3. Фонетические изменения, произошедшие в праславянскую эпоху. I, II, III палатализации.

С тем же изменением связаны расхождения по говорам в результате третьей палатализации заднеязычных согласных. И древнерусские рукописи, и современные северные говоры указывают на то, что в северных говорах процесс третьей палатализации не был завершен, и потому фонемы 〈з”, с”, ц”〉 не вошли в консонантную систему древнего северного наречия. Особенно четко отсутствие третьей палатализации отражено в лексике, мало подвергшейся аналогическим воздействиям со стороны литературного церковнославянского или инодиалектного произношения (служебные и бытовые слова, местные заимствования, имена собственные). Например, местоимение вьсь в древненовгородских рукописях передается с исконным 〈х〉; ср.: вхего, вьхемо в Бер. гр. ХII в., вхыхъ в Бep. гp. XIV в., вхоу в XI 192; вхе полъ (вьсь пълъ) в Синод. и др. Не отражают палатализации конкретно-бытовые (или, наоборот, сакрально-языческие) слова, такие, как польга (ст.-сл. польза), стьга и зга (ст.-сл. стьза, ц.-сл. стезя), яга (ст.-сл. за, зя), севернорусские заимствования из других языков типа варягъ, кълбягъ, щьлягъ (др.-ск. varingr, kylfi ngr; гот. skillings), которые в южных диалектах дали результат третьей палатализации, ср.: скълязь в СЕ ХII, в РК 1284 (переписанной с болгарского оригинала) и др., но др.-рус. щьлягъ в ПВЛ под 885, 964 гг. Контаминация этих форм в АЕ 1092 в стьглязь (стьлязь — стьлягъ) указывает на начавшееся распространение церковнославянского варианта и на севере; впоследствии это привело к смешению палатального 〈з”〉 с твердым 〈з〉 (ср. частые в русских рукописях XII–XIII в. колебания в написаниях княза — князя, князоу — князю). Результат выравнивания форм мог расходиться с тем, что стало обычным для литературного языка; например в новгородском БЗ XVI находим пользя, пользю, но стеза, стезамъ (литер. польза, но стезя), но вместе с тем и отсутствие результатов второй палатализации заднеязычных: Вакхе, Дъмъкû в М 96; на Волхевци в X 1192; Борьке в ДК 1270; въ Онûгû в Уставе Владимира (XIV в.), в НК 1282; двû долгûи в Новг. гр. 1305 г., ко Оуике, къ Коулотъкû и Лоучьке, къ Лоукû, от Дрочке, по великû д(ни), у вл´дкû, в Бер. гр. ХI–ХII вв. Современные диалектные материалы показывают, что следов второй палатализации нет и в ряде корневых морфем, которые сохранились в своих конкретных, иногда этнографических значениях и потому остались в стороне от нивелирующего воздействия литературных форм; ср.: диал. кûвка ‘шпулька’, кедилка ‘цедилка’, кежъ ‘процеженный раствор овса’, кеn ‘било’, также квет, квел < квûл (так же и в диалектном произношении: квитки, кивцы) и русские литературные их соответствия — цвûлъ, цвûтъ, цûвка, цûдра, цûжь, цûпь. Имеется, по крайней мере, одна фонетическая позиция, в которой уже древнейшие русские рукописи отражают отсутствие второй палатализации: в положении после 〈з, с〉 перед 〈и, ě〉; ср.: пасхû в ОЕ 1056, ЮЕ 1120; въ вл´чскûи д´ши, золобû женьскû в И 73; кр´стъянскии ц´ри в M 95; воскû в ГБ ХI; дъскû в ЖК ХI; мирьскии в ЯП ХII; розгû в С 1156; нб²сьскии, чл´чьскии в ГЕ 1144; въ мирьскûи в ЕК ХII; въ арменьскûи (там же и другие написания), въ Пиньскû, въ чьрньчьскûмъ в УС ХII; пррчьск ´ ûи в З ХII; плътьскûи в ХА ХII; скитьскии в ЖС ХIII и др., также и в корне слова, хотя примеры сохранились от более позднего времени (ранние списки этих текстов утрачены): раскûпалася в Гр. ок. 1350 г., проскûпомъ в Лавр.; оскûпомъ, оскûпищю ‘древко копья’ в Ип. 1425; росквелю в Пал. 1494 (ср. в Сл. плк. Иг.: еста начала половецкую землю мечи цвûлити). Сочетание с предшествующим зубным препятствовало последовательному изменению 〈г, к, х〉 перед передними 〈ě, и〉, не давая развиться свистящим [з”, с”, ц”]. В XII в. игумен Даниил в своем Хождении ст употреблял лишь в заимствованной лексике (въ градû Кесариистûмъ, о горû Ливаньстûи и др.), но для знакомых славянских слов он использует ск (латышьскûмь, роускûи). Этот пример подчеркивает постоянное взаимное отталкивание «русского» и «нерусского» лексического материала и связанное с этим различное фонетическое оформление славянских и заимствованных слов. Из примеров ясно, что у восточных славян (может быть, не на всей территории) возникли условия, препятствовавшие последовательному завершению второй палатализации заднеязычных. Отсутствие последовательной «свистящей» палатализации привело к тому, что в новгородских рукописях уже с XI в. устраняются и результаты первой палатализации, особенно если они имели место в морфологически проверяемой позиции. Выразительны примеры церковных текстов, в которых подобное «обратное» выравнивание распространялось даже на заимствованные слова, причем в архаической (звательной) форме; ср.: архистратиге, архистратиже, Куриаке при архистратигû, Куриакъ, Куриакû в М 95; Вакхе, но Тараше (им. п. ед. ч. Тарахъ) в М 96. Такое выравнивание вполне закономерно: если рефлексы второй и третьей палатализации не объединены в общем противопоставлении к прочим вариантам морфологического чередования, то нет, собственно, и самого чередования, во всяком случае, оно оказывается не нагруженным морфологически. Изменения согласных под влиянием [j] и передних гласных в древнерусском языке привели к следующим общим результатам (цифры обозначают тип палатализации заднеязычных согласных).

