12. Коммунистическая утопия и утопические концепции н. Федорова в романе а. Платонова “Чевенгур” и повести “Котлован”.

Творчество А. Платонова выстраивалось в постоянном диалоге с философскими идеями прошлого и современной ему действительности. Одно из устоявшихся определений Платонова как художника — писатель-философ. Его произведения рассматриваются сегодня в контексте философских идей Платона, Декарта, Бергсона, Шпенглера, Вейнингера, Богданова, Розанова, Бердяева. Влияние Н. Федорова было одним из самых ранних и самых сильных.

Сам Платонов нигде открыто не высказывает своего отношения к учению Федорова, однако функция федоровских реминисценций чрезвычайно важна для выстраивания целостной концепции творчества писателя.

Согласимся с А. Балакиревым, что сходство коммунистической утопии и утопии Федорова “обусловлено общностью происхождения в рамках русской религиозной традиции”, но (!) развивались они в противоположных направлениях. Федоров был движим мечтой о всеобщем братстве, об истинном православном царстве на земле, в то время как русские коммунисты с особой яростью отвергали Церковь и веру в Бога.

Нетрудно заметить, что в этом контексте взаимодействие идей Федорова и Платонова приобретает иной характер, чем просто критика Платоновым “религии воскрешения” Федорова. В повести “Котлован” религиозная утопия Н. Федорова, скрывающаяся за слоем социалистической утопии, становится своеобразным способом воссоздания утопической действительности и одновременно ее критики. Иначе говоря, Платонов критически настроен не против утопии Федорова, а против социалистической утопии и критикует последнюю с позиций религиозного сознания, но, если так можно выразиться, религиозного сознания “федоровского толка”. Три мотива повести “Котлован”, близкие философии Н. Федорова: мотив сиротства, мотив культа земли, мотив смерти и воскрешения.

Н. Федоров признавался, что идея о воскрешении “не только альфа и омега его учения, но и все другие буквы алфавита”. Он пишет, что история должна стать “проектом”, проектом всеобщего воскрешения, силой и волей человека и на земле.

Смерть и борьба со смертью — один из постоянных мотивов в творчестве Платонова, уже начиная с публицистики начала 1920-х годов. В философии Н. Федорова писателя мог привлечь активный, проективный момент в решении этой проблемы, оптимизм всего федоровского учения, вера в человека. Однако не идея регуляции и даже не идея всеобщего воскрешения главные в философии Федорова; идея родственности — вот на чем держится все его учение. В современном мире, по мнению Федорова, распались родственные отношения, сыны не помнят своих отцов, а значит, и Бога Отца, а потому мир обречен на Страшный Суд и гибель. Если Платонова как рабочего-мелиоратора в начале 1920-х годов больше могла привлечь практическая сторона философии Федорова, то на рубеже 1920—1930-х годов, в период сомнений, Платонов очень близок к размышлениям Федорова о разрушении некой единой Семьи, соборного начала в русском человеке.

У А. Платонова идея родственности становится “мерилом” духовности социалистической утопии. В повести “Котлован” он пишет о ложном единении людей, людей без семей, без прошлого. И строители “общепролетарского дома”, и крестьяне, которых в колхоз объединяют так, как будто “обобществляют” в “плен”, чувствуют свое сиротство. Сиротство не только в силу оторванности от рода (в повести нарушены семейные связи, знаменательно, например, что всю женскую работу на котловане выполняют мужчины, сначала косарь, потом мужик с желтыми глазами), но в силу того, что человек, по словам бывшего попа, “остался без бога, а бог без человека”.

Платонов, акцентируя мотив сиротства, пишет и о разорванных связях человека с природой, об онтологическом, космическом сиротстве человека. Эта идея воплощена в размышлениях главного героя, Вощева (хотя о близости идей Вощева мыслям автора можно только делать предположения).

