4 том русская эстетика 19 в

вспышка погасающего пожара (впрочем, уже в нечаевщине виден заро­ дыш нового общества).

Теперь, обедая в кухмистерских и сходясь с учащеюся молодежью, я с удовольствием вижу, что это уже не щеголеватые студенты, имеющие прекрасные манеры и фразисто громко говорящие,— это сиволапые, гряз­ ные, мужицкие дети, не умеющие связать порядочно пару слов, но это люди с глубокой душой, люди, серьезно относящиеся к жизни и самобыт­ но развивающиеся. Вся эта ватага бредет на каникулы домой пешком, да в Ш-м классе (как в раю), идут в свои грязные избы и много, много по­ расскажут своим родичам и знакомым, которые их поймут, поверят им и в случае беды не выдадут; тут будет поддержка. Вот почему художнику уже нечего держаться Петербурга, где, более чем где-нибудь, народ раб, а общество перепутанное, старое, отживающее; там нет форм народного интереса.

Судья теперь мужик, а потому надо воспроизводить его интересы (мне это очень кстати, ведь я, как Вам известно, мужик, сын отставного рядо­ вого, протянувшего 27 не очень благополучных лет николаевской солдат­ чины).

Судите же с этой точки зрения, что Вам может дать картина, изобра­ жающая русалок, да не живо изображающая?..

Нынешняя молодежь интеллигенции уже не поедет за границу сорить деньгами, у нее нет их, у нее едва хватает грошей на покупку книг ино­ странной литературы; тем крепче выживается то, что труднее достается, тем строже выбор.

Между тем как в Петербурге тек чистый родник народной жизни и портился в вонючей луже монархизма, в Москве он уже образовал до­ вольно объемистый резервуар. Сюда постепенно стекалось все лучшее русское по части живописи. Тут более уцелела народная жизнь, матери­ ально поддерживаемая купцами. Тут есть Третьяковы, Солдатенковы; осматривая на днях галерею картин первого, я убедился, что он богаче петербургского императора. (Наполовину немцы, они поощряют только немцев.) Я был вне себя от радости, переходя от одной к другой драго­ ценности в его действительно замечательной коллекции картин. «Нерав­ ный брак» Пукирева, «Тройка детей», «Славильщики попы» и другие вещи Перова, «Княжна Тараканова» Флавицкого, «Партия арестантов» Якоби и много, много замечательных русских вещей, так что я дивлюсь и дивлюсь богатству этого человека. Иванов (эскиз картины) l. А Румянцевский музей! Федотов там и, наконец, самая гениальная и самая народ­ ная русская картина «Явление Христа народу» Иванова здесь же, на пер­ вый взгляд это лубок; но это мгновенное впечатление рассеивается, и перед вами вырастает русский колосс. (По воскресеньям перед нею толпа мужиков и только слышно: «Уж так живо! Так живо!») И действительно,

1 Имеется в виду эскиз картины А. Иванова «Явление Христа народу».

(Прим. сост.)

671

живая выразительность ее удивительна! И по своей идее близка она сердцу каждого русского. Тут изображен угнетенный народ, жаждущий слова свободы, идущий дружной толпой за горячим проповедником «пред­ течею». Народ полюбил его, во всем верит ему безусловно и только ждет решительного призыва к делу. Но вот показывается на горизонте величе­ ственно-скромная фигура, полная спокойной решимости, с подавляющею силою взгляда. Проповедник только что окончил проповедь, проникнув ею до глубины души своих слушателей, потому что говорил от глубины души: взгляды всех в благоговейном молчании обратились к нему востор­ женно, а он, откинув свой плащ, простирает руки к спускающейся с горы фигуре реформатора и произносит с величайшей радостью, как бы оканчи­ вая свою речь: «А вот идет посланник бога, он ляжет за вас костьми, что­ бы улучшить ваше положение!»

Все обернулись в изумлении к идущему, и все чувствуют несокруши­ мую силу этого серьезного человека. Как воспроизведены эти два колос­ сальные характера. Как живы и разнообразны предстоящие (описание каждого лица не уместилось бы на странице). Толпа вдали, вопиющая в угнетении, простирая руки к избавителю.

