32. История личных местоимений.

Личные местоимения не различались по категории рода, у них преобладали супплетивные формы (образованные от разных корней), но отсутствовала самостоятельная форма 3-го л. (ее заменяло возвратное себя, не имевшее формы им. п.); кроме того, они представлены двумя формами — полной и краткой (энклитической), например мънû, тобû, собû — ми, ти, си. Тем самым их синтаксические функции различали и формы одного и того же по смыслу местоимения. У неличных местоимений все наоборот: в большинстве своем они различаются по роду, у них представлена единственная форма с законченной парадигмой склонения (по мягкому или твердому варианту, как и у имен *а- и *о-основ), но при известном синкретизме форм; например, местоимение вьсь имело формы как мягкого, так и твердого склонения (вьсûмъ, вьсûхъ, вьсûми вместо вьсимъ и пр.; также чûмь по твердому склонению вместо ожидаемого чимь, и наоборот, у местоимений твердого склонения находим окончания мягких основ типа самихъ, этихъ и пр.). Другими словами, взаимодействие местоименных основ некогда происходило в отдельных формулах речи, их словоформы длительное время не составляли целостной парадигмы. Древнейшие изменения местоимений параллельны изменениям глаголов. Как и у глаголов, здесь формировалась идея 3-го л. — развивалось личное местоимение 3-го л., которое образовалось путем контаминации указательного онъ, она, оно и косвенных форм указательного же местоимения и, я, е (〈jь〉, 〈ja〉, 〈je〉). Одновременно с тем происходила утрата клитичных форм типа мя, тя, ся — в связи с разрушением текстовых формул и преобразованием ритмомелодической структуры фразы. Именно с местоимений началась утрата форм двойств. ч.: в АЕ 1092 формы двойств. ч. еще четко различаются (вû, ваю, наю, нама), но уже в ОЕ 1056 находим заменяющие их формы типа вы (вместо ва в вин. п. двойств. ч.). Личные местоимения имели падежно-числовые формы, которые в общем виде можно представить следующим образом:

Местоимение 1-го л. ед. ч. уже в древнерусском языке представлено тремя формами как азъ — язъ — я. В Мстисл. гр. ок. 1130 г. находим их последовательность се азъ... а се язь... а се я... А се я — это возобновление исконного смысла самого местоимения я: *ego(m) < *e go eme ‘вот я!’. Все три формы употребляются и в Лавр., и в «Хождении» Афанасия Никитина (1472), но в северных рукописях Синод. и Ип. 1425 — только русские формы язъ и я, в писательском кругу Ивана Грозного предпочитали язъ; в цитатах из Писания — обычно азъ, а новая русская форма я до XVI в. встречалась исключительно редко. Косвенные формы 1-го л. ед. ч. восходят к корню с чередованием *mеn-/*mъn- (род. п.–дат. п. мене — мънû), а 2-го и 3-го л. ед. ч. — к корням *teb-/*tob- и *seb-/*sob-. Древнерусские формы этих местоимений представлены с корневым 〈о〉, чем отличаются от старославянских форм: дат. п.–местн. п. тобû, собû, а не тебû, себû. Поскольку при этом в написании всегда сохранялся û, полагают, что именно тобû, собû были «живыми» разговорными русскими формами, и только в XIV в. они стали заменяться на тебû, себû в результате межслоговой ассимиляции перед подударным 〈ê〉. Тв. п. ед. ч. тобою, собою сохранили 〈о〉 перед подударным 〈о〉. Формы вин. п.–род. п. мене, тебе, себе с конца XIV в. преобразовались в новые меня, тебя, себя в результате аналогии с клитичными мя, тя, ся в безударном (в определенных положениях) окончании, которое тут же стало постоянно подударным под влиянием тех же мя, тя, ся (на них всегда переносилось ударение с соседних слабых слогов). Местоимения и — онъ стали использоваться как личные для указания на 3-е л., т. е. то, которое находится за пределами видимости и не участвует в диалоге. Высказывали мнение, будто уже до XI в. данные указательные местоимения сложились в парадигму склонения 3-го лица, но это вряд ли верно. Его вместо и в вин. п. ед. ч. как выражение одушевленности встречается с Гр. 1229 г. (понесеть его домовь), а с XIV в. такая форма распространяется и на неодушевленные. По текстам «Повести временных лет» и Суздальской летописи в составе Лавр. видно, как постепенно в различных сочетаниях слов происходило распространение косвенных форм местоимения и в значении личного 3-го л. Это, несомненно, случилось только после того, как с помощью того же местоимения и уже закончилось образование местоименных (полных) форм имени прилагательного. В тексте Русской Правды по НК 1282 формы его, еû употреблены 149 раз при 25 формах сего, того, оного, а в форме им. п. ед. ч. местоимений и, е, я нет совсем при редком употреблении местоимений онъ (3), тъ (2), сь (1). Формы 3-го л. уже возникали как выражение этого лица, но парадигмы не было еще и в XIII в., поскольку не было и законченных в своем образовании местоименных форм типа сеи, оныи, которые заменили бы формы типа онъ в атрибутивной функции. Наоборот, в значении местоимения 3-го л. с XI в. встречаются сь, тъ, онъ, но только в отношении к лицу: Бû бо сь любимъ Борисомъ, искони бо бûсъ прельсти жену, сия же мужа своего и т. д.