4 том русская эстетика 19 в

ИЗ ПИСЬМА Д. В. ДАШКОВУ от 25 апреля 1814 года

Теперь вы спросите у меня, что мне больше всего понравилось в Па­ риже? [...] Начну с Аполлона Бельведерского. Он выше описания Винкельманова2: это не мрамор, бог3: Все копии этой бесценной статуи слабы, и кто не видал сего чуда искусства, тот не может иметь о нем понятия. Чтоб восхищаться им, не надо иметь глубоких сведений в искусствах: надобно чувствовать. Странное дело! Я видел простых солдат, которые

сизумлением смотрели на Аполлона. Такова сила гения!

К.Н. Б а т ю ш к о в , Сочинения, т. III, Спб., 1886»

стр. 262.

ИЗ ПИСЬМА В. А. ЖУКОВСКОМУ (середина декабря 1815 года)

Во всем согласен с тобою насчет поэзии. Мы смотрим на нее с надле­ жащей точки, о которой толпа и понятия не имеет. Большая часть людей принимают за поэзию рифмы, а не чувство, слова, а не образы.

Там же, стр. 356.

[МЫСЛИ ОБ ИСКУССТВЕ ИЗ ПИСЕМ]

Орудие к славе — язык, а не сухая ученость, часто бесплодная. Я [...] более верю слогу, нежели словам.

Все писатели [...] беспрестанно твердили: наблюдайте точность в сло­ вах, точность, точность, точность!

Слог быстрый, сильный, простой; простой — это всего милее!

Там же, стр. 143, 162, 411, 467.

В. А. ЖУКОВСКИЙ

1783-1852

В. А. Жуковский — выдающийся русский поэт, зачинатель романтического на­ правления в России — оказал влияние не только на развитие романтической поэзии,

1 Это письмо было послано Батюшковым во время заграничного похода рус­ ской армии, из Парижа, где поэт видел статую Аполлона Бельведерского, вывезен­

ности» (1764). (Прим. сост.)

3 Этим определением навеяны слова о той же статуе в стихотворении Пушкина «Чернь» (1828) : «Но мрамор сей ведь бог...» (Прим. сост.)

61

но в известной степени и на развитие русской эстетической мысли начала XIX века. Его перу принадлежит ряд теоретических и критических работ, статей и высказы­ ваний, связанных с эстетическими проблемами. Обращение к эстетике было у Жу­ ковского не только попыткой сформулировать свое идейно-эстетическое кредо, оно было продиктовано стремлением наметить пути для обоснования того направления в русском романтизме, которое Белинский называл «средневековым», а Горький пассивно созерцательным, обращенным в прошлое.

В ряде случаев поэзия Жуковского принимала на себя решение тех или иных эстетических проблем. Таковы прежде всего философско-эстетические декларации Жуковского 1810—1820-х годов, посвященные темам поэта и поэзии («Цвет заве­ та», «Невыразимое», «Лалла Рук», «Я Музу юную, бывало...» и т. д.). Они оказали, пожалуй, большее влияние на формирование идеалистической эстетики в России, чем теоретические и критические выступления Жуковского. Характерно, что мно­ гие из них поэт любил иллюстрировать строками из собственных стихов.

Интерес к проблемам эстетики сопутствует поэту на всем протяжении его твор­ ческого пути. Эстетические взгляды молодого Жуковского складывались под воз­ действием того направления в эстетической мысли, для которого было характерно

Жуковский обнаруживает знакомство с крупнейшими работами в этой области: французских теоретиков и эстетиков — Лагарпа, Баттё, немецких ученых — после­ дователей и учеников Баумгартена — И. Г. Зульцера, Эшенбурга, Энгеля и др. Оп