Каждый раз, когда я проезжаю через Москву, я захожу (как магоме­ танин в Мекку) на поклонение этой картине, и каждый раз она вырастает передо мною. [...]

И. Е. Репин и В. В. Стасов, Переписка, т. 1, М.—Л., 1948, стр. 36-38.

ПИСЬМО И. Н. КРАМСКОМУ от 31 марта 1874 года

[...] Говоря о будущности русского искусства, Вы совершенно тактично перешли к литературе, как к искусству более свободному вследствие неза­ висимого существования и по тому же самому не расходившемуся с сим­ патиями своего народа (в этом его выгода). «Оно держалось содержа­ ния»,— говорите Вы, это верно, и оно преследовало художественные идеи нашего миросозерцания, в нем почти нет наносного. В живописи же и скульптуре (бедные !!!) до народа они никогда не доходили, интеллиген­ ция (русская) не богаче его (народа). Этих бедных сестер взяло под свое покровительство барство наше, так как они имели средства, а ведь всем известно наше барство; оно воспиталось в Париже и считало его прихоти законом для себя; и вот, с одной стороны, потребители, с другой — школа, академия и вели до сих пор дело. Но натура берет свое, начинает пробуж­ даться национальная струя, и будет она разрастаться все шире и шире, в громадную реку Волгу, и тогда уже оно не будет трусить. Вы говорите, что нам надо двинуться к свету, к краскам. Нет. И здесь наша задача — содержание. Лицо, душа человека, драма жизни, впечатления природы, ее жизнь и смысл, дух истории — вот наши темы, как мне кажется; краски

672

у нас — орудие, они должны выражать наши мысли, колорит наш — не изящные пятна, он должен выражать нам настроение картины, ее душу, он должен расположить и захватить всего зрителя, как аккорд в музыке. Мы должны хорошо рисовать.

Французы, однако, очень ценят индивидуальность автора; есть много злоупотреблений здесь и ограничений себя авторов; но здесь есть идея для всех стран быть самой собой — вот главная задача. Долго надо работать, чтобы выработать до возможного совершенства свою идею, и нам, особен­ но нам, которые так мало работали (работа подражательная не идет в счет), что не знаем простых вещей, не умеем обращаться с краской и дру­ гими материалами. Но и здесь, однако, может много сделать даже один человек, с неуклонной энергией преследующий свою цель. [...]

И. Н. Крамской, Переписка с художниками, т. 2, М., 1954, стр. 302-303.

ПИСЬМО Н. И. МУРАШКО от 30 ноября 1883 года

[...] Давно ли это тебя стали смешить идеи в художественных произве­ дениях?

Я не фельетонист, это правда, но я не могу заниматься непосредствен­ ным творчеством. Делать ковры, ласкающие глаз, плести кружева, зани­ маться модами — словом, всяким образом мешать божий дар с яичницей, приноравливаясь к новым веяниям времени... Нет, я человек 60-х годов, отсталый человек, для меня еще не умерли идеалы Гоголя, Белинского, Тургенева, Толстого и других идеалистов. Всеми своими ничтожными силенками я стремлюсь олицетворить мои идеи в правде; окружающая жизнь меня слишком волнует, не дает покоя, сама просится на холст; дей­ ствительность слишком возмутительна, чтобы со спокойной совестью вы­ шивать узоры,— предоставим это благовоспитанным барышням. [...]

И. Е. Р е п и н , Письма к художникам и художествен­ ным деятелям, М., 1952, стр. 53.

ПИСЬМО Н. С. ЛЕСКОВУ от 19 февраля 1889 года

[...] Ваше негодование на «оподление» справедливо; оно произошло оттого, что вытравлены лучшие, даровитейшие силы, настало царство по­ средственности. Но я убежден, что народится поколение более даровитых, следовательно, и более возвышенных духом натур; они с презрением от­ вернутся от всего пустозвонного хлама; сильный ум потребует другой пищи и других развлечений. Идеи же, настоящие, глубокие идеи, как высшее проявление разума, всегда незыблемо будут стоять в интеллекту-.

