28. История именных форм прилагательных.

Такие формы явились с развитием имен на *-а/*-о, когда стали возможными склоняемые и согласуемые с именами определения типа бûлъ — бûла — бûло. Одновременно возникали имена вещественные и имена прилагательные, различавшиеся новой категорией рода; ср.: *vornŭ vornŭ,*vorna vorna, которые дали начало словам самостоятельных грамматических классов, т. е. воронъ воронъ или ворона ворона. Остатки исходного синкретизма (имя существительное — имя прилагательное) находим в древнерусских текстах в виде формул типа съ маломъ же дружины възвратися, направо и налево, смолоду, добро и зло, спроста рещи, иное лихо, никакова худа и т. д., как и обратные случаи типа дûвая ‘девственная’ в обращении к Богородице в древнерусских минейных текстах: местоименное прилагательное от имени дûва. Один из списков «Повести временных лет» под 971 г. сохранил древнюю формулу языческой клятвы «Да будемъ золоти яко золото», в которой золоти еще существительное, но уже и прилагательное. Древнерусские переводные тексты содержат множество таких примеров, некоторые из них сохранились до сих пор как остаток вторичной субстантивации. Ср. в ОЕ 1056: сътворите дрûво зъло и плодъ его зълъ — в значении определения-прилагательного; достоить ли въ суботи добро творити ли зъло творити? — в значении имени существительного. Особенно много неопределенных по форме имен в пословичных выражениях, которые (даже в переводных текстах) сохраняли древнее состояние языка; ср. расхожую формулу «Зûло зъла зълûе жена зъла» (И 73: ‘злее зла злая баба’). Важным средством выделения имен прилагательных стала суффиксация — формальное средство вычленения имен прилагательных; она наблюдается уже в древнейших (но не в самых древних, не в консонантных) основах, ср.

Число корней с такими суффиксами было значительным (более сотни), и все они частотны; обычно они имели наконечное ударение и краткий гласный корня: льгъкъ, дьрзъкъ, тънъкъ, вьртъкъ, также узъкъ, мякъкъ, бридъкъ и др. Поскольку имена существительные образовывали свои производные с помощью д р у г и х с у ф ф и к с о в или иных их форм, суффиксальные определительные имена формально выделились из числа вещественных имен и предстали уже как собственно имена прилагательные.

29. История местоименных форм прилагательных.

Окончательное выделение нового типа имен связано с образованием местоименных (полных) прилагательных, что в результате и стало отличительным свойством славянских прилагательных. С помощью определительно-указательного местоимения [jь] (на письме и) в соответствующих формах его склонения полные формы прилагательных сложились в самостоятельную парадигму на протяжении уже исторического периода развития русского языка.