влияние эстетических идей Канта, воспринятых им через посредство Шиллера (так,

62

пали представлениям, характерным для складывающейся романтической эстетики

источник для искусства, разумеется, вовсе не означало у Жуковского утверждения близких реализму принципов, так как и сама природа и процесс ее отражения искусством истолковывались им идеалистически, а мистические тенденции в его мировоззрении все более укреплялись. Это становится особенно очевидным при рассмотрении взглядов Жуковского на сущность прекрасного, которое поэт не счи­ тал принадлежащим миру реальной действительности и которое он рассматривал как символ иного, идеального по своему характеру мира, как проявление некоей божественной сущности, определяющей и развитие жизни и судьбы искус­ ства. Идеалистическое понимание прекрасного приводило Жуковского к переос­ мыслению роли искусства и назначения художника. Бели в самом начале 1810^х годов его глубоко интересовала проблема общественной роли искусства (которую, правда, он значительно сужал, сводя ее к задаче нравственного и эстетического воспитания личности), то уже к началу Î820-х годов поэт рассматривает искусство как откровение, постижение сверхчувственным путем божественной истины (пись­ мо из Дрездена о «Рафаэлевой мадонне», 1821). Глубоко религиозны идеи, которые стали определяющими в творчестве позднего Жуковского (конец 30-х — 40-е годы), когда и его общественная позиция становилась постепенно все более и более кон­ сервативно-монархической. Однако в 1810—1820-е годы ни сами эстетические взгля­ ды поэта, ни его поэтическое творчество, хотя и* вызывали критику со стороны декабристского лагеря, не носили столь реакционного характера, создавая возмож­ ность усвоения лучших сторон его творчества современниками и литераторами по­ следующих поколений.

ПИСЬМО А. И. ТУРГЕНЕВУ от 7(19) февраля 1821 года

[...] Руссо говорит, il n'y a de beau que ce qui n'est pas l; это не значит только то, что не существует, прекрасное существует, но его нет, ибо оно, так сказать, является нам единственно для того, чтобы исчезнуть, чтобы нам сказаться, оживить и обновить душу,— но его ни удержать, ни раз­ глядеть, ни постигнуть мы не можем... оно посещает нас в лучшие минуты жизни — величественное зрелище природы, еще более величественное зре­ лище души человеческой — поэзия, счастие, но еще более несчастия дают нам сии высокие ощущения прекрасного; и весьма понятно, почему почти всегда соединяется с ними грусть — но грусть, не приводящая в уныние, а животворная, сладкая, какое-то смутное стремление. Это про­ исходит от его скоротечности, от его невыразимости, от его необъятности. Прекрасно только то, чего нет... Эта грусть убедительно говорит нам, что

1 Прекрасно только то, чего нет (франц.).

63

прекрасное здесь не дома, что оно только мимо пролетающий благовеститель лучшего, оно есть восхитительная тоска по отчизне! Оно действует на душу не настоящим, а темным, в одно мгновение соединенным воспо­ минанием всего прекрасного в прошедшем и тайным ожиданием чего-то в будущем:

А когда нас покидает,

Вдар любви, у нас в виду,

Внашем небе зажигает Он прощальную звезду.

Это верное сравнение! Эта прощальная и навсегда остающаяся звезда в нашем небе есть знак того, что прекрасное было в нашей жизни, и вме­ сте того, что оно не к нашей жизни принадлежит! Звезда на темном небе — она не сойдет на землю, но утешительно сияет нам издали; и некоторым образом сближает нас с тем небом, с которого неподвижно нам светит! Жизнь наша есть ночь под звездным небом — наша душа в минуты вдох­ новения открывает новые звезды; эти звезды не дают и не должны давать нам полного света, но, украшая наше небо, знакомя с ним, служат в то же время и путеводителями по земле.

В. А. Ж у к о в с к и й , Стихотворения, т. 1, JL, «Совет­ ский писатель», 1939, стр. 383—384.