альном мире, как звезды на небе, и везде будут влечь к себе лучшие серд­ ца, лучшие умы.

А знаете ли, я должен Вам признаться, что я и в «Запорожцах» имел идею. И в истории народов и в памятниках искусства, особенно в устрой­ стве городов, архитектуре, меня привлекали всегда моменты проявления всеобщей жизни горожан, ассоциаций; более всего в республиканском строе, конечно. В каждой мелочи, оставшейся от этих эпох, виден, чув­ ствуется необыкновенный подъем духа, энергии; все делается даровито, энергично и имеет общее широкое гражданское значение.

Сколько дает этого материала Италия!! И до сих пор там сильна и жи­ вуча эта традиция... И наше Запорожье меня восхищает этой свободой, этим подъемом рыцарского духа. Удалые силы русского народа отреклись от житейских благ и основали равноправное братство на защиту лучших своих принципов веры православной и личности человеческой. Теперь это покажется устарелыми словами, но тогда, в то время, когда целыми тыся­ чами славяне уводились в рабство сильными мусульманами, когда была поругана религия, честь и свобода, это была страшная животрепещущая идея. И вот эта горсть удальцов, конечно, даровитейших людей своего времени, благодаря этому духу разума (это интеллигенция своего време­ ни, они большею частью получали образование) усиливается до того, что не только защищает Европу от восточных хищников, но грозит даже их сильной тогда цивилизации и от души хохочет над их восточным высоко­ мерием. [...]

И. Е. Р е п и н , Письма к писателям и литератур­ ным деятелям, М., 1950, стр. 42—43.

ПИСЬМА ОБ ИСКУССТВЕ (1893-1894)

[...] «Вне национальности нет искусства»,— сказано где-то у Тургенева. Да, искусство хорошо и вполне понятно только на своей почве, только выросшее из самых недр страны. Никакие внешние меры поощрения не создадут здорового искусства, никакие академии, никакие гениальные художники-учителя не в состоянии не только создать, но и правильно

развить талант.

Искусство каждого народа фатально проходит все фазы своего разви­ тия. Никакие меры не помогут ему перешагнуть свой архаический период. Все, что шагнет вперед под влиянием более культурной страны, оторвав­ шись от художественного роста своей нации, будет ей чуждо и, хотя воз­ будит большое удивление специалистов, в конце концов забудется и не будет иметь значения в общем росте школы. Все поощрительные приспо­ собления, все теории, все огромные сооружения останутся не у дел, как только нация начнет жить своим искусством. Тогда всякий молодой талант смело и свободно станет отвечать духу и вкусу своего времени. [...]

И. Е. Репин, Далекое близкое, М., 1960, стр. 399—400.

674

[...] В некотором кругу художников мы давно уже делим всех худож­ ников по характеру созданий их на два типа: на эллинов и; варваров. Слово «варвар», по нашим понятиям, не есть порицание: оно только опре­ деляет миросозерцание художника и стиль, неразрывный с ним. Напри­ мер, варварами мы считаем великого Микеланджело, Караваджо, Пергамскую школу скульпторов, Делакруа и многих других. Всякий знакомый с искусством поймет меня. Варварским мы считаем то искусство, где «кровь кипит, где сил избыток». Оно не укладывается в изящные мотивы эллинского миросозерцания, оно несовместимо с его спокойными линиями и гармоническими сочетаниями. Оно страшно резко, беспощадно, реальпо. Его девиз — правда и впечатление. Конечно, как все в природе редко встречается в определенных резких образцах, так и эти два типа большею частью переплетаются и смешиваются в своих проявлениях. [...]

Там же, стр. 409.

[...] Салон Марсова поля. Чудесные залы железного павильона — оста­ ток большой выставки: роскошные лестницы, соединенные куполом, широкий свет сверху. [...]