Использование местоимения в определительном значении указывает на то, что его присоединение к определению выражало идею определенности данного признака в отношении к данному качеству вообще. Поэтому прилагательные, которые не нуждались в подобном выделении, не образовывали полных форм. Притяжательные имели только краткие формы и сохраняли их до старорусского периода, относительные также, и даже некоторые качественные в определенных сочетаниях — тоже. Если в значении самого слова определенность была представлена, необходимости в местоимении не возникало, особенно при именах собственных (Новъгородъ) или в названиях некоторых церковных праздников с прилагательным в переносном значении (великъ день — ‘Пасха’) и т. д. — всегда в краткой форме определения. Поскольку выражается определенность или неопределенность признака, а не предмета, в предикативном употреблении полная форма также становилась избыточной, и возникало расхождение по функции между сочетаниями типа человûкъ добръ (вообще) и добрый человûкъ (конкретно этот). В результате образования полных форм в языке создалось две оппозиции: краткие и полные противопоставлены п о ф о р м е, а качественные и относительные — п о с м ы с л у; возникали различные способы их совмещения или расхождения, и в результате состоялась возможность образования самостоятельной категории имени прилагательного. Определенность или неопределенность признака, выраженного именем прилагательным, долгое время передавались с помощью устойчивых сочетаний — формул речи, например в сочетании с глаголами движения и состояния. У Афанасия Никитина 1472 г.: по 4 человûкы на слонû сûдять нагыхъ, но люди ходят нагы все — несогласованность в одном случае и согласованность со вторым именительным — в другом. Не только относительные, но и краткие качественные прилагательные употребляются в предикативе, если своим лексическим значением они исключают степени в проявлении данного признака, как определения босъ, глухъ, кривъ и др. Именно такие прилагательные и сохраняли краткие формы в устойчивых сочетаниях типа на босу ногу, закрыл наглухо, кривоносъ и др. Распределение полных и кратких форм с самого начала определялось их отношением к определенности или неопределенности признака. В цитате из пророков в «Повести временных лет» по Лавр.: Яко вы худи есте и лукави, и азъ поиду к вамъ яростью лукавою соотношение неопределенно нового признака в предикате-суждении и постоянного признака — в определении-понятии. В текстах XV– XVII вв. полное прилагательное в предикативной функции употребляется только как яркое стилистическое средство выражения нового признака. Поскольку краткие формы стали предикативными формами или образовывали наречия, они не нуждались в парадигме склонения. Сохранялись только формы им. п., согласуемые с подлежащим. С XII в. стирается различие по роду во мн. ч. и двойств. ч.; ср. сочетания из рукописей типа желûзны съсуды, неистиньны мнихи (определение в женском роде, имя в мужском роде), тъщи руцû (мужской и женский род), цûлы уды (женский и средний род) и т. д. Затем утрачивается различие по падежным формам; уже в XIII в. косвенные формы кратких прилагательных встречаются редко, сохраняются лишь в традиционных формулах речи. Раньше всего, по-видимому, утрачивались формы тв. п. ед. ч. мужского рода, ср. съ разбойниковымъ товаромъ (Гр. 1300 г.). Но в этой форме и сохранялись краткие прилагательные в устойчивых сочетаниях: съ Новомъ городомъ. При переписывании текста старые формы исправлялись в соответствии с новым их употреблением. Так, в «Повести временных лет» по Лавр. сохраняется сочетание плакася... ecи плачемъ великомъ, которое в списке XV в. передано как плачемъ великимъ; в «Слове о полку Игореве», которое редко переписывалось, сохранилось сочетание неготовами дорогами побûгоша. У прилагательных формы двойств. ч. исчезают раньше, чем у существительных. В московских текстах XIV в. два ковша золоты, птенцемъ аспидовамъ и др. отражают новое употребление форм, но еще и в XII в. в причастных формах возможны сочетания типа нечистама рукама, рекъше неумъвенома. Ср. также великома очима в Ип. 1425 и др. Быстрее всего полные формы вытесняли краткие во мн. ч., и в косвенных падежах раньше, чем в им. п. У Афанасия Никитина в его тексте 1472 г. краткие формы встречаются только в им. п., согласованном с подлежащим. XV в. считается временем окончательной утраты самостоятельной категории кратких прилагательных. В виде отдельных форм они перешли в предикативы, в наречия или сохранились в пословичных выражениях. Попутно в фонетически усложненных формах происходили упрощения в произношении. Так, притяжательное прилагательное *grьkьskдало формы книжную гречьскъ и разговорную грецкъ (со царьма грецкима; ср. грецкие орехи).

При образовании категории имен прилагательных происходили различные изменения форм, связанные с утратой межслогового j-та и стяжением гласных в одну морфему (окончание прилагательного).

В местоименных сочетаниях возникали и сложные случаи, когда местоимение долго сохраняло свою самостоятельность в сочетании с именем, особенно в формах женского рода.