Во всех славянских языках к X в. завершилась первая палатализация заднеязычных, в результате чего возникло противопоставление шипящих заднеязычным; ср.: кара — чара, гарь — жаръ (на месте kāra — kēra, gārĭ — gērŭ). К этому же времени аффрикаты [д’ж’, д’з’] изменились уже во фрикативные [ж”, з”], и в системе сохранились только глухие аффрикаты. Вторую и третью палатализации объединяет то, что в результате изменения в праславянском языке образовался ряд свистящих согласных различного качества. Фонетически после второй палатализации появились смягченные [з’, с’, ц’], а после третьей — мягкие (палатальные) согласные [з”, с”, ц”]. В старославянских рукописях результат изменения 〈г〉 по второй палатализации обозначен буквой «зело» (Sûло, Sвûзда), а по третьей — буквой «земля» (кънзъ, польза). Важно также отметить несовпадение условий второй и третьей палатализации: вторая связана с воздействием гласных 〈и, ě〉; третья никогда не происходила после 〈ě〉, а после 〈и〉 происходила очень непоследовательно, и притом только в определенных суффиксах. Ср., например, колебания типа голубика — голубица, которые распространились со временем только в тех славянских языках, в которых не образовалось противопоставления согласных по твердости–мягкости (в сербском языке и в северных русских говорах). Ср. также суффикс -иг(а), в котором подобного изменения вообще не было (выжига, вязига), дифференциацию суффиксов -ник(ъ)/-ниц(а), которые восходят к одному и тому же сочетанию с *ik-, и т. д. Столь же непоследовательным оказалось изменение в сочетаниях типа *tьrk- (зьрцало — зьркало, мьрцати — мьркати); для древнерусского языка ха рактерны именно вторые формы. Следовательно, на севере, где очень рано сформировалось второе полногласие (зьрькало, мьрькати), третья палатализация действительно не имела места, ибо в положении после 〈ь (i)〉 мы ожидали бы ее рефлексов. Все изложенные факты заставляют сделать вывод, что северные древнерусские говоры отличались от южных тем, что они не изменяли заднеязычных согласных по третьей палатализации. С фонологической точки зрения отношение третьей палатализации ко второй такое же, как и отношение изменения 〈ē > а〉 после палатальных к первой палатализации. Первая и вторая палатализации представляют собой чисто ф о н е т и ч е с к и е изменения, приспособление артикуляции согласного к следующему гласному в условиях действия слогового сингармонизма. Такое приспособление артикуляции не приводило к возникновению новых фонем, оно вызывало только варьирование оттенков уже имеющихся в системе фонем. После второй палатализации соотношение между рука — руцû остается неизменным, [к] и [ц’] — по-прежнему оттенки одной фонемы, отличающейся от фонемы 〈ч”〉. Но последняя и не вступает во внутриморфемные чередования; она обслуживает, может быть, и ту же морфему, но в других парадигмах или изолированных словоформах (ср.: въручити, ручька, ручьнои), а также звательную форму в словах типа отче, старче, которые утратили чередование 〈к/ц/ч〉 (старьць — старьче). Третья палатализация — это процесс фонологизации нового ряда свистящих фонем, увеличения их функциональной ценности и образования фонологически сильных позиций для противопоставления исходным фонемам 〈г, к, х〉. После третьей палатализации 〈з”, с”, ц”〉 становятся возможными перед непередними гласными, тем самым противопоставляясь фонемам 〈г, к, х〉; ср.: кънязя — кънязю, кънига — кънигоу (т. е. [з”а–га], [з”у–гу]). С фонологической точки зрения неважно, предшествует ли третья палатализация второй или нет, важно только, насколько широко процесс морфологического выравнивания, связанный с действием третьей палатализации, охватил все словоформы, категории слов и морфемы. Действие третьей палатализации подтверждает диахроническую закономерность, согласно которой выравниванию по аналогии подлежит только новая фонема с новым признаком, но не вариант фонемы. Отношением к третьей палатализации в конечном счете объясняются