Однако я стремлюсь к живописи, переступаю порог и... ужасаюсь. Обвожу взглядом весь огромный зал неестественно набеленных картин, и мне делается все жутче от их вида и содержания. [...]

Импрессионисты заметно вырождаются, устарели, уменьшились в чис­ ле. Сделав свое дело — освежив искусство от рутинного, академического направления с его тяжелым коричневым колоритом и условными компози­ циями,— они сами впали в рутину лиловых, голубых и оранжевых реф­ лексов. Свежесть, непосредственность впечатлений сошла у них на эксцен­ тричность положений, на кричащие эффекты и условную радужную рас­ краску точками и штрихами ярких красок, сильно забеленных.

В сущности, и неестественно было долго держаться импрессионизму — принципу только непосредственного впечатления натуры, схватывания случайных образов видимого. Художник — по преимуществу натура твор­ ческая, одаренная фантазией индивидуальность, которой тягостно постоян­ ное подчинение одной доктрине целой корпорации. В нем, как отразителе задач своего момента, возникают вдруг прямо противоположные мотивы. Вместо живого реализма импрессионистов, их рабского поклонения слу­ чайностям природы он бросается в символизм, где формы природы полу­ чают условное применение, неестественно видоизменяются и комбиниру­ ются самым невероятным, фантастическим воображением больного душой художника. В символизме всегда есть много условного, головного, теоре­ тического — все признаки старчества. Во всяком случае, это нечто новое, необыкновенное, еще небывалое в искусстве.

Увы, на этих слабых холстах, акварелях и картонах я никак не мог серьезно сосредоточиться; разгадывать эти живописные иероглифы скуч­ но; надо перевертывать всю обыкновенную логику и, главное, знать услов­ ные знаки этих мудрецов. Как видите, здесь не чистое искусство: искус-

ство берется здесь как средство для выражения проблем условными фор­ мами, выдуманной раскраской, невероятным освещением, неестествен­ ным соединением органических форм природы. [...]

Там же, стр. 420—422.

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ГЕ И НАШИ ПРЕТЕНЗИИ К ИСКУССТВУ

(1897)

[...] Однажды, под впечатлением одной из наших содержательных и интересных выставок, я случайно натолкнулся на сформованный обломок из фронтона Парфенонского храма. Обломок представлял только уцелев­ шую часть плеча. Меня так и обдало это плечо великим искусством вели­ кой эпохи эллинов! Это была такая высота в достижении полноты формы, изящества, чувства меры в выполнении... Я забыл все. Все мне показа­ лось мелко и ничтожно перед этим плечом...

Конечно, выше всего великие, гениальные создания искусства, заклю­ чающие в себе глубочайшие идеи вместе с великим совершенством формы и техники; там вложены мысли самого создателя, невыразимые, непости­ жимые. Те мысли выше даже их гениальных авторов; они, как высшие откровения, внесены ими туда невольно, непосредственно, по вдохновению свыше, осеняющему только гениев в редкие минуты просветления.

Но художник-пластик в простоте сердца имеет полное право воспе­ вать и увековечивать художественность форм и жизни природы и свои фантазии, не мудрствуя лукаво, если господь не одарил его гениальным разумом и мудростью философа. Одна внешность природы и индивидуаль­ ностей так невыразимо прекрасна, так глубока, разнообразна, что может служить неисчерпаемой сокровищницей даже для самых огромных сил человека на всю его жизнь.

Идеи вековечны и глубоки только у гениальных авторов; но разве гениальность обязательна для всякого смертного?

Разве мы вправе требовать от всякого художника философского пони­ мания явлений жизни, прощая ему даже небрежность и грубость выпол­ нения? Нет более жалкого и бестактного явления, чем ограниченный человек, который пыжится выказывать глубокую премудрость. Что может быть скучнее его поучений! Бездарным, холодным ремеслом —- до искус­ ства ему не подняться — он иллюстрирует популярные идеи, а рассудочные люди стараются возвеличить его за благие намерения — он-де служит идее общего блага.

Мне кажется, он опошляет даже самое это благо заурядным отноше­ нием к нему.

