26. Развитие категории одушевленности.

Категория одушевленности определяется по окончательному результату развития, представленного в современном литературном языке в незавершенном виде, а севернорусскими говорами как полностью выработанная формально. По форме это — выражение объекта посредством род. п., а не вин. п.: отец видит сына // видит столъ, видит окно... но муж видит жену, видит гору... отец видит сыновей // видит столы, видит окна... мужья видят жен // мужья видят горы...

Историки русского языка, ориентирующиеся на форму, которая выражает то или иное грамматическое значение в определенный момент развития категории, отрицают мысль о поэтапном развитии категории одушевленности в русском языке; главное для них — показать, например, что вин. п. – род. п. в XI в. отмечен в 21 контексте, в XII в. таких контекстов 19, в XIII в. — 39, в XIV в. — 107, а в первой половине XV в. выявлено 54 контекста с подобным распределением форм в значении прямого объекта. Недостаточность материала, взятого в «системном» соотношении по искусственно ограниченным временным срезам, не может показать р а з в и т и е категории одушевленности, поскольку это — п р о ц е с с, з а д а н н ы й к действию путем «с н я т и я» с новой к л а с с и ф и ц и р у ю щ е й к а т е г о р и и р о д а. В наиболее ранних славянских литературных текстах, т. е. переведенных с греческого, эта категория никак не отражена, что видно и на самых важных для христианской культуры текстах. Так показывает, например, мефодиевский перевод Символа веры: Вûрую въ единъ Бъ³ Оць³ Вседьржитель Творець нб³оу и земли... УК ХIII на месте греч. piste&omen æiV æna qe^n pat#ra pantokr@tora... Лишь во второй редакции текста, составленной в XI в. или чуть позже (как полагают, на Руси), находим уже формальные проявления категории «лица»: Вûруемъ въ Единого Бг³а Оц³я Вьседьржителя (ЕК XII). В УС XII в. даже такие слова, как ангелъ, Богъ, братъ, мужь, в некоторых текстах употреблены в форме вин. п., а не род. п.

Историки полагают, что этапы развития категории одушевленности связаны с переходом одной и той же формы в новое семантическое качество: 1-й этап — определенности: до XIII в. форма вин. п. - род. п. указывает потенциального действующего лица, агенса (мужа, как способного на действие субъекта, но идти за мужь); 2-й этап — лица: после XIII в. та же форма указывает на категорию лица и может проявляться только у имен мужского рода; 3-й этап — с XVII в. форма уже вполне представлена как выражение категории одушевленности, возможна для всех одушевленных имен, и притом также во мн. ч. Таким образом, по заданному «стимулу» происходит перераспределение формы между соотношениями «агенс/неагенс» (функция «лица» или «вещи») → «лицо/нелицо» (идея лица) → «одушевленность/неодушевленность» (грамматическая категория). Можно предполагать, что действительным ходом данного изменения было постепенное «снятие» категориального признака с конкретных контекстов путем расширения лексической базы включенных в оппозицию имен. Развитие идет не за счет замены категорий, а посредством с о в е рш е н с т в о в а н и я самой категории, которая в исходной системе представлена как с и н т а к с и ч е с к а я категория «определенность/ неопределенность». Лингвистические предпосылки развития этой категории неоднократно обсуждались. Противопоставление действующего лица не действующему в высказывании являлось в нескольких видах. Прежде всего в противопоставлении форм местоимений типа къто — кого, а также в противопоставлении имен собственных (Павьлъ видить Петра); или в противопоставлении форм личного местоимения (я вижу тебе (> тя)) и особенно в отрицательных конструкциях, когда субъекту полностью отказано в возможности производить действие: (я видел жену — я не видел жены); и еще при обозначении объекта действия, представленного в метонимическом значении: вьсего оного дома крьсти — въсташа языкъ на языка (Златоструй XII в.) — речь идет о людях в совокупности «дом» и «язык» (народ). Переносные значения слов в определенных контекстах в данном случае оказываются решающими. Древнеславянская религия — язычество — «одушевляла» природные явления (анимизм), а полученные из Византии риторические приемы построения художественной речи культивировали различные виды тропов, одушевлявших мертвую природу. Уже в «Изборнике Святослава» 1073 г. содержится трактат Георгия Хировоска на эту тему. «Слово о полку Игореве» насыщено подобными образами. В переведенных византийских текстах, например в рассказах Синайского патерика (древнерусская рукопись XI в.) встречаются формы вин. п.–род. п. типа льва, пса, осла; ср. также быка (Лавр.) и т. д., что вызывает сарказм современных историков по поводу «категории лица для животного царства». Как будто люди никогда не читали басен. В переводном сборнике басен «Стефанит и Ихнилат» вин. п.