У Платонова земля — это не просто “материал” для будущего воскрешения предков, она — воплощение одновременно порождающего и погребающего начала. “Что такое земля? — писал Платонов уже в статье 1920 года. — Земля — это весь мир, с пашнями, цветами, людьми, реками, облаками. Земля — это то, откуда мы вышли и куда уйдем, где мы живем, радуемся и боремся. Так думает народ. И это правильно”. Платонов, кроме того, подключает мифологически-языческий пласт значений образа земли. Земля издревле воспринималась как материнское лоно (мать сыра-земля) — это подчеркивает автор и в “Котловане”, называя котлован “маточным местом будущей жизни”. В повести вещество земли становится для героев примером непреложного закона природы: умирание осенью сменяется воскрешением весною. В этом механизме природного существования Вощев, вслед за рабочими, находит некоторый смысл и надежду. В связи с тем, что земля играет в повести огромную роль, в действиях героев преобладает “горизонтальное” ощущение жизни, а в вертикальных связях “низ” господствует над “верхом”. Например, герои часто ложатся спать на земле вниз лицом. Возможно, дело здесь в особом религиозном представлении русского человека о космосе. Как заметил Г. П. Федотов, хотя “солнце, месяц, звезды ближе к Богу, но не к ним обращено сердце народа, оно тянется к земле-матери, а в молитвах — к Богородице. Ведь по старинному религиозному обычаю земле можно было покаяться в грехах”. Но причина такого отношения к земле может быть и другой: герой Платонова в обезбоженном мире вынужден обращаться не к Богу, а к безъязыкой стихии.

Когда поиск смысла жизни и истины становится опасным ритуалом, требующим человеческих жертв, усиливается мотив угасания, увядания, смерти. Это можно проследить и на изменении состояния природного мира в повести. Действие повести начинается осенью. Признаком старости, тления, смерти, а также отсутствия истины у Платонова чаще всего становится сухость. По “сухому вкусу” губ узнают ту самую, некогда любимую женщину Чиклин и Прушевский.

Что же происходит в “Котловане”? Чиклин и Сафронов раскапывают на дне котлована “водяной исток”, чтобы “перехватить его вмёртвую глиняным замком”. Пытаясь “докопаться” до истины, строители будущего дома еще больше отдаляются от нее, а оставляя землю без воды, лишают ее плодоносной силы. Ближе к финалу природные явления становятся амбивалентными, смешиваются в одно все времена года. Таким образом, в повести нарушено не только линейное представление о времени, но и мифологическое, так как разорваны родственные связи не только людей друг с другом, но и человека с природой. Ритуал оборачивается концом света.

Под влиянием христианства на смену пониманию о цикличности времени пришло представление об истории, имеющей начало и конец. В котлованном мире движение к Богу нарушено, а цель — “человеческая, слишком человеческая”, если воспользоваться словами Ницше. Отсюда повышенный интерес героев к проблеме бессмертия и страх перед смертью.

В христианской концепции воскрешение и преображение человека возможно только после личной смерти, герои же Платонова мечтают получить бессмертие на земле, избегнув временного отлучения души от тела. Противоречия и споры эпохи отразились и в “Котловане”. Вопрос, “сумеют или нет успехи высшей науки воскресить назад сопревших людей”, задает Чиклин. Но сам он понимает, что “люди, от которых остались только лапти и оловянные серьги, не должны вечно тосковать в земле, но и подняться они не могут”.

Инженер Прушевский не верит в успехи “высшей науки”. В записных книжках А. Платонова есть следующая характеристика героя: Прушевский все равно не боится смерти и все принимает. Прушевскому кажется “жизнь хорошей, когда счастье недостижимо…”. Инженер не видит смысла в своем проекте, общепролетарский дом не похож на дом-храм из его видений, поэтому он мечтает умереть, не оставив на земле ни следа, ни памяти. И только калека Жачев уверен, что “марксизм все сумеет, а если нет, то отчего тогда Ленин в Москве целым лежит, он науку ждет — воскреснуть хочет”.

Эти рассуждения героев лишь на первый взгляд кажутся близкими философии Федорова. Конечно, идея патрофикации, идея имманентного воскрешения Федорова далека от ортодоксального православия, и в силу этого не раз проводились параллели между философией Федорова и социализмом. По Федорову, страх — это страх человека перед Богом за невыполненную задачу (воскрешение предков), а в социалистической утопии — это страх перед смертью, перед разложением трупа.

В “Котловане” Платонов показывает, что в новом строящемся государстве как раз преобладает второй “тип” страха. Страх смерти связан прежде всего с судьбой крестьян. Когда Вощев приходит в дом к “ждущему” смерть мужику, то мужик кричит “от горя смерти, жалея свои кости от сотления в прах”. Этот страх появляется в мужике потому, что веру в Бога, которая помогала жить, у него отобрали, ведь до революции мужик жил, “чувствуя сытость в желудке и семейное счастье в душе; и сколько годов не смотрел вдаль и в будущее, он видел на конце равнины лишь слияние неба с землею, а над собой видел достаточный свет солнца и звезд”.