Инебольшие силы художников плодотворны и симпатичны, когда они

слюбовью работают над специальными и посильными задачами. Беско­ нечно разнообразны отделы и темы искусства, неистощим художествен-

676

ный интерес явлений и форм природы и фантазии человеческой. Важно только не насиловать себя в угоду нерациональным требованиям предста­ вителей других областей. Надо крепко отстаивать свободу своей индиви­ дуальности и цельность своей сферы. [...]

Самый большой вред наших доктрин об искусстве происходит оттого, что о нем пишут всегда литераторы, трактуя его с точки зрения литера­ туры. Они с бессовестной авторитетностью говорят о малознакомой обла­ сти пластических искусств, хотя сами же они с апломбом заявляют, что в искусствах этих ничего не понимают и не считают это важным.

Красивыми аналогиями пластики с литературой они сбивают с толку не только публику, любителей, меценатов, но и самих художников.

А на самом деле в этих искусствах очень мало общего. Соприкасается словесное искусство с пластическими только в описаниях, но и здесь раз­ ница в выполнении огромная: то, что художник слова может выполнить двумя словами, в дв,е секунды, живописец не одолеет иногда и в два меся­ ца, а скульптору понадобится на это два года,— так сложна бывает форма предмета. Зато форму эту во всей осязательной полноте никогда не пред­ ставит слово. Точно так же фабулы, рассказа, диалога, вывода и поучений никакие искусства, кроме словесного, не выразят никогда. [...]

И. Е. Репин, Далекое близкое, 1960, стр. 322—324.

ПО АДРЕСУ «МИРА ИСКУССТВА» (1899)

[...] Биржевая цена — вот чем теперь определяются достоинства худо­ жественного произведения. Картинные торговцы должны заменить про­ фессоров: им известны потребности и вкусы покупателей. Они создают славу художникам.

Они теперь всемогущие творцы славы художников, от них всецело зависят в Европе имя и благосостояние живописцев. Пресса, великая сила, тоже в их руках. Интерес к художественному произведению зависит от биржевой игры на него.

Возбудить ажиотаж к картинке и нажить состояние — вот тайна совре­ менного успеха художественного произведения. Без гения, без божка, конечно, им нельзя обойтись. Еще недавно состоял таковым скромный, посредственный Пювис де Шаван. Он умер. Нужен новый, такой же безо­ бидный, не поддающийся положительному определению. Художник, мало оцененный по своей незначительности, вещи которого за бесценок при­ обретены давно всемогущим, ловким торговцем Дюран-Рюэлем,— Дегас (Дега), полуслепой художник, доживающий в бедности свою жизнь,— вот теперь божок живописи. Внимайте, языцы!

677

ным и грандиозным, выходит коротко, ясно и цельно, так цельно, что ни­ какое этнографическое изображение не передаст того, что у художника может быть передано только в одной фигуре.

Потом мне кажется, что Репин отдает преимущество в картине содер­ жанию. Я думаю немного иначе: в картине я желал бы видеть прежде всего органическую цельность как содержания, так и исполнения. Уж одно то, что искусство исходит из души и должно действовать на душу точно так же, как наука исходит из ума и действует на ум,— таким обра­ зом самое содержание, по-моему, должно быть художественным, да при­ том и художественно исполнено. [...]

«M. М. Антокольский, его жизнь, творения, письма и статьи...», Мм 1905, стр. 89.

ПИСЬМО В. В. СТАСОВУ (1883)

[...] Форма без содержания и содержание без формы одинаково не хо­ роши; превосходно, когда оба они вместе. Точно так же я не понимаю спора о реализме, натурализме, идеализме, национализме и т. п. Главное для меня как в искусстве, так и в жизни, это — душа, искренность.

Художник только тот, кто столько же страстно любит человека, как и свое искусство, кто верит, глубоко убежден в правоте своего творчества, кто отдает всю свою жизнь искусству для человечества. Только у таких горит искра божия, горит ярко, непотушимо. Это и есть главное в искус­ стве. Там, где кончается душа,— начинается смерть. Вот мое мерило в искусстве, все равно, к какому времени и народу оно бы ни принадле­ жало. [...]