РАФАЭЛЕВА МАДОННА [Из письма о Дрезденской галерее, 1821]

Час, который провел я перед этою Мадонною, принадлежит к счаст­ ливым часам жизни, если счастием должно почитать наслаждение самим собою. Я был один; вокруг меня все было тихо; сперва с некоторым уси­ лием вошел в самого себя; потом ясно начал чувствовать, что душа распространялась; какое-то трогательное чувство величия в нее входило; неизобразимое было для нее изображено, и она была там, где только в лучшие минуты жизни быть может. Гений чистой красоты был с нею:

Он лишь в чистые мгновенья Бытия слетает к нам, И приносит откровенья, Благодатные сердцам.

Чтоб о небе сердце знало

Втемной области земной, Нам туда сквозь покрывало Он дает взглянуть порой; А когда нас покидает, ß дар любви, у нас в виду,

Внашем небе зажигает

Он прощальную звезду.

Не понимаю, как могла ограниченная живопись произвести необъят­ ное; перед глазами полотно, на нем лица, обведенные чертами, и все стес-

64

нено в малом пространстве, и, несмотря на то, все необъятно, все неогра­ ниченно! И точно приходит на мысль, что эта картина родилась в минуту чуда: занавес раздернулся, и тайна небес открылась глазам человека.

Я полагаю, худо поняли древних. Они были правдивы, но они ничего не украсили, они имели перед собою прекрасную природу. Мы явились после их и вообразили, что нет другой природы, как та, которая вдохновляла древ­ них, мы захотели силою втиснуть нашу природу в формы древних, и мы ее обезобразили (исказили) подобно Прокрусту, который удлинял или уко­ рачивал члены путешественников по своему ложу. [...] Не надо подражать ни Рафаэлю, ни Ван-Ейку, ни Мурильо; надо изучать природу и с покор­ ностью принимать то, что она даст, и будешь богат. Природа не скупа, она дает щедрою рукою. [...] Правда, личность (индивидуальность) худож­ ника выражается всегда в его произведениях, потому что он видит при­ роду собственными глазами, схватывает собственною своею мыслью и при­ бавляет к тому, что она даст, кроющееся в его душе. Но эта личность будет не что иное, как душа человеческая в душе природы; она является для нас голосом в пустыне, который украшает и оживляет ее.

«Русский вестник», т. 234, 1894, сентябрь, стр. 232— 233 (подлинник на французском языке).

О ПОЭЗИИ ДРЕВНИХ И новых (1811)

Натура владычествует греческим стихотворством, и верное подражание существенному есть для него совершенство поэзии. В картинах своих грек изображает не себя, не то, что сам он при рассматривании предмета чув­ ствовал, заметил, мыслил; но вся его цель: заимствованное им из природы передать читателю своему или слушателю просто, непринужденно, и точно таким, каково оно было заимствовано — а сия свобода, живость и сила в изображении и самое изображаемое делают привлекательнейшим. [...]

Напротив, воспитанник новых времен, для которого поэзия есть возвы­ шение существенного к идеальному, или простое изображение идеального, потому уже заметно отдаляется от своих предшественников, что он зани­ мает меня более собою, нежели своим предметом. Стихотворец новейший всегда изображает предметы в отношении к самому себе: он не наполнен им, не предает себя ему совершенно; он пользуется им, дабы изобразить

в нем себя, дабы читателю посредством предмета своего предложить соб­ ственные наблюдения, мысли и чувства. [...]

Рассматривание внешней природы, живое изображение чувственного, всегдашнее устремление внимания на предмет изображаемый — таковы главные черты, составляющие характер древних: глубокое проницание во внутреннего человека, изображение мысленного, соединение обстоя­ тельств посторонних с предметом изображаемым — таков отличительный характер поэтов новых. [...]

