27. Имя прилагательное в период старейших древнерусских памятников.

Грамматические особенности прилагательных как части речи, относящейся к группе имен, определяются их наиболее общим лексическим значением признака (качества, свойства, отношения), носителем которого является предмет (в широком смысле — включая «опредмеченные» действия, состояния и т. д.)* Указывая на признак предмета, прилагательное всегда определяет существительное как наименование предмета, т. е. функционирует либо в качестве (согласованного) определения, либо в качестве именной части сказуемого (если указание на признак является целью сообщения), следовательно, синтаксически всегда относится к существительному. В противном случае в плане синхронии мы уже имеем дело не с прилагательным, а с иной частью речи, даже если генетически она восходит к прилагательному. Ср.: течение быст ро и быст ро бежит — во втором случае та же по происхождению словоформа является наречием; ст оловая ложкам ст оловая закрыта — во втором случае та же по происхождению словоформа является существительным; ср.: От зъ ла сѣмени. — Дане творять имъ з(ь)ла в Лавр. лет. В «исходной» древнерусской грамматической системе прилагательные в плане выражения продолжали сохранять морфологические признаки, объединяющие их с существительными, и, подобно существительным, характеризовались формами рода, числа и п а д е ж а . Однако синтаксические функции, вытекающие из общего лексического значения прилагательных, определяют в плане содержания принципиально иную, чем у существительных, семантику форм, общих для обеих групп имен: род, число и падеж прилагательного — это единая согласовательная категория, выражающая одно синтаксическое значение — указание на связь с существительным. Что же касается терминологической нерасчлененности в обозначении этой единой согласовательной категории, то она, по существу, характеризует грамматические категории определяемого существительного [перечисляя грамматические значения, например, словоформы нова(я)у мы в действительности указываем ка то, что она согласована с существительным женского рода в форме И ед. ч.].

и связана с генетическим единством флексий существительных и согласуемых с ними прилагательных; ср. реликты этого единства в современном языке: поз-а(я) (как ст^и-о), нов-у(ю) (как стен-у), нов-о(е) (как сел-с), нов-ы(г) (как степ-ы). § 134. Формально-морфологическое единство прилагательных и существительных в системе древнерусского языка продолжало сохраняться в формах словоизменения прилагательных, которые совпадали с формами словоизменения существительных, образуя вместе с ними единую систему именного склонения. Прилагательные еще в праславянский период (следовательно, значительно раньше существительных) обобщили формы словоизменения по родовому признаку. В результате все прилагательные, относившиеся к существительным женского рода, закрепились с наиболее частотными для имен женского рода флексиями древних основ на *-а или *-јй (как вода, земля; см. парадигмы I и II словоизменительных классов), а прилагательные, относившиеся к существительным мужского и среднего рода, — с флексиями древних основ на *-ó или *-јб (как столь, конь, село, поле; см. парадигмы III—IV и V—VI словоизменительных классов), в частности, с теми соотношениями окончаний после конечных твердых или мягких согласных основы, которые были характерны для указанных типоз склонения.

При этом окончания именных форм прилагательного, разумеется, не зависели от окончаний определяемого существительного, а обусловливались только его родом. Например, в Р ед. ч. жен. р. не только нов-ы стѣн-ы, но и нов-ы семл-ѣ, нов-ы тыкъв-е↑ в Д ед. ч. муж. р. как нов-у сто л-у, так и пов-у сын-оси, нов-у гост-и, нов-у камен-и.

§ 135. Древнерусским памятникам* как и старославянским, известны формы прилагательных, осложненные указательным местоимением и (морфологически јь) — его, первоначально выполнявшим функцию определенного члена, в связи с чем их принято называть членными (или определенными), противопоставленными именным формам. Общеславянский характер членных форм указывает на то, что их образование-относится к эпохе праславянского языкового единства. Старославянские и старейшие древнерусские книжно-литературные памятники, отражающие церковнославянские традиции, содержат членные формы, связанные с различными этапами процесса слияния члена с именной формой; в результате формируется единая, нечленимая по формальному составу флексия, объединяющая склонение членных форм и неличных местоимений. Например.

