30. История форм сравнительной и превосходной степени прилагательных.

Именные формы сравнительной степени, как и формы положительной степени качественных прилагательных, уже ко времени появления старейших восточнославянских памятников закрепились в предикативной функции, н для них формы косвенных падежей за пределами книжно-славянских текстов неизвестны. Цм,есте с тем нельзя не обратить внимания на то, что в функции сказуемого форма сравнительной степени (в отличие от формы положительной степени) нормально входит в трехчленную конструкцию и. имеет двустороннюю семантическую связь, ибо сама необходимость в этой, форме возникает при сопоставлении степени проявления одного н того же признака разными носителями этого признака. Иными словами, необходимость в употреблении формы, например, шире возникает тогда, когда сопоставляются два широких объекта; следовательно, названный прилагательным признак относится как бы к обоим сопоставляемым объектам, один из которых противопоставляется другому именно по этому общему для них признаку.

Поскольку * названия сопоставляемых предметов могут быть именами разных грамматических родов (Волга шире Днепра) имогут употребляться в формах разных чисел (Волга шире других рек), двусторонняя семантическая соотнесенность формы сравнительной степени (которая в функции сказуемого выступала только в И) оказывалась в противоречии с односторонней ее зависимостью от формы подлежащего: формальное согласование по роду и числу, функция которого — указание на связь с существительным, для сравнительной степени не является актуальным. В результате очень рано намечается тенденция к утрате сравнительной степенью согласовательных форм и преобразованию ее в неизменяемую форму с предикативной специализацией. В качестве универсальной закрепляется бывшая именная форма И ед. ч. ср. р., видимо, как форма «нейтральная», не подчеркивающая формальнограмматической зависимости этой формы от подлежащего, а моделью для нее, как формы неизменяемой, послужили формы качественных наречий, восходящие и в положительной степени к среднему роду (ср.: высоко — выше, широко — шире). Редкие примеры таких «свободных» от согласования форм проникают уже в старейшие древнерусские памятники письменности: Не ecu богаттъе Давыда в Зл. (по нормам литературного языка должно было быть богатѣи — И ед. ч. муж. р.). Подобные примеры, как бы редки они ни были, очень показательны, ибо в системе книжно-литературного языка изменение форм сравнительной степени прилагательных по родам и числам сохранялось как норма вплоть до нового времени. Процесс формирования неизменяемой формы протекал в живой, по сути дела диалектной речи, а национальный русский литературный язык кодифицировал ту систему форм сравнительной степени, которая сложилась к XVIII в. в московском просторечии, продолжавшем, видимо, традиции древнерусских северовосточных (ростово-суздальских) говоров. Формирование неизменяемой сравнительной степени, возможной только в предикативной функции, начавшись очень рано, в восточнославянских диалектах протекало по-разному. В частности, великорусские говоры обнаруживают неодинаковое перераспределение формообразующих средств сравнительной степени — с разной их активностью в говорах разных территорий. Однако во всех случаях основное направление процесса — выработка действительно единой, унифицированной формы, «преодоление» исторических различий в образовании форм сравнительной степени от основ разных типов; но говорить об этом можно лишь как о тенденции, ибо в действительности абсолютно единой формы для всех прилагательных ни в одном говоре не отмечено 1. Говоры великорусского центра, например, в основном сохранили различие между формами, произведенными с помощью соединительного гласного (типа длиннее, новее образований распространен и на основы суффиксальные, некогда имевшие в форме сравнительной степени гласный: богаче (вм. богатое), проще (вм. простіъе) громче (вм. громъчаé), крепче (вм. крѣпъчае) и др. Напротив, в ряде говоров севера -ае после шипящих не только сохраняется, но и переносится на другие основы: не только громчае, крепчав, но и верняе, прочняе, сильняе. В XVIII в. при становлении литературной нормы такие образования конкурировали с образованиями на -ее (они, например, встречаются даже у Сумарокова: пожирняе, смирняе, страшняе), но уступили образованиям на -ее, в значительной степени благодаря авторитету М. В. Ломоносова, считавшего их диалектными, недопустимыми в литературном языке за пределами низкого стиля. Многие говоры отражают тенденцию к обобщению -ее или -яе в качестве универсального суффикса сравнительной степени; это видно по довольно широкой употребительности форм типа хужее (или хужае), тиіиее, тужее. Распространен в говорах специализированный суффикс сравнительной степени -ше: длин(ь)-иіе, креп-иге, шир(ь)-иіе и т. д. [с контаминированным вариантом креп-шей(е), шир-шей(é)], в том числе и гор-ше, дол(ь)-ше, ран(ь)-іие, тон(ь)-ше, вошедшие в систему литературного языка, а также бол(ь)-ше, мен(ь)-ше, стар-ше, которые литературный язык закрепил в порядке своего рода «компенсации» исторически закономерных форм бол-е(е), мен-е(е), стар-ее, приобретших иное функциональное или лексическое значение. Литературные формы больше, меньше, старше обычно возводят к форме И мн. ч. муж. р. Однако здесь мы, скорее всего, имеем дело с совпадением: образования на -іие, видимо, результат сложных морфологических взаимодействий, в которых на определенном этапе принимали участие членные формы сравнительной степени типа больший, меньишй, а впоследствии — оформление большого числа форм сравнительной степени, оканчивающихся на шипящие, типа выше, глуше. Только как результат взаимодействия разных форм можно объяснить, в частности, очень распространенное по говорам -ше в соответствии с ожидаемым -ч-: гор-ше (вм. гор-ч-аé), креп-ше (вм. креп-ч-аé), тон(ь)-ше [вм. тон(ь)-ч-ае] и т. д., которым иа северо-западе (от Пскова до Великих Лук) соответствуют креп-оше, лег-оше, мяг-оіие и т. д.

