4 том русская эстетика 19 в

чем достиг художник нового выражения величия, спокойствия, свободы, которыми обладают боги, могущие себе позволить все, но по существу своей натуры не позволяющие себе ничего унижающего? [...] Но это было давно! Однако есть примеры поближе к нам и попонятнее: кто не знает Сикстинской Мадонны Рафаэля? Голова Мадонны выражает такую тонкую черту глубочайшей скорби, доходящей до ужаса, за судьбу своего малень­ кого сына, что зритель как бы чувствует где-то, там, куда она смотрит, скотоподобную толпу людей, между которыми придется совершать свое дело Ему... и я вас спрашиваю, чем же это достигнуто? Чем, как не пора­ зительно верным расположением частей лица сообразно состоянию души. Нужно было видеть в действительности, несколько раз, благороднейшие головы человеческой породы, и притом в моменты, когда они бывают охвачены состоянием, аналогичным по крайней мере с тем, о котором думает художник. А Моисей Микеланджело! Но, чтобы кончить, наконец, скажу два слова о тициановском Христе с динарием. Из всех изображений Христа прошлого времени это наиболее удачное и возвышенное; и хотя Христос изображен тут скорее тонким аристократом времени венециан­ ской республики, нежели· Христом нашего времени, но все же это прево­ сходная голова. Чем же, я вас спрашиваю еще раз, все эти разнообразные выражения достигнуты? Ни в одном из указанных произведений нет ни одной неверной или мистической черты, все просто, ясно и отвечает дей­ ствительности, скажу больше: за исключением древней Индии, Китая и прочих азиатских стран — ни одно настоящее искусство не представляет отступления от этого общего правила. [...]

«И. Н. Крамской. Его жизнь, переписка и художест­ венно-критические статьи», 1837—1887, Спб., 1888, стр. 644—645.

ОБ ИВАНОВЕ (1880)

[...] Заниматься здесь исследованием, цочему ум и талант Иванова при­ няли совершенно новое направление в искусстве, неизвестное до тех пор, бесполезно. Налицо тот факт, что в его мозгу появилось оригинальное представление о картине, в которой бы все было основано, так сказать, на законах.

[...] Историческая заслуга Иванова та, что он сделал для всех нас, рус­ ских художников, огромную просеку в непроходимых до того дебрях, и именно в том направлении, в котором была нужна большая столбовая дорога, и открыл таким образом новые горизонты. [...]

Но теперь ясно, что избранный им путь был путь научный, который один способен привести к благотворным результатам, если мы желаем изучить и вывести на сцену действительный, а не призрачный характер. Стоит присмотреться к тому, например, как он доходил до изображения

какого-нибудь типа, знакомого нам в картине. Этюдов для каждой такой головы имеется много; каждый этюд есть, очевидно, и портрет действи­ тельно живого человека; он похож и на того, который в картине, но в то же время в этюде только части годятся к выражению задуманного характера. Вот другой портрет — другого человека, опять похожего. Все разные люди, и каждый чем-то напоминает последнюю редакцию. Несо­ мненно, что каждая голова в картине по замыслу характера выше и глуб­ же этюда, но в то же время и слабее по живописи. Иванов был реалист самый последовательный и добросовестный: такого человека, какого ему было нужно, он не нашел, да и не мог бы найти никогда. Оставалось перенести в картину, так сказать, суммированный этюд, что никогда не заменит живую, действительную форму: нужно кое-что изменять, а изме­ нять; не имея живой формы перед глазами, значит сделать только намек, а не облечь в плоть и кровь несомненной действительности.

Таким образом, у Иванова во всем, чему он давал значение подготовки к самому делу, оказалось гораздо более настоящего, художественного, живописного элемента, чем в картине. Но отсюда вовсе не следует, что искусство не овладеет новыми приемами. Новые требования от искусства, подымая уровень и осложняя задачу, задерживают только на время. С новым поколением, воспитанным уже в школе Иванова, с первых шагов многое, стоившее ему такой цены, будет усвоено легко.

