27. Сборник н.В. Гоголя «Миргород». Повесть «Тарас Бульба».

Миргород. Вторая гоголевская книга «Миргород» появилась в начале 1835 г., с подзаголовком «Повести, служащие продолжением Вечеров на хуторе близ Диканьки». Подзаголовок подчеркивал малороссийскую прописку повестей и их генетическую связь с первой книгой, принесшей молодому писателю славу. Два эпиграфа, вынесенные на обложку: из «Географии Зябловского» и «Из записок одного путешественника» — полуироническая презентация «нарочито невеликого при Хороле города» и его достопримечательностей: канатной фабрики, кирпичного завода, 4 водяных и 45 ветряных мельниц плюс вкусных бубликов из черного теста.

Но действие четырех повестей (по две — в каждой части), за исключением последней, не имеет никакого отношения к Миргороду, да и малороссийский колорит сборника принципиально отличается от этнографической и фольклорной стихии «Вечеров».

Гоголевский Миргород, скорее, не реальный топос, а полисемантический пространственный образ, сопрягающий в себе большой мир истории, человеческих страстей и город как замкнутое, огороженое заборами пространство. Мир старосветских помещиков и запоржцев, устремленный в сад-лес и степь, мир бездонного неба, открывающегося взгляду Хомы Брута, и низенький домик Товстгубов, осадный город и реальный город двух Иванов с лужей, занимающей всю площадь, заборами — символизируют раздвоение пространств и времен: открытое — закрытое, вечное — сиюминутное, историческое — современное. Гоголевский Всемир «вечеров» превращается в Двоемир, имеющий отдаленное сходство с романтическим двоемирием, ибо в нем сталкиваются не столько мечта и действительность, сколько сам реальный мир обнаруживает свою антропологическую двойственность: под «корой земности» открывается и мир высоких страстей, и пошлость ежедневного существования. Новая гоголевская книга действительно стала продолжением «Вечеров», но как соотношение двух реальностей. Если в «Вечерах» мир раскрыт в своем единстве и целостности, как воплощение возможностей и поэзии народной субстанции, то в «Миргороде» он расщеплен в столкновении этой нормы с ее реальным воплощением в современной жизни.

Далеко не случайно первой по времени публикацией была «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (альманах «Новоселье». Ч. 2. СПб., 1834 — с подписью псевдонимом «Рудый Панько» и датой 1831 г.). И хотя, по всей вероятности, повесть о двух Иванах была написана позднее, она стала тем камертоном, на который Гоголь настраивал мелодии трех других повестей. Как в зеркале, отражались в этой повести о жизни-вражде и ложных страстях, разрушающих душу, другие люди и другие страсти. Повесть о двух Иванах стала репрезентантом общей мысли о жизни души, воскресающей и очищающейся перед лицом смерти, в огне истории, и ее смерти, погубленной страхом и враждой.

И в этом смысле заглавие книги выявляет свою мирозиждительную, символическую природу, обретая статус духовной мифологемы. Замечательный украинский философ Григорий Сковорода, не только земляк Гоголя, но и его духовный ориентир, писал: «Блаженны, кои день ото дня выше поднимаются на гору пресветлейшего сего Мира-города <...> Се-то есть пасха или переход в Иерусалим, разумей: в город мира и в крепость его Сион»³⁰². Это символическое расширение пространства Миргорода до града небесного рождает не оппозицию земного и небесного, реального и идеального, а обостряет нравственную проблематику цикла, превращая его в книгу бытия.

Двоемирие «Миргорода», проявляющееся в двухчастности композиции (по две повести в двух частях), в соотношении двух героев (Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович, Тарас и Андрий, Хома Брут и Вий, два Ивана), во фронтирности ситуации (до смерти, до предательства, до испытания, до вражды и после), — обостряет драматизм сюжета, превращая повесть-идиллию, эпопею, фантастический триллер, сатиру в повести-трагедии, драмы судьбы. Этот процесс духовных метаморфоз неразрывно связан с экзистенциальными вопросами. Выбор нравственной модели поведения осмыслен как вечная философская проблема. Отсюда — античные, мифологические проекции: упоминание о Филемоне и Бавкиде в «Старосветских помещиках», отзвуки мотивов и образов гомеровской «Илиады» в «Тарасе Бульбе», ассоциации с героическим ореолом Брута в «Вие», пародийные проекции на историю братьев Гракхов и гусей, спасших Рим в повести о двух Иванах. «Сравнительные жизнеописания» Плутарха обозначатся в тексте повестей как методология жизнестроительства.

