4 том русская эстетика 19 в

ПИСЬМО А. И. ТУРГЕНЕВУ от 21 октября 1816 года

[...] Поэзия час от часу становится для меня чем-то возвышенным... Не надобно думать, что она только забава воображения! [...] Но она должна иметь влияние на душу всего народа, и она будет иметь это благотворное влияние, если поэт обратит свой дар к этой цели. Поэзия принадлежит к народному воспитанию. [...]

«Письма В. А. Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу», М., 1895, стр. 163.

НЕВЫРАЗИМОЕ

(Отрывок)

Что наш язык земной пред дивною природой?

Скакой небрежною и легкою свободой Она рассыпала повсюду красоту И разновидное с единством согласила!

Но где, какая кисть ее изобразила? Едва-едва одну ее черту

Сусилием поймать удастся вдохновенью...

Но льзя ли в мертвое живое передать? Кто мог создание в словах пересоздать?

Невыразимое подвластно ль выраженью?.. Святые таинства, лишь сердце знает вас. Не часто ли в величественный час Вечернего земли преображенья, Когда душа смятенная полна Пророчеством великого виденья И в беспредельное унесена,—

Спирается в груди болезненное чувство, Хотим прекрасное в полете удержать, Ненареченному хотим названье дать — И обессиленно безмолвствует искусство? Что видимо очам — сей пламень облаков, Ло небу тихому летящих, Сие дрожанье вод блестящих, Сии картины берегов В пожаре пышного заката —

Сии столь яркие черты —

Легко их ловит мысль крылата, И есть слова для их блестящей красоты.

Но то, что слито с сей блестящей красотою — Сие столь смутное, волнующее нас,

71

Сей внемлемый одной душою Обворажающего глас, Сие к далекому стремленье, Сей миновавшего привет

(Как прилетевшее незапно дуновенье От луга родины, где был когда-то цвет, Святая молодость, где жило упованье), Сие шепнувшее душе воспоминанье

О милом радостном и скорбном старины, Сия сходящая святыня с вышины, Сие присутствие создателя в созданье —

Какой для них язык?.. Горе душа летит, Все необъятное в единый вздох теснится, И лишь молчание понятно говорит. [...]

В. А. Ж у к о в с к и й , Собрание сочинений в четырех томах, т. I, М., «Художественная литература», 1959, стр. 336—337.

А. С. ПУШКИН 1799-1837

Просветительская вера в силу печатного слова, в то, что «никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли», что «никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографского снаряда», вдохновляла поэтическую деятельность Пушкина, определяла его взгля­ ды на роль искусства в жизни общества. Искусство — могучая и действенная сила в борьбе за освобождение народа. Цель поэта «воспеть свободу миру, на тронах поразить порок», его миссия — «глаголом жечь сердца людей».

В условиях жестокой николаевской реакции перед Пушкиным с особой остро­ той встала проблема взаимоотношений художника и общества. Придворные круги пытались подчинить его поэзию своим корыстным политическим целям. В цикле програмных стихотворений («Поэт», «Поэту», «Поэт и толпа» и др.) Пушкин ре­ шительно отвергает эти притязания. Заявляя, что поэты рождены «не для житей-

!А. С. Пушкин, Полное собрание сочинений в 10-ти томах, изд. 3, т. VII, М., Изд-во АН СССР, 1964, стр. 211.

72

ского волненья, не для корысти, не для битв», что назначение искусства не в том, чтобы «исправлять нравы» светской черни, Пушкин не имел в виду отрицать обще­ ственную роль искусства. В условиях николаевской России его слова были направ­ лены против реакционной тенденциозности, были выражением независимости его творческой позиции. «Нынешняя наша словесность есть и должна быть благороднонезависима»,— писал Пушкин П. А. Вяземскому в 1824 году К