Вощев не участвует в споре о возможностях социалистической науки воскрешать людей, так как его образ несет в себе истинно федоровскую идею, об этом свидетельствует образ мешка-“музея”, куда герой собирает “для будущего отмщения” вещи умерших людей, а также камни, листья — “всю мелочь природы, как документы беспланового создания мира”. В финале повести Вощев вручит мешок умирающей Насте как “вечную память о забытом человеке”. В то же время здесь намечается и существенное расхождение, или скорее — дополнение федоровской идеи патрофикации: герой Платонова надеется не только на воскрешение человека, но и на одухотворение неодушевленных предметов. В этом особенность платоновской натурфилософии.

Нельзя однозначно анализировать и финал повести. С одной стороны, кажется, что после смерти девочки Насти две утопии — федоровская и сталинская — окончательно расходятся, так как в мире, где воплощалась социалистическая утопия, девочку не столько хоронят, сколько пытаются сохранить ее тело, об этом свидетельствует сцена тщательного приготовления Чиклиным могилы-“мавзолея”. Настя была единственной надеждой рабочих. Утратив в сердце Бога, люди не переставали надеяться на спасение и видели это спасение в ребенке. “Культу отцов” Федорова герои Платонова в какой-то мере противопоставляют “культ детей”.

Несмотря на некоторые трудности в раскрытии темы “Платонов — Федоров”, очевидно, что религиозная утопия Н. Федорова, превращенная Платоновым в “средство” критики современной ему социалистической действительности, помогает читателю увидеть авторское сомнение в тексте, различить голос писателя среди многочисленных голосов героев, свидетельствует о сложной антиутопической стратегии А. Платонова.

Роман «Чевенгур»

В отличие от многих других авторов, использовавших федоровские идеи, лишь Платонов на протяжении всего своего творчества широко раскрывает более глубокие пласты федоровской философии памяти. Очень показательны в этом смысле такие произведения, как «Чевенгур» и «Котлован». В «Чевенгуре» местом встречи и диалога осиротевшего Саши Дванова с мертвым отцом является опустошенное кладбище, где Саша роет себе землянку, чтобы быть рядом с отцом и чувствовать его теплоту. В городе Чевенгур отец является сыну во сне и требует от него прервать скуку вечно повторяющейся истории. Когда становится ясно, что круговорот истории все-таки продолжается, Саша уходит к отцу в озеро Мутево «в чувстве стыда жизни перед слабым, забытым телом, остатки которого истомились в могиле, потому что Александр был одно и то же с тем не уничтоженным, теплящимся следом существования отца».

Близость к Федорову отражена не только в глубокой привязанности Саши к отцу, но и в центральной для «Чевенгура» теме безотцовщины, которая бросает свет на обратную сторону проблематики — на отсутствие отцовского начала. Кроме Саши Дванова и Копенкина, так называемые «прочие» и «безродные товарищи» большевики являются «бродягами, не помнящими родства» в федоровском смысле. В «Философии общего дела» последняя стадия истории характеризуется именно как «конец сиротства», а братство будущего описывается как «весна без осени, утро без вечера, юность без старости, воскресение без смерти». В Чевенгур же приходят осень, вечер и смерть — следовательно, это еще не конец всеобщему сиротству.

Саша Дванов из «Чевенгура» и его собрат по духу Вощев из «Котлована» — «собиратели памяти» — стараются сохранить прах предков и частицы прошлого. Если у Саши Дванова это проявляется как живая связь с отцом, то в «Котловане» акцент перемещается на восстановление забытой жизни прошлых поколений, на возмещение за человеческие страдания правдой конца истории. Эта проблематика затрагивается уже в «Чевенгуре», где Дванов поднимает разные мертвые вещи и возвращает их на прежние места, «чтобы все было цело в Чевенгуре до лучшего дня искупления в коммунизме».

В «Чевенгуре» тематике памяти отводится существенное место. С одной стороны, в образе Саши Дванова отражено стремление к сохранению тесной связи между сыном и отцом; с другой стороны, в лице безотцовщины, оторванной от материальной обеспеченности и культурной идентичности, показывается судьба безродной толпы, служащей материалом всяческой манипуляции и готовой прислушиваться к любым лжеотцам.