История и современность, жизнь и миф, реальность и фантастика так тесно переплелись в пространстве второй книги Гоголя, что выявили новые возможности в раскрытии жизни. Каждая повесть — страница из книги бытия. На смену праздничной атмосфере малороссийских вечерниц пришла жизнь во всех ее проявлениях. История любви, эпопея героической истории и история духовного выбора, история дружбы-вражды, очная ставка жизни и смерти, духовной гибели — все эти сюжеты открывали поэзию обыкновенной жизни, драму страстей, антропологию существования.

В связи с этим меняется и рассказчик, а одновременно становится другим и разгляд мира. Это уже не рассказчик как таковой, а повествователь, «я», которое стремится слиться с самосознанием окружающей и изображаемой среды. Он разный в каждой повести и в то же время един во всей книге. Он не пересказывает чужие истории, а творит свои. Этот разноликий автор — миростроитель. От первых слов «Миргорода» «Я очень люблю скромную жизнь тех уединенных владетелей отдаленных деревень, которых в Малороссии обыкновенно называют старосветскими...» (II, 13) до заключительной фразы «Скучно на этом свете, господа!» (II, 276) он всматривается в мир-свет и в мир-тьму, чтобы открыть человеческое в человеке и рассмотреть гибель человеческого в человеке, омертвение души. Его антропология лишена моралистической установки, она — пристальный разгляд мира, аналитический взгляд на события прошлого и настоящего.

Инициальная повесть «Миргорода» — «Старосветские помещики», сопрягая мир и свет как хроносы и топосы, не случайно так поразила современников. И Пушкин, «с жадностью» прочитавший «эту шутливую, трогательную идиллию, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и умиления»³⁰³, и Белинский, отметивший выдающееся уменье писателя извлекать сильную и глубокую поэзию из повседневной прозы жизни, увидевший «в двух пародиях на человечество» — «очарование» и определивший пафос этой и всех других повестей Гоголя отточенной формулой: «Смешная комедия, которая начинается глупостями, продолжается глупостями и оканчивается слезами и которая наконец называется жизнию. И таковы все его повести: сначала смешно, потом грустно!»³⁰⁴, и Н.В. Станкевич, воскликнувший: «Как здесь схвачено прекрасное чувство человеческое в пустой, ничтожной жизни!»³⁰⁵ — все они почувствовали в будничном и обыкновенном «бездны смысла».

Поэтизация ежедневного и обыкновенного — вот главное открытие Гоголя в «Старосветских помещиках». Уже буквально с первых страниц повести ее пространство заполняют свет, добро и любовь как спутники «ясной, спокойной жизни» и «взаимной любви». «На лицах у них всегда написана такая доброта...», «в глазах ее было написано столько доброты...», «ее доброго лица», «лицо его <...> дышало добротою», «чистой. ясной простоты их добрых, бесхитростных душ» — эта атмосфера всепоглощающей доброты, в которую врываются и восклицания повествователя: «Добрая старушка!», «Добрые старички!», лишена слащавости и излишней идеализации. В жизни героев всё буднично, просто и естественно: еда, сон, шутки и розыгрыши Афанасия Ивановича, вечно беременные и объедающиеся дворовые девки, бесконечные соления, сушения, варения, приказчик и войт, обкрадывающие своих хозяев «немилосердным образом».

Но вместе с тем «душистая черемуха», «целые ряды низеньких фруктовых деревьев, потопленных багрянцем вишен и яхонтовым морем слив», радуга, которая «в виде полуразрушенного свода светит матовыми семью цветами на небе», «соловей, обдающий сад, дом и дальнюю реку своими раскатами, страхом и шорохом ветвей...», «душистая трава вместе с хлебными колосьями и полевыми цветами» — все эти пейзажные зарисовки словно вбирают доброту в пространство самого бытия, сопрягая доброе и прекрасное.

