23. Утрата категории двойственного числа.

Окончания форм именного склонения в двойств. ч. представлены следующим образом: Падеж *-o *-jo *-o *-jо *-а *-ja *-ŭ ĭ *-ū *con мужской средний им. п.– вин. п. -а -а -û -и -û -и -ы -и -и -и род. п.– местн. п. -у -у -у -у -у -у -(ов)у -ью -у -у дат. п.– тв. п. -ъма -ьма -ома -ема -ама -ама -ъма -ьма -ъма -ьма Если не считать наращений в старых типах склонения (сын-ов-у, тел-ес-у), косвенные формы в двойств. ч. имели одно и то же окончание: в род. п.–местн. п. -у, в дат. п.–тв. п. -ма, присоединенные непосредственно к своей основе. Различия касались только формы им. п.– вин. п., в которой имена женского и среднего рода совпадали по окончаниям, а все архаические типы склонений имели те же окончания, что и мягкие типы женского и среднего рода.

Таким образом, исходным был синкретизм форм женского и среднего рода, который уже в древнерусском языке заменяется общностью форм у мужского и среднего рода: им. п.–вин. п. женû и селû сменились соотношением женû и села (как стола), а души и лици — соотношением души и лиця (как мужя). Имена мужского рода *-о/*jооснов в им. п.–вин. п. воздействовали на все другие имена мужского рода (сыны > сыну и т. д.), а некоторые из них, выходя из архаических типов склонения, изменяли окончания и в косвенных формах: ср. в памятниках XII в. по дъвою дьну и по дъвою дьнию. Формы двойств. ч. в общем довольно строго сохранялись в раннем древнерусском языке; примеры их употребления до XIV в. приводятся во всех описаниях текстов. Выделяют следующие функции двойств. ч. 1. При обозначении парных предметов; в древнерусском «свободное двойств. ч.» сохраняется почти у полусотни имен, главным образом обозначающих парные части тела или постоянную предметную парность: бока, рога, уса, локти в мужском роде; бедрû, пятû, ланитû, нозû, руцû, пазусû, плеснû, устьнû, бръви, вûжди, голûни, гърсти, длани, ноздри, пясти, скрани ‘виски’, челюсти и др. в женском роде; колûнû, крилû, рамû, стьгнû, мудû, плечи, очи, уши и др. в среднем роде, а также слова типа берега, рукава, малъжена ‘супружеская пара’, родителя, двьри и нек. др. По происхождению это не форма слова, а самостоятельное слово с синкретичным значением двойств. ч. — мн. ч. (око — очи, ухо — уши). Нарушения в употреблении двойств. ч. здесь возможны, но также определяются не категориально, а контекстно; ср. направи на правый путь мирьны ногы моя (вместо нозû) в ЖН 1219. Этот пример приводят все учебники как утрату согласования по двойств. ч., но в древнеславянском переводе Лука 1,79 направити ногы нашя на путь миренъ. 2. В конструкции с двумя именами, соединенными союзом, ср. митрополитъ блгословляше князû (двойств. ч.) Изяслава и Всеволода, но в записи к ЖН 1219: помози рабомъ своимъ (мн. ч.) Ивану и Олексию, написавъшема (двойств. ч.) книги сия. 1 и 2 — это двойств. ч. п о с м ы с л у. Следующие типы двойств. ч. связаны по форме. 3. В сочетании с числительными два, двû, оба, обû (связанное счетно-количественное двойств. ч.): увы мне! от дъвою плачю плачюся; вплоть до XV в. в сочетаниях с числовыми мерами противопоставление сохраняется: два пуда жита, оба брата, двû корови, но — 4 лоскуты, 3 рубли, три участки во мн. ч. (двинские грамоты XV в.). 4. Анафорическое двойств. ч. — речь идет о ранее названных и уже известных двух лицах или предметах: и вьси люди прославиша Баµ и с´тая мученика (речь о Борисе и Глебе).