Посмотрим теперь, что внесено Ивановым в русское искусство нового. Сказать словами, выходит немного. В сочинение или композицию он внес идею не произвола, а внутренней необходимости. То есть соображение о красоте линий отходило на последний план, а на первом месте стояло выражение мысли; красота же являлась сама собой как следствие. В рису­ нок — чрезвычайное разнообразие, то есть индивидуальность не только лица, но и всей фигуры по анатомическому построению, и искание — ка­ кое анатомическое строение должно отвечать задуманному характеру? В живопись — совершенно натуральное освещение всей картины, сообраз­ но месту и времени, а во внешний вид картины — необходимость эпохи. В какой мере мы обладали этими качествами прежде? В стройном и после­ довательном порядке — ни в одном случае. Нельзя сказать, разумеется, чтобы указанные стороны искусства не встречались вовсе прежде, но не одно и то же, встречается ли это как счастливый придаток или как прин­ цип. И потому реформаторская смелость первого почина Иванова изобра­ зить всю сцену действительно на воздухе и действительно в пейзаже должна быть подчеркнута. Я уже не говорю о самом главном: о характе­ рах. Все старые художники, даже великие, изображая событие на воздухе, преспокойно писали свои фигуры при комнатном освещении. Правда, в то время, когда Иванов начал писать свою картину, во Франции были уже первые художники, вышедшие на воздух; но они писали пейзажи, жанр и т. д., вещи, которые уже и простой здравый смысл запрещает писать иначе; но кто знает историю живописи, тот согласится, что и такое про­ стое удовлетворение здравого смысла ставится в заслугу французской

642

критикой своим первым основателям этого не мудрого, в сущности, начала. Во всяком случае, почин Иванова исходил из его личного инстинкта, и, чтобы понять, что значит этот почин, надобно только внимательно посмот­ реть все, что делается сегодня, когда сплошь и рядом даже крупные художники позволяют себе этот анахронизм,— тогда только эта сторона в работах Иванова примет должные размеры в наших глазах. Идею характеров не вымышленных, а действительных если он и мог заимство­ вать, то только у Леонардо-Винчи, у которого, одного из всех художников старого и нового времени, и есть эта черта. Его апостолы в «Тайной вече­ ри» действительно характерны и разнообразны, и только у него есть фигу­ ры и головы правильно построенные и кроме того одушевленные действи­ тельным чувством. Недаром же Иванов так часто и указывал на него как на образец, к которому он хотел бы приблизиться. И он приблизился. Мало того — я думаю, пошел дальше. Попробуйте закрыть головы в кар­ тине Иванова и посмотрите только на одни фигуры, и вы будете поражены глубиною изучения человека вообще. Здесь разнообразие обусловливается не одним возрастом, а, как я сказал раньше, анатомическим построением и темпераментом. То есть Иванов пошел дальше настолько, насколько передвинулся век. [...]

Т а м же, стр. 654, 657—659.

СУДЬБЫ РУССКОГО ИСКУССТВА (1880)

[...] Искусство может быть только национально, непременно националь­ но, и никаким другим быть не может. Мысль, формулированная таким образом, по-видимому, разделяется многими, а между тем практика расхо­ дится с теорией в значительной степени.

Чтобы быть в искусстве национальным, об этом заботиться не нуж­ но,— необходимо только предоставить полную свободу творчеству. При полной свободе творчества национальность, как стихийная сила, естествен­ но (как вода по уклону) будет насквозь пропитывать все произведения художников данного племени, хотя бы художники по личным своим симпатиям и были далеки от чисто народных мотивов. [...]

Там же, стр. 634.