Почти с первых же фраз повести этот естественный мир автор противопоставляет искусственному миру ложных страстей. «Жизнь их скромных владетелей так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и неспокойные порождения злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют, и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении» (II, 13), «невольно отказываешься, хотя по крайней мере на короткое время, от всех дерзких мечтаний и незаметно переходишь всеми чувствами в низменную буколическую жизнь» (II, 14) — эти антитезы жизнеустройства и поведения конкретизируются затем в сопоставлении жизни Афанасия Ивановича после смерти Пульхерии Ивановны с историей одного человека, «несчастного любовника», пережившего такую душевную трагедию, состояние «бешеной палящей тоски, такого пожирающего отчаяния», которые последовали после внезапной смерти «предмета его страсти», и закончившего этот период своей жизни полным примирением с судьбой и быстрой женитьбой.

И дело не в том, что за этими сравнениями и сопоставлениями стоит разоблачение или критика романтического миросозерцания, романтических страстей и апология сентиментального, идиллического мирообраза. Гоголь и позднее будет не чужд и той и другой традиции. История жизни и смерти двух старосветских помещиков — это прежде всего пространство жизни действительной и открытие ее поэзии. Калакогатийный подтекст гоголевской повести (не случайно жизнь гоголевских героев — оригинал для картины о вечной любви Филемона и Бавкиды) — утверждение вечных ценностей бытия (добра, любви, красоты, верности) в обыкновенной, ежедневной, кажущейся почти низменной жизни.

Сцены прощания Пульхерии Ивановны с мужем, ее мысли и заботы о его дальнейшей, уже после ее смерти, одинокой жизни, его безутешное горе: «он рыдал, рыдал сильно, рыдал неутешно, и слезы, как река, лились из его тусклых очей» (II, 33), его почти незаметное угасание и быстро последовавшая смерть не от болезни, а от горя — всё это рождает рефлексию повествователя: «Что же сильнее над нами: страсть или привычка? Или же сильные порывы, весь вихрь наших желаний и кипящих страстей — есть только следствие нашего яркого возраста, и по тому одному только кажутся глубоки и сокрушительны?» (II, 36).

И в этих вопросах за историей старосветских помещиков открывается выход в большое пространство человеческой жизни вообще, в ее субстанциальные проблемы, в таинства любви, которая сильнее смерти. Гоголь поистине распахивает двери из замкнутого и самодостаточного мирка старосветских помещиков в мир высоких человеческих страстей. И, наверное, далеко не случайно в повести возникает образ-мотив поющих дверей, голоса которых вобрали слезы и смех человеческой жизни. «Но самое замечательное в доме — были поющие двери» — так начинает повествователь свой гимн дверям. И далее создает своеобразную партитуру дверной музыки: «но замечательно то, что каждая дверь имела свой особенный голос; дверь, ведущая в спальню, пела самым тоненьким дискантом; дверь, ведшая в столовую, хрипела басом; но та, которая была в сенях, издавала какой-то странный, дребезжащий и вместе стонущий звук, так что, вслушиваясь в него, очень ясно, наконец, слышалось: батюшки, я зябну!» (II, 17—18). И через эти мелодии дверей открывается окно в мир. Гоголевские двери всегда распахнуты навстречу жизни. Это двери-окна.

Бытовое, будничное, ежедневное, простые материи жизни через историю жизни и смерти Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича Товстогубов, через рефлексию повествователя и его простодушные восклицания, сожаления обретают бытийный, вечный смысл, статус философии жизни. Завершающая повесть, уместившаяся в одном абзаце история дальнего родственника умерших, развалившего всё имение, скитающегося по ярмаркам и скупающего всякие мелочи, «что не превышает всем оптом своим цены одного рубля», — финальная точка «Старосветских помещиков», повести о вечном и сиюминутном, о жизни, где от великого до смешного один шаг.

Фантастика и юмор «Старосветских помещиков», столь мирозиждительные в «Вечерах», почти редуцированы. Ночные трапезы героев, розыгрыши Афанасия Ивановича, серенькая кошечка, явившаяся за Пульхерией Ивановной как призрак смерти — вот и всё, что может быть определено как смешное и таинственное в сюжете повести. Но для Гоголя важнее самое таинство человеческой жизни, где неразделимы смех и слезы, где было «сначала смешно, потом грустно». «Сердцевед» Гоголь открыл для русской словесной культуры тайны и загадки простых материй жизни, открывающие просторы для постановки сложных проблем человеческого и национального бытия.