Когда науки и знания уже распространились, когда внимание от внеш­ него обратилось на внутреннее, когда увеличилась сумма наблюдений и опытов умственных и когда, наконец, все предметы, поражающие одни только чувства, исчерпаны уже стихотворцами — в сем периоде поэзия питается мыслями, которым дает и цвет и образ. Она заимствует из мира духовного те предметы, которые для человека необразованного или совсем не привлекательны, или кажутся просто вещественными, а для образован­ ного, напротив, имеют особенную прелесть; она устремляет взор свой на высшее определение человека, которому подчиняет низшее, земное; уве­ селяя воображение картинами, она занимает в особенности рассудок и сердце, а чрез то и самые картины ее делаются прелестнее; представляя в изображаемых ею страстях причины действий, она в то же время раздробляет и самые страсти, а проникая во глубину души, обнару­ живает все ее тайны; наконец, изображая предметы чувственные, она не довольствуется тем, что с первого взгляда на их поверхности представ­ ляется; она замечает и самые легкие черты и самые нежные их оттенки. Соединим в немногих словах все сказанное выше: в поэзии древних предмет владычествует стихотворцем; в поэзии новых место предмета по большей части заступает сам стихотворец. Первая занимается более природою вещественною, последняя более духовною; первая не ищет в постороннем ничего такого, что бы могло предмет ее сделать привле­

нам предмет свой таким, каков он есть; а последняя представляет нам по большей части одни размышления о предмете и действиях, им произво­ димых. [...]

Оригинальность гения стихотворного заключают в том, как смотрит он на природу, как превращает в эстетическую идею получаемое им впе­ чатление, и наконец, какими способами впечатление сие сообщает — и та­ кое качество не может быть никогда заимствованным; оно зависит некото­ рым образом от обстоятельств случайных, но никогда не бывает на них основано. Быстрота, с какою расцвела поэзия греков, и их успехи во мно­ гих родах стихотворства заставляют философа думать — и мнение его под­ тверждает историк,— что обстоятельства необыкновенно счастливые спо­ собствовали им коротко познакомиться с природою, и живо принимать ее впечатления, и впечатления сии выражать с соответствующею им силою. Но если сии обстоятельства помогли им овладеть бесчисленным множе-

66

ством стихотворных красот природы, то следует ли из сего, чтобы природа, столь изобильная красотами, для нас истощилась? Ум человеческий создан столь чудесно, что природа беспрестанно изображается в зеркале его но­ вою — заметим здесь также и то, что образы и явления природы не одни и те же в различных климатах и что с изменением обстоятельств обще­ жития изменяются для поэта и самые предметы. [...]

Но мы спрашивали: можно ли из тех различий, которые заметны между способами древних и новых поэтов, определить решительно, которым из них принадлежит превосходство? Скажем в немногих словах: и те и другие имеют недостатки и совершенства своего века. Древние стихотворцы изо­ бражают сильно и резко, имеют привлекательную простоту и представ­ ляют воображению формы определенные; но они холодны для чувства и неудовлетворительны для рассудка. Новые свободнее в формах своих, роскошнее в смеси красок и не с довольною определенностию изображают предметы; зато они чувствуют глубже и заставляют более действовать рассудок. Весьма было бы трудно в произведениях древности отделить красоту стихотворную от той случайной прелести, которую они имеют для нас как памятники веков минувших; и столь же было бы трудно в произ­ ведениях нового времени отделить красоту, проистекающую из самого предмета, от той посторонней прелести, которую стихотворец из самого себя извлекает.

«Вестник Европы», 1811, № 3, стр. 197—202, 208, 211.

О БАСНЕ И БАСНЯХ КРЫЛОВА (1809)

[...] Что называю дарованием поэта? Воображение, представляющее предметы живо и с самой привлекательной стороны, способность изобра­ жать сии предметы для других приличными им красками, и так, чтобы они представлялись им с такою же ясностью, с какою и нам самим пред­ ставляются; способность (в особенности необходимая баснописцу) расска­ зывать просто, приятно, без принуждения, но рассказывать языком сти­ хотворным, то есть украшая без всякой натяжки простой рассказ выраже­ ниями высокими, поэтическими вымыслами, картинами и разнообразя его смелыми оборотами. [...]