ПИСЬМО И. Е. РЕПИНУ от 23 февраля 1874 года

[...] Не знаю, к чему предназначен русский народ, будет ли и с ним то же, что с нациями более зрелыми, которые, как Вы говорите (и совер­ шенно верно), что для них не человек важен, а краски, эффекты и внеш-

ность, то, что именно и есть живопись, и только живопись, или он удер­ жит теперешние родовые черты свои. Повторяю, я не знаю, что будет в зрелом возрасте, но очевидно, что так оставаться нельзя: все это только хорошие намерения, а ими, как известно, ад вымощен! Нам непременно нужно двинуться к свету, краскам и воздуху, но... как сделать, чтобы не растерять по дороге драгоценнейшее качество художника — сердце? Мудрый Эдип — разреши! Правда, русская мысль, насколько она прояви­ лась в литературе и поэзии, держалась больше содержания, совершен­ ствуя в то же время язык, и дошла, наконец, до той степени, когда и наших писателей переводят: французы, немцы, англичане, американцы [...] Точно я прав в самом деле, что мысль, и одна мысль, создает технику и возвы­ шает ее. Оскудевает содержание, понижается и достоинство исполне­ ния. [...]

И. Н. Крамской, Письма, т. I, М., Изогиз, 1937, стр. 239—240.

ПИСЬМО И. Е. РЕПИНУ от 20 августа 1875 года

[...] Я думал, что в Вас сидит совершенно окрепшее убеждение относи­ тельно главных положений искусства, его средств и специально народная струна. Что ни говорите, а искусство не наука. Оно только тогда сильно, когда национально. Вы скажете, а общечеловеческое? Да, но ведь оно, это общечеловеческое, пробивается в искусстве только сквозь национальную форму, а если и есть космополитические, международные мотивы, то они лежат далеко в древности, от которой все народы одинаково далеко отстоят. Это раз. Да кроме того, они тем удобны, что их всякий обрабаты­ вает на свой манер, не боясь быть уличенным. Что касается теперь теку­ щей жизни, то человек, у которого течет в жилах хохлацкая кровь, наи­ более способен (потому что понимает это без усилий) изобразить тяжелый, крепкий и почти дикий организм, а уж никак не кокоток. Я не скажу, чтобы это не был сюжет. Еще какой! Только не для нас: нужно с колыбели слушать шансонетки, нужно, чтобы несколько поколений раньше нашего появления на свет упражнялись в проделывании разных штук,— словом, надо быть французом. Короче, искусство до такой степени заключается в форме, что только от этой формы зависит и идея. Фортуни — на Западе явление совершенно нормальное, понятное, хотя и не величественное, а по­ тому и мало достойное подражания. Ведь Фортуни есть, правда, последнее слово, но чего? Наклонностей и вкусов денежной буржуазии. Какие у бур­ жуазии идеалы? Что она любит? К чему стремится? О чем больше всего хлопочет? Награбив с народа денег, она хочет наслаждаться — это понят­ но. Ну, подавай мне такую и музыку, такое искусство, такую политику и такую религию (если без нее уже нельзя) — вот откуда эти баснослов­ ные деньги за картины. Разве ей понятны другие инстинкты? Разве Вы не

6 44

видите, что вещи, гораздо более капитальные, оплачиваются дешевле. Оно и быть иначе не может. Разве Патти — сердце? Да и зачем ей это, когда искусство буржуазии заключается именно в отрицании этого комочка мяса: оно мешает сколачивать деньгу; при нем неудобно снимать рубашку с бед­ няка посредством биржевых проделок. Долой его, к черту! Давайте мне виртуоза, чтобы кисть его изгибалась, как змея, и всегда готова была дога­ даться, в каком настроении повелитель. Но что же? Разве это мешает явиться человеку, у которого вкусы будут разниться от денежных людей? Нет, не мешает, только буржуазия не так глупа, чтобы не распознать ино­ странца, у которого акцент не может быть совершенно чист, и это ей даст право пройти мимо, не обратив внимания. Случись же такая ошибка, скажу больше, скандал, с их кровным художником — послушали б Вы, чем такого художника угостила бы печать, состоящая на откупу у буржуазии. Единственная струнка, доступная буржуазии, относящаяся к числу благо­ родных (и то сомнительных),— это жажда мести за победы немцев.