Первая повесть общим своим колоритом ежедневной современности корреспондировала с последней повестью, где, хотя в предуведомлении и говорилось, что «происшествие, описанное в этой повести, относится к очень давнему времени», события о ссоре двух Иванов завершаются «назад тому пять лет» и пронизаны атмосферой жизни действительной. Первая и последняя повести «окольцевали» «Миргород» этой атмосферой, выявив в ней как поэзию высоких чувств, так и прозу пошлости и разрушения. Поэзия старого света и владельцев старосветских имений бросила свой отблеск на жизнь миргородских обывателей, где на смену свету пришли тьма, «однообразный дождь, слезливое без просвету небо», и вскрик «Скучно на этом свете, господа!» «Старый свет» Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны отразился в «новом свете» Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Дети Иванов и сами Иваны выявляли антропологию современного русского мира. Любовь, доброта и верность — вражда, злоба и предательство: два нравственных пространство и одно жизненное. Души старосветских помещиков живы и после смерти; души двух Иванов омертвели до смерти. Внутреннее единство первой повести подчеркнуто целостностью самого текста, воспринимаемого как единый поток жизни; раздробленность, неоднородность второй выражены в разбивке ее текста на семь маленьких главок с названиями, в которых главное — внешнее происшествие («что произошло», «излагается», «читатель легко может узнать»), а не внутренняя жизнь героев.

И если серенькая кошечка в «Старосветских помещиках» всего лишь знак судьбы, то бурая свинья, схватившая прошение Ивана Никифоровича и убежавшая с ним — концентрированное выражение абсурдности происходящего. Мягкий юмор первой повести сменяется едкой иронией, переходящей в сатиру. И мир воскрешения человеческой души перед лицом смерти сужается до частокола ничтожного, бессмысленного существования, символа духовной смерти.

Мир «Старосветских помещиков» и город повести о двух Иванах — два взаимодействующих реальных топоса внутри «Миргорода» и два противоположных, разнонаправленных духовных пространства внутри Миргорода, «небесного града».

Внутри композиционного кольца первой и последней повести гоголевской книги находятся эпическая, историческая и фантастическая, современная истории — «Тарас Бульба» и «Вий».

Повесть «Тарас Бульба» по объему занимает большую часть текстового пространства книги: она даже чуть превосходит объем всех вместе взятых других произведений. И этот ее размах — отражение масштаба того исорического материала, который лег в основу ее сюжета. Гоголя давно волновала история Малороссии. Он занимался собиранием материала для задуманного, но так и не осуществленного исследования по истории Украины; теме ее исторического прошлого он посвятил повесть «Страшная месть», вошедшую во вторую часть «Вечеров» и незаконченный роман «Гетьман». Многочисленные исторические сочинения («История росов», приисываемая белорусскому архиепископу Георгию Конискому, «История Малой России» Д. Бантыш-Каменского, «Описание Украины» французского путешественника Бопла- на, «История о козаках запорожских» кн. Мышецкого), народные предания, а особенно исторические песни формировали не просто взгляд на события, связанные с историей национальноосвободительной борьбы украинского народа XVI—XVII вв, с феноменом Запорожской Сечи, но и определяли атмосферу той эпохи, принципы исторического повествования.

История Запорожской Сечи предстает в повести, говоря словами Пушкина, «домашним образом», ибо судьба самого Тараса и его сыновей Остапа и Андрия вмещает в себя дух и характер эпохи, того «тяжелого XV века», когда «вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников» и когда «бранным пламенем объялся древле-мирный славянский дух и завелось казачество — широкая, разгульная замашка русской природы». Не случайно в историческом очерке эпохи и воссоздании духа казацкой вольницы Гоголь вспоминает о рыцарях. Даже не склонный к высокопарности Тарас Бульба напоминает сыновьям о защите «чести лыцарской».

Гоголевский Всемир в «Тарасе Бульбе» обретает исторический потенциал. История становления национального самосознания получает свою прописку в мирообразе Запорожской Сечи как единого коллектива, товарищества, своеобразного рыцарского ордена, «своевольной республики». Подробное описание нравов и обычаев Сечи, ее воинской доблести и патриотического духа рождает ощущение национально-исторической субстанции как эпического сознания. Коренные вопросы бытия: жизнь и смерть, война и мир, любовь и дружба, патриотизм и предательство — в зеркале истории ощущаются как книга народного бытия.