В. А. Ж у к о в с к и й , Полное собрание сочинений, т. IX, стр. 72. Впервые: «Вестник Европы», 1809, № 9, стр. 48.

ПИСЬМО н. в. гоголю (1848)

[...] Третья способность души, творчество, потому должна быть постав­ лена степенью выше ума и воли, что ее действия не следуют никакому чуждому побуждению, а непосредственно из души истекают — в ней

наиболее выражается божественность происхождения души человеческой, которого признак есть сие стремление творить из себя, себя выражать в своем создании, без всякого постороннего повода, по одному только вдох­ новению, которое не есть ни ум, ни воля, но и то и другое, соединенное с чем-то самобытным, так сказать, свыше, без ведома нашего, на нас налетающим, другому, высшему порядку принадлежащим. [...]

Прекрасное, которого нет в окружающей нас природе, но которое в ней находит душа наша, пробуждает ее творческую силу. Душа беседует с соз­ данием, и создание ей откликается. Но что же этот отзыв создания? Не голос ли самого создателя? Все мелкие, разрозненные части видимого мира сливаются в одно гармоническое целое, в один, сам по себе несуществен­ ный, но ясно душою нашею видимый образ. Что же этот несущественный образ? Красота. Что же красота? Ощущение и слышание душою бога в соз­ дании. [...]

художественным ее образом, который с своей стороны должен быть согла­ сен с образцом, заимствованным из создания внешнего. Художество в тес­ ном смысле довольствуется только этою относительною истиною; но худо­ жество в обширном, высшем значении имеет предметом красоту высшую. [...]

Поэзия, действуя на душу, не дает ей ничего определенного: это не есть ни приобретение какой-нибудь новой, логически обработанной идеи, ни возбуждение нравственного чувства, ни его утверждение положитель­ ным правилом; нет, это есть тайное, всеобъемлющее, глубокое действие откровенной красоты, которая всю душу обхватывает и в ней оставляет следы неизгладимые, благотворные или разрушительные, смотря по свой­ ству художественного произведения, или, вернее, смотря по духу самого художника. [...]

Поэт в выборе предмета не подвержен никакому обязующему направ­ лению. Поэзия живет свободою; утратив непринужденность (похожую часто на причудливость и своевольство), она теряет прелесть; всякое наме­ рение произвести то или другое определенное, но стороннее действие, нравственное, поучительное или (как нынче мода) политическое, дает движениям фантазии какую-то неповоротливость и неловкость — тогда как она должна легкокрылою ласточкою, с криками радости, летать между небом и землею, все посещать климаты и уносить за собою нашу душу в этот чистый эфир высоты, на освежительную, беззаботную прогулку по всему Поднебесью. [...]

[...] Поэзия в наше время соответствует ли этому определению? Нет. Поэзия нашего времени имеет и весь его характер — характер вулканиче­ ской разрушительности в корифеях и материальной плоскости в их после­ дователях. [...]

Но должно ли, смотря с унынием и тревогою на то, что кругом нас про­ исходит, терять веру в поэзию и в ее великое земное назначение? Нет!

68

и посреди судорог нашего времени, не заботясь о славе, ныне уже неже­ ланной и даже невозможной (поелику она раздается всем и каждому, на площади, подкупными судьями в отрепьях), не думая о корысти, кото­ рая всех очумила, поэт, верный своему призванию, скрываясь от толпы, исповедует своему гению:

Не счастья, не славы здесь Ищу я,— быть хочу крылом могучим,

Подъемлющим родные мне сердца На высоту,— зарей, победу дня Предвозвещающей,— великих дум Воспламенителем, глаголом правды,

Лекарством душ, безверием крушимых, И сторожем нетленной той завесы, Которою пред нами горний мир Задернут, чтоб порой для смертных глаз Ее приподымать и святость жизни Являть во всей ее красе небесной — Вот долг поэта, вот мое призванье! [...]

«Москвитянин», 1848, № 4, стр. 13—16, 18, 20, 23—24, :;,.