И. Н. К р а м с к о й , Письма, т. I, стр. 334—335.

ПИСЬМО В. В. СТАСОВУ от 9 июля 1876 года

[...] Нужно сказать, что уровень очень высок, но надо условиться, что следует разуметь под уровнем. Если разуметь под ним уменье распоря­ жаться картинностью, массами света и теней, гармонией тонов, то действи­ тельно оно оказывается настолько распространенным, что всякая посред­ ственность владеет этим сравнительно в совершенстве, но если разуметь уровнем передачу действительности просто, непосредственно, без рефлек­ са от кого-нибудь, без рафинирования старого блюда, то количество таких вещей во всем Салоне оказывается очень незначительным... [...] Мы, рус­ ские, имеем какую-то странную особенность, должно быть... хорошо ли это или нет, я не решаю, но нам отделаться от этого невозможно. Чего мы ищем (если ищем? )? Положим, портрет (не подумайте только, что я говорю, потому что считаю свое дело наиболее значительным, дальше я дам и этому свое место), итак, портрет,— самые талантливые предста­ вители у французов даже не ищут того, чтобы человека изобразить наибо­ лее характерно, чтобы не навязывать данному человеку своих вкусов, своих привычек; и это не только теперь, в настоящее время, а возьмите всех французов, прежних и нынешних,— этой черты, ярко обозначенной, нет. Да этого нет и в самом обществе, очевидно. Всего более француз прячет свою сущность. Что это? Плод ли долгого исторического существо­ вания в фазах цивилизации или коренная черта племени? Я не решаю ни­ чего, я только хочу оправдать то положение, что мы ищем (если ищем, принимая за доказанное) другого, не того, что здесь принято. Теперь друтое: так называемый жанр. Для нас прежде всего (в идеале по крайней мере) — характер, личность, ставшая в силу необходимости в положение,

645

при котором все стороны внутренние наиболее всплывают наружу. Здесь же... как бы это точнее выразиться?., преобладает анекдотическая сторо­ на, и опять эта особенность вообще. [...]

Итак, оказывается, нет ничего? Ну, это, положим, неправда — есть,

имногое; например, в технике усилиями наиболее талантливых францу­ зов очень много сделано: есть что-то нематериальное, шевелящееся в их живописи, раз; и потом, явление импрессионалистов, этих смешных и осме­ иваемых людей, утверждающих, что все искусство изолгалось, что все фальшиво, и живопись и рисунок, а тем более картины, сочинение; надо воротиться... к детству... Знаете, это просто гениально! По-моему, одна эта мысль, не как мысль, а как дело, дает все права на глубокое сочувствие

ипервенствующую роль. Народ, который способен над собою делать экспе­

рименты подобного рода,— живой народ. Только вот что меня не радует в этой группе людей: это их умысел. Они не просто, сердечно и наивно эта делают, а как-то искусственно. Ведь это же взрослые люди, некоторые и поседеть успели, а наивничают так, как будто им 12 лет. Настоящие импрессионалисты — это талантливые наши деревенские мальчики, никог­ да ничего не видавшие... только они и могут быть импрессионалистами. [...J

И. Н. К р а м с к о й , Письма, т. II, Л., Изогиз, 1937, стр. 35-36.

ПИСЬМО В. В. СТАСОВУ от 1 декабря 1876 года

[...] Талант, даже гениальный [...] в настоящее время не все; его одного теперь мало. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется справедливым, чтобы художник был одним из наиболее образованных и развитых людей своего времени. Он обязан не только знать, на какой точке стоит теперь развитие, но и иметь мнения по всем вопросамг волнующим лучших пред­ ставителей общества, мнения, идущие дальше и глубже тех, что господ­ ствуют в данный момент, да вдобавок иметь определенные симпатии и антипатии к разным категориям жизненных явлений. Впрочем, что же я Вам говорю эти избитые для Вас вещи, но этим я хочу сказать только, что, не имея внутри себя того критерия, о котором я говорю, человек, попадая в общество какое бы то ни было, легко всасывает в себя господ­ ствующие взгляды и мнения, отсюда, например, такое явление, что Репин, воспитавшись на реалистических (так сказать) вкусах, перенес их и в под­ водное царство *, он взглянул на него через стекло аквариума, как Вы мет­ ко сказали (потому что оно так и есть), и остался себе верен — аквариум у него и хорош. У него не хватило смелости заснуть и во сне увидать грезы. Грех ли это, недостаток ли это? Словом, что это такое? Я полагаю очень просто — в Репине как человеке я никогда не замечал способности