Там же, стр. 484.

ПО ПОВОДУ КНИГИ ГРАФА Л. Н. ТОЛСТОГО ОБ ИСКУССТВЕ

(1898)

[...] Если бы мы были одухотворены истинным искусством, если бы искусство было нашим культом, как это было в древности и в средние века,— самый вопрос об искусстве был бы лишним. [...] Отличительная же черта нашего времени заключается в том, что никогда еще не бывало столько художников, как теперь, никогда не говорили столько об искус­ стве, как теперь, и никогда не было так мало истинного творчества, как теперь. Во всяком случае, количество заглушает качество, и это одно уже доказывает, насколько, в сущности, мало теперь ощущается потребности в истинном искусстве и насколько само искусство слабо, немощно, бес­ сильно увлекать нас, заставить наше сердце биться сильнее, радоваться и волноваться не за себя одного.

679

[...] Казалось бы, что в наше время искусство завладело широким поприщем. Оно проникло повсюду: нет дома, где бы не стоял рояль, нет хижины, где бы не висело эстампа или фотографии; число художников и рисовальщиков удесятерилось, вместе с ними и число художественнолитературных произведений, выставок, критик и всевозможнейших худо­ жественно-литературных изданий. С какими колоссальными средствами, прибавлю — и с такими сильными, можно было бы облагораживать души людей, делать их лучшими, более восприимчивыми ко всему доброму, пре­ красному... Но когда глубже присматриваешься к этим громадным рыча­ гам, к этой необыкновенной деятельности, где сотни тысяч живописцев

искульпторов работают и сочиняют, и миллионы литографов и литейщи­ ков печатают, льют или чеканят всевозможными способами и манерами; когда ходишь по выставкам среди нескольких тысяч картин, легиона ста­ туй и т. п., то поневоле задаешь себе вопрос: каковы же нынешние идеалы в искусстве, чего мы требуем от него и что оно нам дает? Ответы, к сожа­ лению, получаются весьма печальные. Идеала никакого или почти ника­ кого... Требуют от искусства милого, игривого, красивого — всего того, что может веселить людей, но не печалить их, что ласкает глаз, но не тро­ гает чувства. И требуют этого люди с утонченным вкусом, люди главным образом со средствами — те, которые могли бы поддерживать искусство более серьезным образом. А искусство, волей-неволей, даст то, чего тре­ буют, тем более что большинству художников легче развивать свои руки

иглаза, чем мысль и чувство. Да, легче им и работается... И если чувство у художника берет верх, если он изобразил то, чем он был поражен, что он полюбил, если он хоть на волос поднимает голос во имя человечности, то будьте уверены, что его произведение останется непроданным. Такие произведения никому не нужны. [...]

Яверю и убежден, что искусство вечно: и было и будет; что оно — потребность, прирожденная каждому, каждому народу, даже каждому отдельному человеку. У одного только эта божия искра горит ярче, у другого — слабее, но она есть, она сопровождает людей от колыбели до гроба, на крестинах, на свадьбах и похоронах — везде она. Посредством искусства (пения и слов) мы выражаем свои чувства любви, горести и ра­ дости, под звуки музыки мы смелее идем к победе, под те же звуки опла­ киваем падших героев. Искусство украшает храмы, оно учит нас лучше молиться, сильнее любить бога и чувствовать чувства других. Искусство, как однажды я уже сказал, это — выразитель и толкователь человеческой души, посредник между богом и человеком. Искусство говорит яснее, кон­ кретнее, красивее — то, что каждый хотел бы сказать, но не может. Искусство подобно путевой звезде, освещающей путь тем, кто стремится вперед, к свету, хочет быть лучше, совершеннее. Таков истинный смысл искусства, таков был он у древних греков и в средние века. Увы, не таким мы видим его теперь. Тогда искусство вытекало из внутренней потребно­ сти, а теперь из избытка.

Итак, если искусство сделалось односторонним для односторонних,

680