ПИСЬМО ИЗ УЕЗДА К ИЗДАТЕЛЮ (1808)

[...] Возможное, близкое благоденствие отечества моего меня трогает: охота читать книги — очищенная, образованная — сделается общею; про­ свещение исправит понятия о жизни, о счастии; лучшая, более благород­ ная деятельность оживит умы. Что есть просвещение? Искусство жить, искусство действовать и совершенствоваться в том круге, в который заклю­ чила нас рука промысла; в самом себе находить неотъемлемое счастие. Вообразите ж такое просвещение общим — и назову ли его мечтою! рано или поздно оно будет,— вообразите вокруг себя людей довольных, благо­ даря убеждению просвещенного ума, тем участком благ, большим или малым, который получили от провидения! С успехами образованности состояния должны прийти в равновесие: земледелец, купец, помещик, чи­ новник, каждый равно деятельный в своем особенном круге и в сей деятельности заключивший свое счастие, равно уверенный в частных пре­ имуществах своего особенного звания, для которого он приготовлен; взи­ рающий независтливым оком на преимущества чуждого, которое для

к творческой свою человеческую натуру. Одинакие понятия о наслажде­ ниях жизнию соединят чертоги и хижину!

[...] Любить истинное и прекрасное, наслаждаясь ими, уметь их изо­ бражать, стремиться к ним самому и силою красноречия увлекать за собою

69

других — вот благородное назначение писателя! Счастлив, когда провиде­ ние, наградивши его талантом, одарило и сердцем, способным любить высокое, чуждым привязанностей унизительных. [...]

«Вестник Европы», 1808, № 1, стр. 14—15, 18.

О КРИТИКЕ (1809)

[...] Что такое вкус? Чувство и знание красоты в произведениях искус­ ства, имеющего целию подражание природе нравственной и физической. Научась живее чувствовать красоты подражания, мы необходимо стано­ вимся чувствительнее и к красотам образца. Человек с образованным вку­ сом (который всегда основывается на чувстве и только управляем бывает рассудком), должен быть и в своей нравственности выше необразованного. Критика, распространяя истинные понятия вкуса, образует в то же время и самое моральное чувство; добро, красота моральная в самой натуре, отве­ чает тому, что называется изящным в подражаниях искусства; следова­ тельно, с усовершенствованием одного соединяется и усовершенствование другого. [...] Истинный критик, будучи одарен от природы глубоким и тон­ ким чувством изящного, имеет проницательный и верный ум, которым руководствуется в своих суждениях; чувство показывает ему красоту там, где она есть, во всех ее оттенках, и самых нежных и самых нечувстви­ тельных; рассудок определяет истинную цену ее и не дает ему ослеп­ ляться ложным блеском, иногда заменяющим прямо изящное. Он знает все правила искусства, знаком с превосходнейшими образцами изящного; но в суждениях своих не подчиняется рабски ни образцам, ни правилам; в душе его существует собственный идеал совершенства, так сказать, со­ ставленный из всех красот, замеченных им в произведениях изящного, идеал, с которым он сравнивает всякое новое произведение художника, идеал возможного, служащий ему верным указателем для определения степеней превосходства. Этого не довольно: чтобы судить о произведениях искусства, которые не иное что, как подражание природе, надлежит хо­ рошо быть знакомым и с самым предметом подражания — с природою. [...]

Истинный критик должен быть и моралист-философ и прямо чувстви­ телен к красотам природы. Скажу более: он должен быть и сам моральнодобрым или по крайней мере иметь в душе своей решительное расположе­ ние к добру; ибо доброта моральная, как я уже сказал прежде, служит основанием чувству изящного, и последнее, не будучи соединено с первым, никогда не может иметь надлежащей верности.

В.А. Жуковский, Полное собрание сочинений,

т.IX, стр. 96—97. Впервые «Вестник Европы», 1809,

№21, стр. 39—42.

70