Сечь в повести соотносится с образом природного бытия и выступает как внутренняя рифма к космическому образу Степи. Путь Тараса и его сыновей в Запорожскую Сечь не случайно лежит через степь. Степь «приняла их всех в свои земные объятия» — это вступление в описание самой степи способствует сопряжению Земли и Людей. Гоголевский замысел книги с заглавием «Земля и люди» — отражение синтетизма гоголевского художественного мышления. В «Тарасе Бульбе» картина «зелено-золотого океана» степи — увертюра к героической, богатырской симфонии. И описание трех всадников воспринимается как словесная заставка к васнецовской картине «Три богатыря». А.П. Чехов, закончив свою повесть «Степь» в письме Д.В. Григоровичу от 5 февраля 1888 г. дал замечательную характеристику Гоголя: «В нашей литературе он степной царь»³⁰⁶.

Гоголь в «Тарасе Бульбе» открывает эпическое пространство «Миргорода» как художественного единства и антропологического мирообраза. Символический подтекст топоса как мироздания, вмещающего в себя и помещичью усадьбу, и Запорожскую сечь, и хутор сотника, и реальный город, обретает статус экзистенциального пространства, устраивающего экзамен его обитателям на соответствие общечеловеческим ценностям.

Еще Белинский говорил о «Тарасе Бульбе» как о «дивной эпопее», «огромной картине в тесных рамках, достойной Гомера»³⁰⁷. В эпическом пространстве «Тараса Бульбы» гомеровские картины, интонации «Слова о полку Игореве», летописный стиль формируют особый тип героического характера. «Словом, — пишет Гоголь о Тарасе Бульбе, — русский характер получил здесь могучий широкий размах...» И его гибель на костре рождает авторскую рефлексию, в которой идея богатырства обретает особую мощь и силу. «Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!» — эти слова, завершая сюжетную канву повести, открывают выход на просторы бытия. Последний абзац — описание Днестра, плывущих по нему козаков, которые «говорили про своего атамана». Земля и люди неразделимы в мире «козацкой нации» как всеобщности. И казнь Остапа завершается не только откликом на зов отца, но и прорывом к народному сознанию. «Слышу! — раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион народа в одно время вздрогнул» (II, 165).

Былинные богатыри Гоголя выдерживают нечеловеческие муки, отстаивая «своё», т.е. верность духу рыцарской чести, идеям товарищества, идеалам Отечества и православной веры. Современный исследователь точно заметил, что «каждый структурный элемент эпической формы чреват каким-то важным миросозерцательным положением»³⁰⁸. В «Тарасе Бульбе» через историческую память о Запоржской Сечи Гоголь актуализировал идею духовного богатырства, подспудно выразив то, что почти одновременно афористически выразил Лермонтов: «Богатыри — не вы!» Очная ставка богатырей Запоржской Сечи и современных обывателей из Миргорода определяет общую структуру книги, но в пределах самой повести она выражается в соотношении «своего» — «чужого», эпического и романного начал.

Репрезентантом этих проблем-тенденций становится младший сын Тараса Бульбы Андрий. Именно в нем происходит, говоря словами М.М. Бахтина, «распадение эпической целостности человека», проявляется «тема неадекватности герою его судьбы и его положения»³⁰⁹. Еще Пушкин, приветствуя появление «Тараса Бульбы», назвал его начало «достойным Вальтер Скотта»³¹⁰. Романный потенциал эпического мирообраза «Тараса Бульбы» в наибольшей степени проявлен в личности и судьбе Андрия.

Мысль о романе из малороссийской истории не покидала Гоголя на протяжении почти всех 1830-х годов и нашла свое отражение в незаконченных фрагментах под заглавием «Красный бандурист», «Гетьман», «Фонарь умирал...» И если с материалом проблем не возникало, сложности были связаны с героем, его местом в истории.

В «Тарасе Бульбе» атмосфера героики, коллективного, массового начала, воплощенного в эпическом образе «козацкой нации» и «своевольной республики», «своего», взрывается вхождением «чужого», индивидуального и индивидуалистического, связанного с историей Андрия Бульбы. В отличие от отщепенцев из «Вечеров» он не безродный (вспомним Петруся Безродного из «Вечера накануне Купалы» или старика-колдуна из «Страшной мести»); он чужой среди своих.

«Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за восьмнадцать лет» (II, 55) — так Гоголь определяет рождение в Андрии индивидуальности. Его любовь к прекрасной полячке уже в годы учебы превратила бурсака в «другого», «чужого»: «Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева...» (II, 56). Пребывание в Сечи, казалось, сделало Андрия частью сообщества, коллективного сознания: он «весь погрузился в очаровательную музыку пуль и мечей», «бешеную негу и упоенье он видел в битве» (II, 85). И показательна похвала отца: «...не Остап, а добрый, добрый также вояка!» (II, 85). Но незаметно, почти штрихами Гоголь набрасывает портрет другого (или прежнего) Андрия. Сначала он не может принять «страшный обряд казни»: захоронение живого человека, затем описание его военных доблестей наполняется всё больше каким- то почти неистовством и опьянением: «он несется как пьяный, в свисте пуль, в сабельном блеске и в собственном жару»; наконец он, «сам не зная отчего, чувствовал какую-то духоту на сердце» (II, 87); «он не мог заснуть и долго глядел на небо» (II, 88). Не случайно слово «душа» в повести прежде всего связано с образом Андрия.

Гоголь всматривается в своего героя, пытаясь понять его духовный мир. И в этих вспышках его индивидуальных чувств, выпадающих из коллективного сознания других, всех, запорожцев, происходит то, что М.М. Бахтин назвал «распадением эпической целостности человека». Путь Андрия в осажденный город через подземный ход — это утверждение своего «я», своего права на индивидуальное чувство, своей воли. Его страстный монолог, обращенный к прекрасной полячке, не просто признание в любви, но и обретение своего голоса: «Его душе вдруг стало легко; казалось, всё развязалось у него. Всё, что дотоле удерживалось какою-то тяжкою уздою, теперь почувствовало себя на свободе, на воле, и уже хотело излиться в неукротимые потоки слов...» И его слова: «Кто сказал, что моя отчизна Украйна? Кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя — ты! Вот моя отчизна...» (II, 106) — акт самосознания героя-индивидуалиста, своеобразный катехизис романтического эгоцентризма, путь к себе. Но одновременно это и духовная гибель не только козака: «И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви божьей!» (II, 107), но и человека, отрекшегося от родины, от товарищей, от семьи.

В эпический сюжет повести Гоголь ввел сюжет романный. Целостность эпического сознания, образ Запорожской Сечи обрели драматический подтекст. Гибель Андрия закономерна; это лишь эпизод в общем эпическом событии. Но без этого эпизода повесть лишилась бы чего-то очень важного, без него характеры Тараса, Остапа, их исторические судьбы не обрели бы жизненную силу и эпическую мощь. В истории Андрия выразилась и проявилась всепоглощающая власть любви к женщине. В судьбах запорожцев — власть любви к Отчизне, к военному братству, к православной вере. Гоголь почувствовал глубинную взаимосвязь эпоса и драмы. Его повествовательное пространство раздвигало свои границы и вместе с тем пролагало дорогу к драматургии.

Повесть «Вий» — гоголевский триллер, фантастическая повесть; очевидна ее перекличка с балладным мирообразом Жуковского. Но в структуре «Миргорода» в ней прежде всего актуализируется экзистенциальный смысл и «поведенческий текст». И в этом ее глубинная связь с «Тарасом Бульбой», прежде всего с судьбой Андрия. Как и Андрий, Хома Брут — бурсак, как и Андрий, он становится невольным пленником дьявольской красоты: не случайно столь очевидны переклички в описании прекрасной полячки и панночки-ведьмы. Герой «Вия» уже в своей номинации: отзвуки библейского Фомы неверующего, героического Брута, сопоставление-противопоставление имени и фамилии — выявляет полисемантику образа. Его статус философа имеет в повести не только вполне конкретный смысл, связанный со средним классом бурсы, но в определенной степени символический, ибо его поведение раскрывается в столкновении с высшими силами, с всевидящим оком- взглядом Судьбы. Вий, которого в примечании к заглавию повести Гоголь характеризует как «колоссальное создание простонародного воображения» (II,176), становится своеобразным экзаменатором философа. Он пробуждает в нем новые эмоции. Настойчиво подчеркиваемое автором состояние «чувствования» — это процесс пробуждения души героя: «он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступившее к его сердцу», «он чувствовал бесовски- сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение», «и никак не мог истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело», «он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе». И это состояние вбирает самые противоречивые чувства: здесь и восхищение неземной красотой, и плотское сладострастие, и странное волнение, и страх, и даже гражданские эмоции, словно напоминающие о его фамилии-прозвище. Тавтология выражения «чувствовал чувство» акцентирует напряженность духовного поиска Хомы неверующего.