Смысл и сила искусства не в подражании «изящной природе», а в правдивом изображении жизни реальной во всей ее полноте и многообразии. Отвергнув поэ­ тику и эстетику классицизма, преодолев субъективистскую условность в изображе­ нии действительности, свойственную романтизму, Пушкин один из первых в миро­ вой эстетике теоретически осознал и практически воплотил в своем творчестве худо­ жественные принципы реализма. Пушкин не пользовался еще термином «реализм». Он пишет об истинном романтизме, противопоставляя его произведениям, «величае­ мым романтическими» и носящим «печать уныния и мечтательности», печать «гер­ манского идеологизма», то есть немецкой идеалистической эстетики. По его мнению, «истинно романтические» принципы драматургии предполагают «верное изображе­ ние лиц, времени, развитие исторических характеров и событий»2. Признавая ус­ ловную природу драматического искусства, Пушкин считает бесплодным пытаться маскировать ее внешним правдоподобием классических «трех единств», «строгим соблюдением костюма, красок времени и места». «Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах — вот чего требует наш ум от дра­ матического писателя» 3.

С позиций реалистической эстетики Пушкин определяет принципы изобра­ жения героя, решает проблему типизации в искусстве. Для него неприемлема мета­ физическая односторонность в обрисовке человека, свойственная произведениям классицизма, в которых герой выступал в роли персонифицированного носителя той или иной добродетели, того или иного порока. «У Мольера скупой скуп — и толь­ ко» 4,— замечал Пушкин. Не удовлетворял его и романтический принцип изобра­ жения героев, характерный для Байрона, который «постиг, создал и описал единый

его истине», выступает против модернизации прошлого, когда «под беретом, осенен­ ным перьями, узнаете вы голову, причесанную вашим парикмахером» 7.

73

объекта художественного изображения. Он высоко ценит Шекспира, Гёте, Валь­ тера Скотта за то, что у них нет «холопского пристрастия к королям и героям» '. «Человек и народ. Судьба человеческая, судьба народная»2 — вот подлинный пред­ мет искусства. Само понятие «народности» в сознании Пушкина неразрывно свя­ зано с проблемой национальной специфики искусства. «Есть образ мыслей и чув­ ствований, есть тьма обычаев и поверий, привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу» 3. Задача художника — запечатлеть национальное своеоб­ разие народной жизни, народного характера.

Эстетические взгляды Пушкина, развивавшиеся в тесной связи с историческими условиями и идейно-художественной борьбой его времени, обращены в будущее, предвосхищают и предопределяют основные черты русской эстетической мысли последующих эпох.

ПРОРОК

Духовной жаждою томим,

Впустыне мрачной я влачился,

Ишестикрылый серафим

На перепутье мне явился. Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он: Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он,

Иих наполнил шум и звон:

Ивнял я неба содроганье,

Игорний ангелов полет,

Игад морских подводный ход,

Идольней лозы прозябанье.

Ион к устам моим приник,

Ивырвал грешный мой язык,

Ипразднословный и лукавый,

Ижало мудрыя змеи

В уста замершие мои Вложил десницею кровавой.

Ион мне грудь рассек мечом,

Исердце трепетное вынул,

Иугль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул. Как труп в пустыне я лежал, И бога глас ко мне воззвал:

74

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

(1826)

А. С. Пушкин, Полное собрание сочинений в 10-ти томах, изд. 3, т. II, М., Изд-во АН СССР, 1963, стр. 338—339.

ПОЭТ

Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружен; Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел. Тоскует он в забавах мира, Людской чуждается молвы, К ногам народного кумира Не клонит гордой головы; Бежит он, дикий и суровый, И звуков и смятенья полн, На берега пустынных волн, В широкошумные дубровы...

(1827)

А. С. Пушкин, Полное собрание сочинений, т. III, М., 1963, стр. 22.

ПОЭТ И ТОЛПА

Procul este, profanil.

Поэт по лире вдохновенной Рукой рассеянной бряцал.

Он пел — а хладный и надменный Кругом народ непосвященный Ему бессмысленно внимал.

Прочь, непосвященные (латин.).

75

И толковала чернь тупая: «Зачем так звучно он поет?