В результате утраты интервокального -/-, ассимиляции и стяжения гласных (-аје- > -ае- > -аа- > -а- и т. д.) утратившая морфологическую членимость сложная местоименная флексия сближается с соответствующей флексией указательных местоимений, что ведет к появлению новых местоименных форм прилагательных, объединяющих их со склонением неличных местоимений: нов-аго → нов-ого (как того), нов-уму → нов-ому (как тому), пов-ыѣ →-нов-оѣ (как тоѣ) и т. д. Выравнивание членных форм прилагательных по образцу склонения неличных местоимений в восточнославянских диалектах, по-видимому, началось в единственном числе еще в дописьменное, время, поскольку «новые» формы встречаются спорадически уже в старейших древнерусских памятниках, в том числе и церковнокнижных, включал списки со старославянских оригиналов, использующие «старые» формы: златоустого, ближьнемоу, врачьбномоу в Изб. 1073; пьрвомоу, вышьнемоу в Изб. 1076; с(вя)тогь мчнцѣ в Арх. ев.; бгъсовьскомоу в Мин. 1096; втьномоу, тихомоу в Мин. 1097; селикого князя в надписи на чаре (до 1151); чюжего, градьномоу, дивьномоу, живомоу в Усп. сб. Такие формы нормальны в частных письмах на бересте (до XIV в.): железного, другого, желтого, курицкогоу доброго, золотого, черленого и др. Впрочем, окраинные северные говоры, возможно, не знали аналогического выравнивания членных форм по образцу местоимений и могли усваивать флексии местоименного склонения в процессе междиалектного общения. Такое предположение диктуется фактом сохранения в некоторых северных говорах вплоть до настоящего времени форм типа от злые собаки, у молодые жоны. В формах косвенных падежей множественного (и двойственного) числа, встречающихся относительно редко, старейшие памятники, как правило, отражают обобщенные членные формы без стяжения гласных — типа нов-ыихъ {син-иихъ), нов-ыими (син-иими). В грамотах (в частности, в берестяных) с XIII в. фиксируются стяженные формы: с Офлемовими, оу Кануниковыхо, къ сотьскымъ. Таким образом, для системы древнерусского языка может предполагаться парадигма членных форм, в значительной степени унифицированных и противопоставленных парадигме книжно-литературного языка.