Побеги Хомы с проклятого хутора, стремление отбросить от себя всю ночную нечисть — это бегство от судьбы и предназначения, предательство своего козацкого долга. Не случайно в его ночных монологах звучат слова: «Да и что я за козак, когда бы устрашился», «Разве я не козак?». И его бесконечно длящийся после второй ночи танец, и его крик: «Музыкантов! непременно музыкантов!» — попытка противостоять судьбе, найти свою линию жизни, свое предназначение. Но он подчинился дьявольской силе, продал свою душу Вию, не смог спасти свою душу.

«Народное предание», как Гоголь определил в примечании свою фантастическую повесть, — это одновременно и притча. Отзвуки притчи о блудном сыне сопрягают истории Андрия Бульбы и Хомы Брута. Но им не дано раскаяния и нет им прощения. Трагедия отступничества от веры в гоголевских повестях имеет не столько и не только религиозный смысл, хотя оба героя — воспитанники духовного учебного заведения — бурсы. В их судьбах обозначился этико-философский потенциал гоголевской прозы — глубинный интерес к нравственным проблемам личности в их экзистенциальном преломлении. Поиск человеческого в человеке, гибель живой души в погоне за суетными благами и ложными страстями — всё это в «Миргороде» обрело особую поэтику.

«Иерархия духовных и физических способностей»³¹¹ — так Ю.В. Манн определил систему оппозиций в мире Гоголя и раскрыл их эволюцию. В «Миргороде» формируется философия этой иерархии. В бытовом контексте «Старосветских помещиков» он открывает духовную субстанцию любви и одновременно в «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» выявляет истощение духа, его болезнь. В большом пространстве истории и народного предания он обращается к экзистенциальным проблемам бытия. Каждая повесть отражается в другой, рождается оригинальная система зеркал, способствующая не только взаимоотражению, взаимодействию, но и интеграции смысла в пределах цикла с полисемантическим заглавием «Миргород». Гоголь в Двоемирии своей второй книги формирует основные положения антропологии «поэзии действительности».