все расхождения в характере консонантизма древнерусских говоров. Между [ц’] и [з’, с’] имелось существенное различие. Полумягкие [з’, с’], возникавшие по второй палатализации, соотносились не только с 〈х, г〉 (по происхождению), но и с 〈з, с〉 (фонетически). Двойная соотнесенность фрикативных 〈з, с〉 обеспечивала бóльшую свободу их проявления, их некоторую отстраненность от 〈х, г〉, особенно на стыках морфем; ср.: нога — нози, сльза — сльзы (т. е. [га–з’и], [за–зы]). Наоборот, не испытавшим третьей палатализации, единственно соотносимым с [ц’] элементом системы оказалась другая аффриката — [ч”]. Таким образом, в северных говорах возникло совмещение двух аффрикат в одну — образовалось ч о к а н ь е, т. е. произношение (и широко распространенное в новгородских рукописях XI в. написание) типа личе, лича, личоу при ликъ — лика (но не лице — лича) наряду с чего, чара и др. Ни в одной позиции и ни в одной морфеме [ч”] и [ц’] не противопоставлялись друг другу, и это способствовало их объединению в общем противопоставлении к 〈к〉, т. е. той фонеме, оттенками которой они были в прошлом. Однако 〈к〉 — взрывной согласный, тогда как признак аффрикатности требовал более четкого противопоставления [ч”] и [ц’] фонеме 〈к〉. Сложнее определить фонемный статус тех сочетаний, которые возникли на месте праславянских *skj, *zgj, *stj, *zdj и *sk, *zg перед гласными переднего ряда. В традиционных текстах они передавались буквами щ (шт) и жд: ищ, ишт, щюка, дрождия, дъждь. Однако за этими буквами скрывалось уже собственно восточнославянское произношение, особенно на севере: с XI в. новгородские рукописи те же сочетания передают буквами ш, жг. В качестве примера приведем данные M XI: бешисльныхъ, добролюшье дша ´ , ишю медоу, кланюша, питаюшю, полшис, пошению ‘пощение’, просвûша, свшене, соушьству и др.; также в М 95, М 97 и др. В тех же рукописях встречаются написания типа въжгелаете, дъжгь, ижгенûте, прûßжгеши, пригвожгенъ, рожгье. Такие примеры есть только в древних северных рукописях до XIII в. (лексикализованные написания отдельных слов типа дъжгь отмечены и позже), при этом выходят за пределы исходных сочетаний типа *sk, *st, *zg, *zd. Ср.: ражгизаемъ и ражагаеми с [зж”] на стыке двух морфем раз-жизаем в М 96. В южных рукописях на месте таких сочетаний употребляется обычно жд; ср.: иждегоу, ижденоуть, раждешти в И 73. Позже эти последние и стали приметой церковнославянского языка русской редакции; ср. обычное для поздних рукописей смешение: ижденуть — иженоуть — ижьноуть, рождье — рожье и т. д. в ГЕ 1357. На стыке морфем могли соединяться и глухие согласные; см. многочисленные примеры такого типа: ищрьтога, ищезе, ищрûва, ищисти в М 95; бещдъ ‘бездетный’ в ЮЕ 1120; бештадъ в И 73; въщьто, въщюдимъся в УС ХII и др. Сочетание [з+ч] передается буквой щ, отражая результат полной ассимиляции глухой аффрикате, с вероятным произношением [ш”ч’]. Известно несколько случаев с написанием щ на месте [з+ш], но все они сомнительны: ищьдъше в ОЕ 1056; ищьдыи, ищьлъ в ТС ХII; также ращибе в М 96 (последнее может быть случайной опиской), а ищьли в Лавр., ищьло в Гр. 1284 г., ищьло, рощло в Ип. 1425 и др. показывают устойчивость передачи именно данного слова. К середине XII в. эта закономерность утрачена, в результате чего возникают колебания типа бечиноу — бещина, бечисльныи — бещисла, бечьстие — бещьстие, ичрûва — ищрûва в ЕК ХII. Двоякие написания (утрата префиксального 〈с〉 и ассимиляция его в 〈щ〉) показывают, что у писца нет представления о наличии 〈с〉 во всех таких словах. До XII в. возможность проведения морфологической границы «внутри» сочетания согласных мешает признать сочетание отдельной фонематической единицей. Если [ш”ч’] разделено морфологической границей и оба согласных входят в разные морфемы, следовательно, разные части сочетания не могут составлять одну фонему (аффрикату). Остается признать, что в древнерусском языке [ш”ч’] и [ж”д’ж”] представляли собой сочетание двух фонем