Ты пользы, пользы в нем не зришь. Но мрамор сей ведь бог!., так что же? Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь. Ч е р н ь

Нет, если ты небес избранник, Свой дар, божественный посланник, Во благо нам употребляй:

Сердца собратьев исправляй. Мы малодушны, мы коварны, Бесстыдны, злы, неблагодарны; Мы сердцем хладные скопцы, Клеветники, рабы, глупцы; Гнездятся клубом в нас пороки: Ты можешь, ближнего любя, Давать нам смелые уроки, А мы послушаем тебя.

П о э т

Подите прочь — какое дело Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело: Не оживит вас лиры глас! Душе противны вы, как гробы. Для вашей глупости и злобы

76

Имели вы до сей поры Бичи, темницы, топоры;

Довольно с вас, рабов безумных! Во градах ваших с улиц шумных Сметают сор,— полезный труд! — Но, позабыв свое служенье, Алтарь и жертвоприношенье, Жрецы ль у вас метлу берут? Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв.

(1827)

Там же, стр. 87—89.

ПАМЯТНИК

Exegi monumentum !

Япамятник себе воздвиг нерукотворный,

Кнему не зарастет народная тропа, Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит.

И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

Иназовет меня всяк сущий в ней язык,

Игордый внук славян, и финн, и ныне дикой Тунгус, и друг степей калмык.

Идолго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна, Обиды не страшась, не требуя венца, Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспоривай глупца.

(1836)

Там же, стр. 376.

1 Я воздвиг памятник (латин.).

77

ОТВЕТ АНОНИМУ

[...] Смешон, участия кто требует у света! Холодная толпа взирает на поэта, Как на заезжего фигляра: если он

Глубоко выразит сердечный, тяжкий стон, И выстраданный стих, пронзительно унылый, Ударит по сердцам с неведомою силой,— Она в ладони бьет и хвалит, иль порой Неблагосклонною кивает головой.

Постигнет ли певца незапное волненье, Утрата скорбная, изгнанье, заточенье,— «Тем лучше,— говорят любители искусств,— Тем лучше! наберет он новых дум и чувств И нам их передаст». Но счастие поэта Меж ими не найдет сердечного привета, Когда боязненно безмолвствует оно...

(1830)

Там же, стр. 179.

ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ (1830)

[...] Дружина ученых и писателей, какого б рода они ни были, всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не должно им малодушно негодовать на то, что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности.

А. С. Пушкин, Полное собрание сочинений, т. VII, стр. 198.

ПИСЬМО H. Н. РАЕВСКОМУ-СЫНУ (1825)

[...] Правдоподобие положений и правдивость диалога — вот истинное правило трагедии. (Я не читал ни Кальдерона, ни Беги), но до чего изу­ мителен Шекспир! Не могу прийти в себя. Как мелок по сравнению с ним Байрон-трагик! Байрон, который создал всего-навсего один характер (у женщин нет характера, у них бывают страсти в молодости; вот почему так легко изображать их), этот самый Байрон распределил между своими героями отдельные черты собственного характера; одному он придал свою гордость, другому — свою ненависть, третьему — свою тоску и т. д., и та­ ким путем из одного цельного характера мрачного и энергичного создал несколько ничтожных — это вовсе не трагедия.

78

Существует еще такая замашка: когда писатель задумал характер какого-нибудь лица, то что бы он ни заставлял его говорить, хотя бы самые посторонние вещи, все носит отпечаток данного характера (таковы пе­ данты и моряки в старых романах Фильдинга). Заговорщик говорит: Дайте мне пить, как заговорщик — это просто смешно. Вспомните Озлобленного у Байрона (ha pagato!l) — это однообразие, этот подчеркнутый лаконизм, эта непрерывная ярость, разве все это естественно? Отсюда эта принуж­ денность и робость диалога. Вспомните Шекспира. Читайте Шекспира, он никогда не боится скомпрометировать своего героя, он заставляет его гово­ рить с полнейшей непринужденностью, как в жизни, ибо уверен, что в над­ лежащую минуту и при надлежащих обстоятельствах он найдет для него язык, соответствующий его характеру.