Н.В. Гоголь создавал уникальные образы героев, которые сохраняли самобытность народного творчества Малороссии. “Тарас Бульба” - одно из самых известных произведений автора. Повесть описывает исторические события жестоких времен борьбы казаков с захватчиками через призму взаимоотношений внутри одной семьи. Раскрывает основную идею повести Тарас Бульба анализ ее героев, сравнение их характеров, отношение к Отчизне. Гоголю удалось проникнуть в глубину характеров своих персонажей, точно показать колорит той эпохи. Содержание: История создания Тема и смысл названия Композиция произведения Главные герои Жанровые особенности История создания Идея повести зародилась у Гоголя еще в 1830 году. "Тарас Бульба” вошел в сборник “Миргород”, выпущенный в 1835 году. Готовясь к работе над произведением, Николай Васильевич провел долгие часы за изучением множества источников и свидетельств, рассказывающих о быте украинских казачеств. Несколько раз дорабатывал уже написанные главы - в 1842 году количество глав в уже изданном произведении увеличилось с 9 до 12. Измененный вариант повести содержал расширенное описание характеров героев, глубокий анализ их личностей, жизни, быта, были дополнены сцены битв. Часть событий и сюжетов были полностью переписаны автором. Множество правок внесли редакторы, что не понравилось Гоголю. Долгое время оригинал рукописи считался утерянным и был найден только в середине XIX века. Эта находка помогла увидеть произведение в полной интерпретации автора. Тема и смысл названия Название поэмы именем главного героя сразу дает понять читателю, что судьба Тараса Бульбы является главным интересом и главной линией произведения. Основной темой, которая заложена в поэму “Тарас Бульба”, является любовь к Родине, которая ставится превыше семьи и личных интересов. Когда на кону судьба Отечества, ничто не может быть более высшей ценностью, чем защита интересов государства. Патриотизм казаков в повести показан Гоголем как высшая степень готовности положить все, что есть на спасение своей земли. Отдельной линией проходит тема веры. Православные казаки показаны истинными воинами и заступниками, в то время как католический строй поляков изображен греховным и посрамлённым. Тема безграничной любви к своей Родине, готовность отдать жизнь во служение ей проходит сквозь все сюжетные линии поэмы, но автор делает больший акцент на другом: важная задача каждого человека не только оберегать и защищать, но и не предавать дорогое сердцу, оставаться человеком, несмотря на жизненные трудности. Композиция произведения Приезд сыновей из бурсы в отчий дом положило начало череде трагических событий. Планы отца заняться обучением сыновей военной науке, отправить их на боевую подготовку, нарушаются призовом братьев на службу для защиты родных земель от польских захватчиков. Характеры героев раскрываются на протяжении всего повествования, особо ярко выражаясь в кульминационных моментах. Так, в сцене осады Дубно читателям демонстрируются жизненные принципы героев, показывает разницу в отношении братьев к отчизне и товарищам: находясь в жутких условиях плена, Остап сохраняет смелость и стойко принимает смерть, Андрий же, поддавшись чувствам к женщине, предает товарищей и Отчизну. Для Тараса Бульбы нет страшнее греха, чем предать родину, смыть который можно только кровью. Именно это толкает отца на убийство сына. Заканчиваются испытания Тараса Бульбы сожжением на костре. Примечательны его последние слова, обращенные к товарищам: даже в последние минуты он говорит о Родине, предрекая ей величие. Произведение показывает, что каждый человек рано или поздно оказывается на распутье: совесть или личная выгода, подвиг во имя Родины и бессмертие в веках или позор предателя. Главные герои Лучшее понимание ключевой идеи, которую вкладывал Гоголь в повесть “Тарас Бульба”, даст анализ героев произведения. Основных героев трое - отец и два сына: Тарас Бульба - бывалый казак, проведший большую часть жизни в боях, защищавший свою веру и землю. Высшей ценностью для него обладает казачье братство и родина. Имеет двух сыновей - Остапа и Андрия. Нетерпим к близким, мнителен, готов защищать свои принципы с оружием в руках с особой жестокостью. Остап - первый сын Тараса Бульбы, отличается такой смелостью и отважностью, что был провозглашен атаманом на поле боя. В плену у поляков с честью выдерживает пытки, не сломившись и не сказав ни слова. Не вспыльчив, как отец, рассудителен, но отстаивая свою правду, никому спуску не даст. Не поддержал решение отца об убийстве брата. Был казнен поляками. Андрий - младший сын. Главное отличие от отца и старшего брата - особая чувствительность и изворотливость. Безрассудность и смелость на поле боя сочетается с тонкой душевной организацией. Любовь к полячке толкнула героя на предательство друзей и родных. При столкновении с отцом на поле битвы, не сопротивляясь, разрешил убить себя. Другие герои второстепенны и нужны для раскрытия характера отца и сыновей, а также сравнения поляков и казаков. Образ жены Тараса Бульбы является собирательным, объединяет единые черты всех казачек того времени: кротость и покорность перед мужем, раннее увядание, любовь к детям. Антиподом представлена панночка, перед которой не могли устоять все дворяне, бросая к ногам красавицы все, что ее душа пожелает. Но девушка легко влюбляется в Андрия. Главным отличием панночки от казачек является образованность, доступная ей свобода действий (вольна выбрать себе мужа), избалованность. Жанровые особенности “Тарас Бульба” относится к историческим повестям, отличается многогранностью основных персонажей. При этом, Н.В. Гоголь из всего многообразия героев, задействованных в событиях истории казачества, в центр и основу сюжета ставит взаимоотношения отца с сыновьями. Красной нитью по всему произведению проходит драматичность взаимоотношений внутри одной семьи. Произведение имеет характерную для всех исторических повестей сложную конструкцию, содержит подробные описания быта, эпический сцены битв. Если изучить героев повести “Тарас Бульба” и провести анализ произведения, то легко найти приемы, которые ярко передают дух той эпохи - полный образов и ярких оборотов слог, обилие мелких деталей, фольклорные мотивы.