–род. п. также не знает исключений при определенном указании на животных (даже видевше гавран мыша в форме мужского рода, поскольку речь идет именно о Мышé, а не о Мыши). Речь ведь вовсе не о биологической или социальной категории лица, имеется в виду известного рода определенность действующего лица. Соотношение определенности/неопределенности в контексте само по себе неопределенно и неустойчиво, тут самые разные речевые формулы могли затемнить форму выражения и дать своего рода исключения из правил. В древнерусских памятниках примеров такого рода множество. В Синод. под 1216 г. известный текст: Поидоша сынове на отця, брат на брата, рабъ на господина, господинъ на рабъ, в котором характер традиционной формулы показывает возможности для передачи данной пракатегории. Из контекста можно выявить доказательства для любой теории, разделяемой ныне историками языка. Но когда неизвестный новгородец в XIV в. пишет (в Бер. гр. 43): Пришли ми цоловûкъ на жерепцû, зане ми здûсе дûлъ много, — ясно, что речь идет о зависимом человеке, о слуге. Среди примеров много таких, которые показывают ограничения в употреблении вин. п. – род. п. и всегда относительно о п р е д е л е нн о с т и л и ц а. В соединении с притяжательным местоимением мой, свой: поймете у мене мои шюринъ, чему ecи слûпилъ братъ свои, посади посадникъ свои (в Лавр. и Ип. 1425, но в Лавр. также на Олга, брата своего; вдаи сына своего, в Новг. гр. 1308 г. слати своего мужа и др.); в виде приложения к другому имени существительному, которое уже представлено в форме вин. п.– род. п.: сына же своего Ярославъ посади Туровû — Лавр. [сына Ярослава], послалъ посолъ свои Вячеслава (Ип.1425) [посла Вячеслава], поимите у мене... мои шюринъ Михаила (Синод. под 1224 г.), поиде кн´зь Мстиславъ на зять свои Ярослава (в Синод. иначе: и вда имъ снъ Стославъ ´ ) — порядок слов и распределение имен в формуле играет свою роль; при однородных членах предложения, если один из них уже выражает идею определенности лица: слати осетрьникъ и медовара (Гр. 1265 г.; в списке обе формы с -а); при индивидуализации отвлеченных или собирательных понятий возможно усиление указанием на определенность объекта:

подтвердихомъ мира старого (Гр. 1189 г.), еже такого свѣтильника имать вь области своей (УС ХII) и пр.; при распределении видовых различий глагольных основ (если глагол употреблен в совершенном виде, то скорее развивается вин. п.– род. п.), который и сам по себе выражает различные степени определенности действия: чему ecи слûпилъ братъ свои (Лавр.) — чему ecи ослипилъ брата своего (Ип. 1425); раздражати быкъ — и похвати быка рукою за бокъ (Лавр. под 992 г.); употребление род. п. после переходного глагола синтаксически увеличивало появление выразительного падежа объекта, особенно в тех случаях, когда объект в реальной ситуации мог обратиться в субъекта: разъяренный бык против молодого Кожемяки. Все древнейшие примеры проявления «лица» в описании животных обычно таковы. Старое окончание сохранялось в устойчивых формулах речи, в которых происходила нейтрализация субъект-объектных отношений по лицу и числу: въсед на конь, за конь, идти за мужь, идти в люди, сдать в солдаты; ср.: съвративъ коня, приûха — на конь въсядяше (УС ХII); в Дом. XVI сочетания типа про гость. Вообще у имен мягкого склонения вин. п.– вин. п. сохраняется дольше, см. в берестяных грамотах: продайте половъи конь, нарядите же мужь (может быть форма род. п. мн. ч.) и т. д. Общая тенденция заметна: если словоформа тесно связана с традиционным контекстом (со словесной формулой), то она не поддается новым окончаниям, и никто не старается противопоставить объект субъекту действия. Если же словоформа «выбилась» из формулы, каким-то образом противопоставлена остальным формам сочетания, тогда новое окончание вполне возможно, хотя и не обязательно. В этом проявляется все тот же древнерусский принцип выбора: для одного — это, для другого — и то и это (тó — мое, á то — моé же). Второй этап отражает существование лексико-грамматического класса имен как проявления определенного лица. Прежде всего это проявляется в именах собственных: посади убо сего оканьнааго Святопълка в княжении Пиньскû, а Ярослава Новûгородû, а Бориса Ростовû, а Глѣба Муромь (Сказ. Борис); затем в формулах взаимного действия: послушающе братъ брата (Синод. под 1054 г.), ажь убьеть мужь мужа, то мьстити брату брата (Правда Русская) и др.; в формулах с согласуемыми причастными формами: узьрû Исуса идуща (ОЕ 1056), видяаше бо мужа преподобьна и правьдьна суща его (УС ХII). Во всех таких случаях в форме вин. п.–род. п. стоит имя, выражающее лицо, имеющее право на действие, в отличие от имен с формами вин. п.–вин. п., ср. в Русской Правде: за смердии холопъ: оже уведешь чюжь холопъ любо робу, пояти же челядинъ, или смердъ умучить и др. Лексико-грамматическую категорию лица соотношение форм вин. п.