В контекстных формулах речи О. Ф. Жолобов находит еще 4 вариации указанных типов. A. Местоименное двойств. ч. обозначает участников диалога: радуита ва ся, въдаита же ми, не боита ва ся — это выражение идеи о связи двух лиц функционально совпадает с типом 4. Б. Формульное двойств. ч. обозначает неслучайное соединение лиц или предметов типа братъ-сестрома в ОЕ 1056, АЕ 1092 и вообще в евангельском тексте; сюда относятся сочетания типа душа и тûло, кръвь и плъть, земля и небо, дьнь и ночь. В древнерусских источниках небо съ землею радуетася: милость и истина сърûтастася — это также выражение идеи о связи двух явлений, равное типу 2. B. «Божественное двандва» («двойное двойственное») выражает сакрально отмеченные «священные двоицы», т. е. не случайно вещное, а идеальное сочетание двух, соразмерных друг другу (равно вещному типу 1). Термин «двандва» из древнеинд. — калька, связанная и с греч. d&o d&o, ср. в евангельском переводе дъва нъ дъва ‘попарно’ в ОЕ 1057 или оба дъва. Г. Соотносительное двойств. ч., контекстно совпадающее с типами 1, 2, 3: сия убо с´тая мученика... все согласуемые члены сочетания (прилагательное, причастие, существительное, глагол) обязательно координируют по двойств. ч.: сътвори Бъ³ обû свûтилû велиции, очима сима телесьныима видûти и т. д. Ср. и урокомь дающе Кыеву двû тысячû гривнû (Лавр.) — в списках с XV в. гривенû. Таким образом, функциональная система двойств. ч. представлена не только в конкретно вещном (1–4), но и в идеально «вечном» вариантах (А–Г). Изменения двойств. ч. начинаются с личных местоимений (надежные примеры XI в.), причем одновременно в группах 1 и 2, т. е. только по смыслу. Двойств. ч. в группах 3 и 4 (по форме) изменяются лишь с XIII в. При этом у некоторых имен старые формы двойств. ч. стали выполнять функцию мн. ч., ср. колûни (из колûнû) и колена; ср. в современном употреблении: Я плачу, видишь: я колена Теперь склоняю пред тобой... море по колена (во фразеологизме), но также море по колени. Имена очи, уши косвенные формы мн. ч. получили с XVI в.; воочью остаток формы тв. п. двойств. ч. (очью бешено сверкая в сказке о Коньке-Горбунке). Долго сохранялись варианты у имени плечи: / И первым снегом с кровли бани / Умыть лицо, плеча и грудь (Пушкин). Как «естественно двойственные» по смыслу относительно поздно получали форму ед. ч. слова типа врата, груди, двери, перси, уста и под., но сохранились исконные формы двойств. ч. у слов берега, бока, глаза, рога и др. В сочетании с три, четыре также появляются формы двойств. ч., но лишь в момент утраты категории двойств. ч. (три стола, четыре стола и т. д.).

Нельзя утверждать, как это иногда делают, будто уже при возникновении письменности у восточных славян категория двойств. ч. для них «не была живой». Справедливо осторожное суждение С. П. Обнорского: точное время окончательной утраты двойств. ч. невозможно определить, поскольку идея двоичности, как особо важная в идеологическом отношении, у восточных славян сохраняется до сих пор. Теоретически трудно допустить, чтобы в средневековой системе идеологически значимых противопоставлений отсутствовал важнейший элемент градуальной оппозиции по числу; знаковые тексты утверждали противоположность ед. ч. — двойств. ч. — мн. ч. как выражение того, что «божественно — посредне — отпадшо» (Бог Един — человек «посредне» — бесов множество). Сложно было бы объяснить не только устранение из системы «человека», но и то, почему при утрате категории двойств. ч. чуть ли не в X в. формы двойственного числа правильно употребляются вплоть до XVII в. Действительно, в XI–XII вв. формы мн. ч. иногда вытесняют формы двойств. ч. в ситуации неразличения двоичности и множественности, т. е. в обобщенно множественном исчислении, и притом главным образом в согласуемых частях речи, а не при конкретном указании исчисляемой «предметности» в имени существительном. Постепенное увеличение имен отвлеченного и обобщенного значения делало избыточным наличие формы двойств. ч., которая всегда указывает на конкретность предмета или лица. Преобразование собирательности на новых основаниях, наоборот, способствовало оформлению числовых мер в выражении отвлеченных имен. А. А. Шахматов полагал, что утрата форм двойств. ч. начиналась с прилагательных (и в косвенных формах раньше), тогда как у существительных двойств. ч. поддерживалось предшествующим числительным. Это очень важное уточнение, ср.: два ковша золоты — предикативность краткого прилагательного восполняет сочетание два ковша — золоты; мои два жеребья — притяжательное местоимение также вычленяется из общего сочетания слов, подчеркивая принадлежность: два жеребья — мои; золоты и мои употреблены в форме мн. ч. В обширной литературе вопроса показаны условия замены форм двойств. ч. совпадающими с ними (по противоположности к ед. ч.) формами мн. ч. 1. Раньше всего это происходило у личных местоимений, особенно в клитических формах и чаще всего при обращении, например к святым Борису и Глебу в посвященных им житии и службах, в «Слове о полку Игореве», в Изборнике 1076 г.: вы и ва, вами и ваю и т. д. Это клитические формы, которые и сами по себе выходили из употребления в речи, их синтаксическая неопределенность способствовала смешению в числах.