Утрата корневого междугласного -j- происходила уже в древнерусском языке, но в большинстве говоров не затронула им. п.–вин. п.: нова[jа], нову[jу]. В им. п. ед. ч. мужского рода происходили только фонетические упрощения редуцированных, причем наиболее ранние примеры прояснения сильного 〈ъ〉 могут быть вынесенными из южнославянских оригиналов (так, в ЕП ХI: судьной, сильной); в М 96 тûлообразнои видъ, в М 97 вûчьной путь, в Псалтыри XII в. истиньнои, нощной вранъ и т. д. Нормой являлось окончание -ыи, -ъи, как в ОЕ 1056, так и в более поздних памятниках, вплоть до XIII в., когда флексия -ои отмечается преимущественно под ударением. Тот же принцип — зависимость окончания от ударения — позднее принял Ломоносов, утвердивший современную норму: под ударением -ой, в безударной позиции -ый/-ий (кривой, сухой — быстрый, великий). Процесс формирования парадигмы склонения имен прилагательных был длительным, имел свои этапы, отличался определенными условиями протекания, что малозаметно по рукописным источникам, потому что они показывали уже результат состоявшегося изменения. Достоверно ясно лишь то, что стяжение раньше всего осуществлялось в форме дат. п. ед. ч. мужского рода (как и появление новых форм склонения у имен — в том же дат. п., но мн. ч.: городомъ > городамъ); ср.: благовûрьному вместо благовûрьноуемоу, также врачьбному, ближьнему уже в И 73, печерьскому, пьрвому, вышьнему в И 76, такие же примеры в новгородских Минеях 1096, 1097 гг. (бûсовьскому, вûчьному, тихому). В XIII в. встречаются рукописи, в которых новое окончание в дат. п. ед. ч. употреблено почти последовательно. Новые формы род. п. ед. ч. мужского рода известны с XII в., а формы других падежей — с XIII в. С этого времени новые формы замечены и в берестяных грамотах: котораму, дûтьскаму, с(вят)аму, (с)оцкого, зеленого, церленого и др. О том, что раньше всего подобные сокращения форм происходили в дат. п. и род. п., свидетельствует и тот факт, что ни один славянский язык не сохранил ожидаемой по общему правилу формы род. п. -аго в мужском роде, -ыû (-ыя) в женском роде. Синтаксические функции объекта способствовали быстрому сокращению форм дат. п. и род. п. Последовательность преобразования форм выразительно представлена в род. п. ед. ч. мужского рода. Сначала утрата -j-, затем межслоговая ассимиляция, после этого стяжение гласных в один долгий гласный и уже после всего воздействие аналогии со стороны склонения указательных местоимений, в сочетании с которыми полные прилагательные столь часто употреблялись, что даже в грамматиках (например, у Смотрицкого) они даны в общей парадигме типа того с(вя)таго, тоя с(вя)тыя. Примеры измененной формы в род. п. ед. ч. мужского рода: великого князя, архиепископа новгородского (в надписях 1151 и 1149 гг.), при обычном окончании -аго в собственных именах и русских титулах новая форма кыевьского, бûлогородьского, тысячкого в тексте Русской Правды по НК 1282. Фрикативность 〈v〉 в момент изменения в 〈в〉 могла приводить к смешению с близкими фрикативными — звонкими [g, j]. Лексикализованные остатки этого переходного произношения встречаются в рукописях. Ср. [j] (или фрикативный фарингальный [h]) ≥ [в]: в форме родительного падежа единственного числа земново серебра в Гр. 1391– 1426 гг.; ничево в Гр. 1400 г.; правово в Гр. 1445 г,; волостново, монастырсково, сево, ставленово в Гр. 1471 г.; великово в Гр. 1490 г.; своево в Ип. 1425; также повосты ‘погосты’ в Лавр. (под 947 г.); 〈jy → въ〉 в форме тв. п. ед. ч.: совлечеся грûховною одежевъ в Лавр.; с пошловъ землею в Гр. 1425–1462 гг.; своевъ дочерью в Гр. 1459 г.; совьюсковъ дорогою в Гр. 1600 г.. то изменение г > g > в между двумя огубленными гласными в морфологически изолированной позиции. Примеры известны в московских источниках с XV в. (в грамотах великово, третьево, у другово и др.), а с XVII в. такое написание становится нормой делового языка. В других формах склонения мужского рода новые формы отмечаются реже. Так, в местн. п. ед. ч. флексия -омь вместо -ûмь употреблена в Гр. 1229 г. (на гочкомь березû), но в этой смоленской грамоте вообще много странных исключений; здесь и в формах женского рода новые окончания -ои и в род. п., и в дат. п. ед. ч. В Лавр. в тексте X в. тоже находим форму къ первои дани, а еще раньше къ живои в ГБ ХI — также в дат. п. ед. ч., что совпадает с изменениями форм мужского рода. Род. п. ед. ч. женского рода варьирует древнерусскую флексию -ыû с церковнославянской -ыя (< ы): вûчьныя и вûчьныû. Позднее выбор формы зависел от стиля и жанра, поскольку под влиянием местоименного склонения русская форма изменилась: живыû, вûчьныû > живоû, вûчьноû. Сокращение двусложных окончаний в формах род. п. и тв. п. ед. ч. женского рода живоû > живой и живою > живой можно рассматривать как обычную редукцию безударного гласного в изолированной позиции уже после падения редуцированных. После XIII в. такие формы стали обычными; ср.: изынои волости городьскои в Гр. 1266 г. и др.