Еще одним примером совпадения с некогда реально существовавшей формой являются встречающиеся в обиходно-бытовой речи образования на -ей: новей, здоровей и т. п. Напоминающие древнюю форму И ед. ч. муж. р. (новѣи и т. д.), эти образования к названной форме в действительности не восходят, а представляют собой результат редукции конечного гласного в беглой речи — образованы от новее, здоровее и т. д. § 143. Указание на возможность употребления в древности форм сравнительной степени с местоименным» флексиями в функция определения опирается на свидетельства книжно-литературных текстов: в деловой и бытовой письменности таких образований нет. Если учитывать материал современных говоров, то можно утверждать, что местоименные формы новейший, сильнейший, кратчайший связаны с книжно-славянской языковой традицией. Не только в говорах, но и в речи носителей литературного языка они не свойственны бытовому диалогу. В системе же литературного языка, который усвоил их как церковнославянские по происхождению, они употребляются со значением превосходной степени, т, е. для выражения высшей степени обладания признаком.

Образования с -емш-/-аыш- как атрибутивные формы со значением сравнения (а не высшей степени обладания признаком) в книжно-литературном языке еще встречаются у писателей на рубеже XVIII—XIX вв.: Москва осажденная не знала о сих важных происшествиях, но знала о других, еще важ нейш их (‘более важных’) у Карамзина; О громнейш ий первого камень схватил (‘больший первого’) у Жуковского в переводе «Одиссеи». Последующее закрепление за такими формами значения превосходной степени именно в системе литературного языка, видимо, обусловлено их связью с традиционными книжно-славянскими формами с этим значением типа наиважнейший, наисильнейший. В обиходно-разговорной речи (включая диалектную) способом выражения большей или меньшей степени обладания признаком, выраженным в определении, является сочетание местоименной формы положительной степени с онареченным показателем компаратива: более добрый, менее сильный. Лишь в отдельных говорах западйых окраин распространения русского языка отмечены склоняемые (Местоименные) формы сравнительной степени типа беднейшийу богатейшие, молодейиіая — именно со значением сравнения (т. е. ‘более бедный’, ‘более богатые’, ‘более молодая’), а не со значением превосходной степени.

Из местоименных (исторически — членных) форм сравнительной степени в диалектной речи широко представлены образования большой (ср. древние супплетивные членные формы сравнительной степени к великыи — ‘большой, крупный': болии— болыиаего) и меньшой (ср. супплетивные формы сравнительной степени к малый — ‘маленький’: мьнии — мьньшаего), которые, будучи частотными, сохранились, вопреки общей тенденции к исчезновению склоняемых форм сравнительной степени, именно потому, что утратили собственно компаративное значение [диал. меньшóй фиксируется со специализированным значением ‘самый молодой (из)’, но не ‘более молодой’]. Литературный язык, усвоив из центральных великорусских говоров прилагательное большой с положительным значением (в русском литературном языке оно заменило общеславянское великий, употребляющееся как книжное только не с физическим значением; но см. возможность сохранения этого значения в книжно-литературной форме превосходной степени: не только величайшее открытие века, но и величайшая вершина мира), выработал частотный склоняемый компаратив больший и по аналогии с ним — меньший, вряд ли связанный непосредственно с диал. меньшой (брат). Явно по аналогии с меньшой оформилось в русской речи и прилагательное старшой со значением ‘самый старший (из)’ (ср. древние членные формы сравнительной степени: старѣи — старѣишаего; например, сына своего старѣишаго в Лавр. лет.). Возможно, именно это образование явилось образцом для литературной склоняемой формы сравнительной степени старший; но не исключено, что форма старший сложилась в системе литературного языка независимо от диалектной, по модели, объединяющей и другие частотные оценочные прилагательные (ср. худший — ‘самый плохой’).