2. То же отмечается у местоимений при свободно двоичном их употреблении; ср. в Сл. плк. Иг. отьць ихъ или вашь умъ — в обоих случаях речь идет о двух лицах. 3. В форме 3-го л. глаголов окончание -та появляется вместо -те (примеры уже в ОЕ 1056), хотя это может быть совпадением форм 3-го и 2-го л., обычное для глагола в формах прошедшего времени; но и в этом случае перед нами типичный русизм древнерусского языка: приступиста къ нему дъва слûпьця... (вместо исконного приступисте). 4. При сочетании двух имен, соединенных союзами и, да, в зависимости от позиции у глаголов представлена форма в ед. ч., мн. ч. или двойств. ч. (уже в источниках XI в.), но и это, скорее, в соответствии с правилами согласования по форме, а не по смыслу. Позиции 1–4 небезупречны в доказательстве разрушения категории, поскольку они явлены в синтагме. 5. У самих имен существительных наиболее ранние примеры совпадения форм двойств. ч. с формами мн. ч. связаны с именами, обозначающими п а р н ы е п р е д м е т ы и только в им. п.–вин. п., с очень редкими отклонениями от нормы типа рукы, ногы // руцû, нозû или в сочетаниях с местоимениями (в руцû наши); колебания в других падежных формах являются довольно поздно, ср. списки «Повести временных лет» (ногами Лавр. — ногама Радз. ХV). Уже в ОЕ 1056 рядом находим: умывати ногы ученикомъ (мн. ч. на л. 154а) — умывати нозû ученикомъ (двойств. ч. на л. 157а), възложятъ бо на вы рукы своя (мн. ч. на л. 224г) — на руку възьмутъ тя (двойств. ч. на л. 47); ср. также: вьси языци въсплещтûте рукама (двойств. ч.) — въсплештûте руками (мн. ч.) в ЧП ХI; несогласование двойств. ч. — мн. ч. в текстах УС ХII и посажъ дъва попы скорописьця (двойств. ч. — мн. ч.) — и възьмъ дъва грьзны (двойств. ч. — мн. ч.) и т. д. То же у имен среднего рода, не противопоставленных словам мужского рода, в тех же падежных формах; ср. примеры типа два солнца вместо двû солнци в Сл. плк. Иг., даю два села вместо двû селû в Гр. 1270 г., такие же нарушения в «Повести временных лет» и т. д. В анафорическом употреблении формы двойств. ч. заменяются формами мн. ч. хоть и редко, но достаточно рано (СП ХI, «Повесть временных лет», старшие жития); обычно это также формы им. п.– вин. п. в согласовании с определенными глаголами и местоимениями; можно напомнить, что именно анафорическое двойств. ч. не указано в «Грамматике» Смотрицкого 1619 г., хотя формы двойств. ч. он весьма тщательно описал (не всегда верно по их историческим вариантам). 8. Совпадения с мн. ч. замечены и у имен *-о-основ в род. п.– местн. п., но это редкость и встречается, например, в переписанном с восточноболгарского оригинала Изборнике Святослава 1076 г.; такие примеры можно не принимать во внимание, говоря о категории двойств. ч. в это раннее время. Таким образом, наиболее устойчиво формы двойств. ч. сохраняются: 1) в сочетании со словами два, оба (почти до XVIII в.: их считают «застывшими формулами»), ср. по двою днию и под., главным образом в косвенных формах; 2) у парных по смыслу существительных типа очи, уши, руцû, очима, от руку моею, с сию страну судна, рукавицû и под.; некоторые примеры тут лексически ограничены возможностью пересечения с мн. ч., ср. собирательные по смыслу формы типа родители — родителие — родителя своя, которые сохраняют смысл и форму двойств. ч. в некоторых (древнейших) частях «Домостроя», в «Житии Сергия Радонежского» и в других средневековых текстах XV в. Большинство