–род. п. в полной мере перестало выражать только к концу XVII в., когда соответствующее употребление грамматических форм распространилось на имена женского рода, и притом в ед. ч. и во мн. ч., независимо от значения слов, т. е. при обозначении всех живых (или предполагаемо живых) существ. В обозначении животных и птиц в вин. п.–род. п. ед. ч. примеры появляются со второй половины XIV в. (в берестяных грамотах: даите коницка, поими моего цалца ‘чалого’, коня познаи), хотя наиболее ранние примеры относятся к Гр. 1300 г. (улюбилъ ecи одиного коня) или даже раньше, к текстам «Слова о полку Игореве» (а вû соколца опутаевû красною дивицею — в переносном значении) или «Моления» Даниила Заточника (коли пожреть синиця орла), а это могут быть примеры XIII в. С XV в. их число увеличивается, указывают более двухсот для 35 слов (с XI в.): борана, вола, осла и др., обычно с уточняющими определениями, что указывает на освобождение слова от своего узкого контекста; ср. прислалъ гуся живова, послали слепова сокола и т. д. У Аввакума в вин. п. ед. ч. формы зубря, звûря, жеребенка; аналогичные формы у Котошихина в XVII в. Категория лица, проявившись в формах ед. ч., становится категорией одушевленности, распространяясь на формы мн. ч. и охватывая все группы «одушевленной» лексики. Таких примеров много уже в XIV в.: пословъ, купцовъ, новоторжцевъ и др. (сначала также только для имен мужского рода), но у *ĭ-основ и здесь всегда сохранялись старые окончания (дûти, гости, люди; примеры типа зятя, тьстя, татя с XV в.), как и в сочетаниях с предлогами (они еще не выходили из формульных сочетаний: въ казаки, въ солдаты, на рабы своя). У имен женского рода во мн. ч. категория одушевленности отражается одновременно с мужским родом мн. ч.; ср. в грамотах холоповъ и рабъ (1439), Марфу да старицъ сестеръ (1513), и женъ и робятъ и слугъ (конец XVI в.), вдовиць и сиротъ и чадъ дûвокъ (также). Впрочем, все указанные группы лексики по традиции могли сохранять и старую форму вин. п.–вин. п., ср. и ему за свиньи и за кобылы, и за коровы, и овцы... и за пчелы править то, чûмъ у него кто завладûеть, но тут же птицъ прикормить и др. (Улож. 1649). В автографах Аввакума отражены все типы слов, получавших новое окончание вин. п.– род. п. к концу XVII в.: послала ребенка, про младенца, дал зверя, научил мужиков, стрелцов поставили, привели баб, ели лисиц, взяв лошадей, бьет людей, даже неодушевленные имена в определенном значении (спаси Богъ властей, дверей отворя, за молитвъ), но в старых формулах отгоняше бесы (и бесов), враги погуби, куры кропилъпрозрех вдовицы, погубил овцы своя; ср. у него я веть за вдовы твои стал! — в словесном сочетании, но в свободном употреблении вдовъ отпустить; только в «Книге ратного строения» 1647 г. вполне определенно куръ ловить, как есть собакъ и пр. Однако в традиционных текстах старые формы сохранялись. В сибирских летописях XVII в. в категорию одушевленности не входили еще названия птиц, животных и пр. (бобры, комары, кони, елени, птенцы, собаки, лисицы, птицы — в форме мн. ч.) и отмечены колебания в названии лиц (враги — врагов и пр.). Когда все одушевленные имена мужского и женского рода в обоих числах стали получать новую форму вин. п.–род. п., именно тогда катего рия лица преобразовалась в категорию о д у ш е в л е н н о с т и. В развитии категории лица различие по роду еще играло свою роль (только имена мужского рода), а в становлении категории одушевленности — уже нет (и мужской, и женский род). Свое значение имела и унификация типов склонения: новая флексия вин. п.–род. п. — порождение парадигм, которые складывались сначала в ед. ч., а затем и во мн. ч. B северных говорах развитие категории одушевленности распространилось и на имена женского рода в ед. ч. Загадочные обороты типа земля пахать, вода носить, трава косить и т. д. пытаются объяснять и заимствованием из финских языков, и как синтаксическую конструкцию с им. п. при независимом инфинитиве, и как архаическую особенность несобранной в систему языка славянской речи. Но такие сочетания в новгородских памятниках появляются с XIII в., а с XIV в. в деловых источниках встречаются часто, в том числе и в московских. В современных русских говорах до недавнего времени они были обычны, да и в литературной речи встречаются: шутка сказать! Замечательны две особенности: имена предшествуют инфинитиву, и всегда именно инфинитиву. В московской Гр. 1497 г. рядом встречаем: и даная грамота положити — хочет даную грамоту положити, и грамоту им дал. В московской же грамоте 1517 г.: а оттолû бы мнû Литовская земля воевати; земля отвести; и к королю было та рухлядь отдати; и сына было и княжие дûти дати, а казна взяти. Категоричность утверждения в инфинитивном предложении несомненна, речь идет о необходимости исполнить действие в отношении определенной цели, и эта цель связана с неодушевленным объектом действия.