д.) и стану — глаголы совершенного вида. Указание на начало действия сделано, но само действие отчуждено от него: стану сказывать я сказку — начну, а что потом? Неопределенность обозначений с помощью фазисных глаголов подчеркивается их сочетаемостью с модальными, обычно в официальных текстах. Ср. в Мстисл. гр. ок. 1130 г.: аще кто почьнеть [начало действия] хотѣти [его модальная длительность] отяти [собственно действие], все вместе — ‘захочет отнять’. Ср. также в Русской Правде (НК 1282) в статье о вдове, оставшейся в доме со взрослыми детьми: Не хотѣти ли еи дÜти начнуть ни на дворÜ, а она начнеть хотѣти всяко и сѣдѣти, то... дÜтям не дати вся. Здесь форма начнуть употреблена в фазисном, а начнеть не в фазисном значении; следовательно, подобные формулы в древнерусском не выражали идею буд. вр., это скорее условие возможного в будущем состояния, когда дети начнут вы-двор-ять свою мать, а та не захочет покинуть дом. Начну + инфинитив или хочю + инфинитив обладают одинаковым правом именоваться формой «будущего времени». Таковы причины, почему на протяжении XVII в. формула буду + инфинитив активно вытесняет все остальные описательные формы сложного буд. вр. Формирование категории вида окончательно превращает форму буду, будет в отвлеченно временную и тем самым заканчивает формирование идеи буд. вр. Буду — глагол несовершенного вида, который после указания на начало действия связан с ним длительностью, т. е. р а з в и в а е т это действие с помощью основного глагола в инфинитиве. В бытовых и деловых текстах XVII в. формулы типа учну + инфинитив уже канцелярский штамп, а стану или буду + инфинитив выходят на уровень свободных описательных форм. Лудольф в своей грамматике конца XVII века отмечает только две последние формы как русские.

В собственных формах будущего русский понимает буд. вр. как некоторый прерыв постепенности. Движение описательных форм от хочю ити к буду ити есть последовательное устранение «будущего в неопределенности», в вещественной конкретности и в субъективных модальностях ощущения. Глагол б ы т и я с вещественным значением обозначает неизбежность наступления признака, выраженного в столь же (семантически) обобщенном инфинитиве. В отличие от модальности имѣти, быть выражает внутреннюю связь действий, а не внешнее к ним отношение. Буду + инфинитив Юрий Крижанич в XVII в. считал оборотом, заимствованным из немецкого, но это не так. В западнославянских языках формула известна с XII в., а в русском закрепилась под влиянием польских переводов XVII в.; у Андрея Курбского формулы с буду очень часты, но они встречаются и у Ивана Грозного, правда, с обязательным употреблением полонизмов и украинизмов, на основании чего полагают, что текст писал не сам царь: в достоверно его репликах (их ни с чем не спутаешь) обычно учну, иногда хочу + инфинитив. Впрочем, в записях писцов в рукописях западнорусского происхождения XIV–XV вв. — явное предпочтение формулам с иметь — в отличие от псковских и новгородских, которые предпочитали учнеть, почнеть. У Даниила Заточника только иму и начну с инфинитивом, в «Слове о полку Игореве» почнуть бити, в Русской Правде обычно с начьнеть, почнеть и хощеть реже, никогда с буду. В «Домострое» XVI в. будущее образовано с помощью учнеши, учну, почну, в грамотах и «Судебниках» они использованы реже, зато выступает стану; у Ивана Пересветова только буду (но будет царь мыслити), что считают «западнорусским влиянием», что верно, поскольку в текстах Котошихина (того же жанра) позже обычно учьну + инфинитив. В Летописном своде XVI в. и в круге памятников, связанном с Иваном IV, формулы с будет уже широко распространены, в том числе и у церковных писателей. В XVII в. московские деловые и бытовые тексты сохраняют старые формулы с учну и стану (буду иногда в свободных сочетаниях). В Улож. 1649 г. обычны формулы типа учну с инфинитивом, иногда их заменяют формы со стану, а с буду не отмечено; так же и в бытовых повестях того времени. В «Слове и деле» почти сотня примеров с буду + инфинитив в значении буд. вр.; это конец века. У Аввакума в его «простом вяканье» стану с инфинитивом обычно начинает каждый новый сюжет повествования как переход к теме (стану опять про свое горе говорить, стану опять про бабъ говорить), но затем формула сменяется сочетаниями с буду. В письмах протопоп предпочитал русские формы типа стану бранить, учнеть хранить, стану судить и т. д., но никогда с модальными глаголами.

Futurum exactum в еще большей степени соотносится с условным наклонением, но, в отличие от предыдущих формул, это условность реальная, «основание для будущего», по словам А. А. Потебни (чеш. Futurum conditional, т. е. будущее условное). Всегда в составе придаточного предложения, подчеркивающего потенциальность действия, конструкция буду + -лъ выражала «предположительное наклонение», обычно употреблялась в сочетании с аже, оже, аще > будеть, что Потебня и считал причиной условного значения всей конструкции в целом. Она не встречается в MC XV, в Суздальской и Новгородской летописях, в большинстве повестей XV в., в «Хождениях» этого времени, но возможна в юридических текстах (не во всех — нет в «Судебниках») и в грамотах; ср. в Русской Правде (НК 1282): А что будеть с нимъ погыбло, то же ему начнешь платити; А оже [дети] будуть с нимь [отцом] крали и хоронили, то всѣх выдати — независимо от предельности/непредельности действия, выраженного основным глаголом. В Русской Правде это еще составное сказуемое, сохраняющее согласование с подлежащим по лицу и числу. Согласование иногда присутствует до XV в.: А что ся будет починилъ людемъ монастырскимъ убытокъ, и он имъ доправит на том же (Гр. 1435 г.), или уже с утратой согласования: А кто будет... разошлись (Гр. 1418 г.), а в каких будет... подавали (Гр. 1486 г.) — с обобщением формы 3-го л. будет. Может быть, поэтому в новгородских памятниках с XIV в. (а в московских с XV в.) формула буду + -лъ выступала в значении простого прош. вр., на первый план выходило значение «-л-овой формы». В IV Новгородской летописи аще будет крест целовали, где аще будет — усиление условного союза дублирующим буде, а крест целовали — выражение прош. вр. Возможность выделения условного союза будеть > буде = оже, аще и бессвязочной формы на -лъ показывает, что в древнерусском языке эта описательная форма никогда не существовала в качестве самостоятельной глагольной формы со специальным значением, даже модальным. Это свободное сочетание — составное сказуемое, выражавшее возможное в будущем действие. В традиционных для писцов записях типа а къдѣ буду опсалъся, а вы... сохранялось временное значение признака, который выяснится в будущем. Такое прошлое показано в отношении к моменту речи (а не в отношении к будущему как таковому) и потому совпадает с временем самой записи. Развитие второго сложного буд. вр. происходило параллельно изменениям простого буд. вр. Когда наряду с формой паду появлялась форма падаю, происходило естественное сокращение времени, описанного формой паду «по направлению к однократности», по выражению Потебни. Другими словами, у исконной глагольной формы наст. вр. паду путем все новых противопоставлений, возникавших в речевой практике, происходило постепенное «снятие» различных значений наст. вр., и длилось это до XV в., до времени формирования видовых отношений. Когда формы паду и падаю перенесли на себя различие во времени (наст. вр. — буд. вр.), тогда буду стало отчуждаться от «-л-овых форм» своей формулы, становясь условным союзом.