Членные формы по происхождению связаны с определительной функцией прилагательных, ибо они первоначально использовались в качестве актуализаторов индивидуального, известного собеседнику признака. В этой функции они были свойственны лишь качественным и относительным прилагательным. Исследование древнерусских памятников показывает, что ко времени их появления различие между именными и членными формами в живой речи уже начинало стираться. Даже в книжно-литературных текстах, довольно последовательно отражающих традиционные нормы употребления форм и значительно чаще использующих в функции определения местоименные формы прилагательных, те и другие формы фиксируются в тождественных синтаксических условиях, так что с позиций носителя современного языка невозможно заметить какие-либо различия в их грамматической семантике; ср.: ...услыша шьпътъ зълъ — и сего зълааго убииства\ сию землю русьску — и вьою волость русьскую; въ русьскѣ земли — и вьсеи русъскіьп земли в Усп. сб. Вместе с тем в древнейших текстах не так уж редко используются местоименные формы не только относительных, но и качественных прилагательных в предикативной функции: Се мощь крѣпъкая Се власть истиньная', Се образи страіиьнии; ...яко годъ есть утрьнии; Годъ быстъ вечерьнищ И пакы мнози будуть послѣдьнии ибо си и послгьдьнии; Онъ же иже по истингь теплый дуиіею на бжию любовь в Усп. сб. Эти факты очень важны, поскольку по происхождению членные формы в функции предиката были недопустимы и их появление в этой синтаксической позиции может быть объяснено только утратой первоначальных различий в грамматической семантике тех и других форм х. Местоименные флексии служили также морфологическим средством субстантивации прилагательных: Жаляху по нсмь... добрии а злии радовахоуся в Новг. лет.; Пакы ветхая мимо идоша. и се быіиа новая в Лавр, лет.; Правый у того возметь в Ряз. гр. 1381. Любопытно, что при субстантивации местоименную форму приобретают даже притяжательные прилагательные, для которых она в определительной функции нехарактерна. Подобные примеры неоднократно встречаются в Лаврентьевской летописи: Всеволожая же и митрополитъ придоста [имеется в виду княгиня — Всеволодова жена; ср. в определительной функции: с(ы)на Ярославля внука Все-золожа]; Преставися Володимеряя; И С(ея)тополчая престазися. Под влиянием такого употребления в том же тексте попадаются и местоименные формы при существительном: Престаеисл княгыми Изяславляя. § 136. Лексико-семантическая классификация прилагательных на качественные (указывающие на признак как таковой), относительные (указывающие на признак, вытекающий из отношения к чему-то) и притяжательные (указываю щие на принадлежность) в системе дрегнерусского языка находят соответствие и в форма чьно-грамматических различиях этих трех разрядов прилагательных. При этом относительные прилагательные и в плане их общего лексического значения, и в грамматическом отношении занимают как бы промежуточное положение между качественными и притяжательными прилагательными. Как и качественные, относительные прилагательные указывают на признак, воспринимаемый органами чувств или познаваемый в результате чувственного восприятия (ср.: красный, длинный, высокий — железный, бородатый, речной), и это отражается в постоянном пополнении разряда качественных прилагательных за счет относительных. С другой стороны, в плане общей лексической семантики притяжательные прилагательные связаны с относительными, поскольку принадлежность — частный случай отношения. И это, в свою очередь, отражается в переходе притяжательных прилагательных в относительные, если значение принадлежности теряет индивидуальную соотнесенность; ср.: медвежий — ‘свойственный или даже принадлежащий медведям (а не конкретному медведю)’. В плане грамматическом притяжательные прилагательные в системе древнерусского языка противопоставлены качественным и относительным отсутствием местоименных форм (в случаях субстантивации мы уже имеем дело не с прилагательными, а с существительными); качественные же прилагательные противопоставлены относительным и притяжательным способностью образовывать формы сравнительной степени. Признак, обозначаемый качественным прилагатеіьным, может проявляться в большей или меньшей степени \ в связи с чем в речи нередко возникает необходимость указания на степень интенсивности качественного признака. Не всегда эта необходимость находит в системе языка специализированные морфологические способы выражения. Например, древнерусские тексты, подобно старославянским, обнаруживают отсутствие универсальной формы выражения высшей степени проявления признака: соответствующее значение передается различными способами — либо присоединением к формам положительной или сравнительной степени приставки прѣ- (прпдобръ — ‘очень, самый добрый’) или наи- (наидобрѣс), либо описательно — с помощью наречий зѣло, вельми, весьма и др. (зѣю добръ, вельми мудръ); с XVII в. в северновеликорусских текстах встречается в этой функции слово очунь. Указание не большую или меньшую степень интенсивности признака осуществлялось в древнерусском языке специальными формами сравнительной степени. Формы сравнитель нóй степени по образованию были праславянскими (следовательно, теми же, что и в старославянском языке), сформировавшимися задолго до активизации фонетических процессов переходного смягчения согласных и до начала процесса морфологической дифференциации имен. Последнее отражается в образовании форм сравнительной степени исконно качественных прилагательных от основ, общих с существительными, в тех случаях, когда в процессе дифференциации имен эти прилагательные получили специализированный суффикс -к- с распространителями. Например: сущ. низ-ъ, прил. низ-ък-ъ, сравн. степ, от основы низ---- ниже-, сущ. выс-ь, прил. •выс-ок-ъ, сравн. степ, от основы вые- — выше. Памятники древнерусского языка знают формы сравнительной степени, образованные посредством суффикса *-jbs (с чередованием **jes в форме среднего рода), присоединявшегося непосредственно к основе положительной степени ів этом случае с чередованием конечного согласного основы: хужи(и) или хуже — из *xud-jbs или *хud-jes] или посредством соединительного -ě- < *-ё- (типа нов-пи < *nou-^-jbS— нов-ѣе <; *пои-ě-јея или крѣпъч-аи < *кгěрък-ě-јіэ — крѣпъч-ае < *кгěрък-ě-је5, где [ч’а] < *ke), и склонявшиеся • с отражением именного распространителя -/- в формах' косвенных падежей (И ед. ч. муж. р. хужи(и), новѣи, крѣпъчаи\ Р хуж-ьиі-а> нов-ѣиш-а% крѣпъч-аши-а). Некоторые прилагательные имèли супплетивные формы сравнительной степени: велик-ъ — бол-ии, бол-е, бол~ьш-и\ мал-ъ — мьн-ии, мьн-е, мьн-ыи-и. Формы сравнительной степени не являются частотными. Однако •памятники все же отражают первоначальное изменение этих форм как по* именному, так и по местоименному склонению, которое образовывалось так же, как и у форм положительной степени, но с отражением особенностей склонения именных форм сравнительной степени. Например (по типу существительных, исторически связанных с основами на *-јó для мужского и среднего рода и на *-ја для женского рода).

Соответственно образовывались и членные формы, выравнивавшиеся по образцу местоименного склонения прилагательных.