Вы спросите меня: а ваша трагедия — трагедия характеров или нра­

О ПОЭЗИИ КЛАССИЧЕСКОЙ И РОМАНТИЧЕСКОЙ (1825)

Наши критики не согласились еще в ясном различии между родами классическим и романтическим. Сбивчивым понятием о сем предмете обя­ заны мы французским журналистам, которые обыкновенно относят к роман­ тизму все, что им кажется ознаменованным печатью мечтательности и гер­ манского идеологизма или основанным на предрассудках и преданиях про­ стонародных: определение самое неточное. Стихотворение может являть все сии признаки, а между тем принадлежать к роду классическому.

Если вместо формы стихотворения будем брать за основание только дух, в котором оно писано, то никогда не выпутаемся из определений. Гимн Ж.-Б. Руссо духом своим, конечно, отличается от оды Пиндара, сатира Ювенала от сатиры Горация, «Освобожденный Иерусалим» от «Энеиды», однако ж все они принадлежат к роду классическому.

К сему роду должны отнестись те стихотворения, коих формы известны были грекам и римлянам или коих образцы они нам оставили; след­ ственно, сюда принадлежат: эпопея, поэма дидактическая, трагедия, коме­ дия, ода, сатира, послание, ироида, эклога, элегия, эпиграмма и баснь.

Какие же роды стихотворения должны отнестись к поэзии романти­ ческой?

Те, которые не были известны древним, и те, в коих прежние формы изменились или заменены другими. [...]

Поэзия проснулась под небом полуденной Франции — рифма отозва­ лась в романском языке; сие новое украшение стиха, с первого взгляда

1 Он заплатил! (итал,).

79

столь мало значащее, имело важное влияние на словесность новейших народов. Ухо обрадовалось удвоенным ударениям звуков; побежденная трудность всегда приносит нам удовольствие — любить размеренность, соответственность свойственно уму человеческому. Трубадуры играли рифмою, изобретали для нее всевозможные изменения стихов, придумы­ вали самые затруднительные формы: явились virelai, баллада, рондо, сонет и проч.

От сего произошла необходимая натяжка выражения, какое-то жеман­ ство, вовсе неизвестное древним; мелочное остроумие заменило чувство, которое не может выражаться триолетами. Мы находим несчастные сии следы в величайших гениях новейших времен.

Но ум не может довольствоваться одними игрушками гармонии, вообра­ жение требует картин и рассказов. Трубадуры обратились к новым источ­ никам вдохновения, воспели любовь и войну, оживили народные преда­ ния,— родился ле, романс и фаблио.

Темные понятия о древней трагедии и церковные празднества подали повод к сочинению таинств (mystères). Они почти все писаны на один образец и подходят под одно уложенье, но, к несчастию, в то время не было Аристотеля для установления непреложных законов мистической драма­ тургии.

Два обстоятельства имели решительное действие на дух европейской поэзии: нашествие мавров и крестовые походы.

Мавры внушили ей исступление и нежность любви, приверженность к чудесному и роскошное красноречие Востока; рыцари сообщили свою набожность и простодушие, свои понятия о геройстве и вольность нравов походных станов Годфреда и Ричарда.

Таково было смиренное начало романтической поэзии. Если бы она остановилась на сих опытах, то строгие приговоры французских критиков были бы справедливы, но отрасли ее быстро и пышно процвели, и она является нам соперницею древней музы.

Италия присвоила себе ее эпопею, полуафриканская Гишпания завла­

В Германии (что довольно странно) отличилась новая сатира, едкая, шут­ ливая, коей памятником остался Ренике Фукс.

Во Франции тогда поэзия все еще младенчествовала: лучший стихо­ творец времени Франциска I

Rima des triolets, fit fleurir la ballade ].

Проза уже имела сильный перевес: Монтань, Рабле были современни­ ками Марота.

В Италии и в Гишпании народная поэзия уже существовала прежде появления ее гениев. Они пошли по дороге уже проложенной: были поэмы

1 Слагал триолеты, содействовал расцвету баллады (франц.).

80