приведенных примеров показывает (особенно 5), что и д е я д в о и ч н о с т и с о х р а н я е т с я, поскольку в пределах синтагменной формулы всегда присутствует указание на двойств. ч., хотя при этом прежняя избыточность формальных средств ее выражения устраняется. Примеров такого рода достаточно много в средневековых источниках; ср. ваю... злаченые шеломы в Сл. плк. Иг., тûло с(вя)тою, телеса ваю, о телесûхъ с(вя)тою, тûло с(вя)ту стр(астотер)пцю и др. в «Житии Бориса и Глеба» (слово тûло как обобщенный по смыслу символ не употребляется в форме двойств. ч.). Историки приводят и более поздние примеры такого рода: съ двûма сыновъ в Гр. XIII в., стопы ногу его, прахъ ногу в «Житии Нифонта» по списку XII в., дву татариновъ, дву человûкъ (род. п. передан формами двойств. ч. и мн. ч.), двема суды (тв. п. передан формами двойств. ч. и мн. ч.), на двою чепех (местн. п. передан формами двойств. ч. и мн. ч.), более обою сестръ, к тûмъ же двûма положиша, глаголаше двûма мученикамъ и под. Другими словами, всякая парность выражается как реальная предметность указанием на числовую меру (два), а не как отвлеченность идеи через сохранение старых формантов: двоичность передается аналитически, поскольку прежнее распределение значимых категориальных отношений с о х р а н я е т с я в г р ан и ц а х ф о р м у л ы. Только после XV в. появляются и обратные формы — двойств. ч. заменяет необходимые формы мн. ч. Взаимное смешение форм двойств. ч. и мн. ч. означает, что теперь отсутствует нейтрализация по признаку «неединственность» и к а т е г о р и я двойств. ч. исчезает из языка; под «языком» подразумевается не мифический «живой разговорный», отвлеченный от литературно-книжного как бытовая речь, а вообще древнерусский язык как система, которая обслуживала все сферы жизни, а не только домашние разговоры, для которых, вполне возможно, форм двойств. ч. и не было нужно.

Однако в XIV–XV вв., как и позже, характерно смешение форм парадигмы двойств. ч., причем также в одностороннем порядке: все формы двойств. ч. используются для передачи смысла вин. п. (обычно в прямом объекте); ср. примеры типа паду на колену (род. п.– местн. п. в значении вин. п.), повелû дати... дву отъ рабынь ея, обою брату ея... в заточение отосла и пр. Как и в случае с ранними примерами колебания (нейтрализации) в употреблении форм им. п.–вин. п. двойств. ч., здесь ощущается некоторое влияние со стороны неустоявшейся и еще не получившей статуса самостоятельной категории одушевленности. Утрата двойств. ч. как категории языка определяется несколькими этапами преобразования, каждый из которых связан со смежными изменениями в системе языка. В текстах XII–XIII вв. появляется формульное мн. ч. в конструкциях с двумя именами (тип 4) — это момент преобразования эквиполентной оппозиции в градуальную. Во второй половине XIII в. происходит обобщение идеи «оба, два» и «больше», распространяясь на типы 1 и 3, и двойств. ч. перестает быть текстово-речевым явлением. Со второй половины XIV в. происходит нейтрализация числовых противопоставлений, распространяясь на тип 2. К началу XV в. завершаются категориальные изменения двойств. ч., происходят безразличные к категории числа смешения форм двойств. ч. и мн. ч. В XVI–XVII вв. двойств. ч. сохраняется как «узуальный архаизм», но идея двойственности, как и идея собирательности, не исчезает из семантики, переходя на уровень синтаксического контекста.