1 Речь идет о картине Репина «Садко» (Прим. сост.).

646

спать с открытыми глазами, и он большую ошибку сделал, взявшись за фантастическое. [...]

Репин обладает способностью сделать русского мужика именно таким, каким он есть. Я знаю многих художников, изображающих мужичков, и хорошо даже, но ни один из них не мог никогда сделать даже прибли­ зительно так, как Репин. Разве у Васнецова есть еще эта сторона. Я, на­ пример, уж на что стараюсь добросовестно передавать, а не могу же не видать разницы. Даже у Перова мужик более легок весом, чем он есть в действительности; только у Репина он такой же могучий и солидный, как он есть на самом деле. Много раз я говорил Репину и всякий раз возбуждал этим только неудовольствие — недостаток, всем присущий, и я обижаюсь, когда мне говорят, что не мое дело, например, вот то, что мне думается, что это неправда, что я докажу, ну вот и доказываем. Продол­ жаю утверждать — Репин еще подарит нас доказательствами своей силы. Надо только отказаться от иллюзий и не навязывать человеку того, чего в нем нет. Вспомните, что особенно хорошо у Репина? Самое сильное «Бурлаки» и «Музыканты», трактованные как группа людей просто и ни­ чего больше. Идея в «Бурлаках» есть помимо воли Репина, она в самом

в чистом типе, но все же до некоторой степени различных. Одни — объек­ тивные, так сказать, наблюдающие жизненные явления и их воспроизводя­ щие добросовестно, точно; другие — субъективные. Эти последние форму­ лируют свои симпатии и антипатии, крепко осевшие на дно человеческого сердца, под впечатлением жизни и опыта. Вы видите, что это из прописей даже, но это ничего. Я, вероятно, принадлежу к последним. Под влиянием ряда впечатлений у меня осело очень тяжелое ощущение от жизни. Я вижу ясно, что есть один момент в жизни каждого человека, маломальски созданного по образу и подобию божию, когда на него находит раздумье — пойти ли направо или налево, взять ли за господа бога рубль или не уступать ни шагу злу. Мы все знаем, чем обыкновенно кончается подобное колебание. Расширяя дальше мысль, охватывая человечество во­ обще, я по собственному опыту, по моему маленькому оригиналу, и только по нему одному, могу догадываться о той страшной драме, какая и разы­ грывалась во время исторических кризисов. И вот у меня является страш­ ная потребность рассказать другим то, что я думаю. Но как рассказать? Чем, каким способом я могу быть понят? По свойству натуры язык иеро­ глифа для меня доступнее всего. И вот я однажды, когда особенно был этим занят, гуляя, работая, лежа и пр. и пр., вдруг увидал фигуру, сидя-

647

щую в глубоком раздумье. Я очень осторожно начал всматриваться, ходить около нее, и во все время моего наблюдения (очень долгого) она не поше­ вельнулась, меня не замечала. Его дума была так серьезна и глубока, что я заставал его постоянно в одном положении. Он сел так, когда солнце еще было перед ним, сел усталый, измученный, сначала он проводил глазами солнце, затем не заметил ночи, и на заре уже, когда солнце должно под­ няться сзади его, он все продолжал сидеть неподвижно. И нельзя сказать, чтобы он вовсе был нечувствителен к ощущениям: нет, он под влиянием наступившего утреннего холода инстинктивно прижал локти ближе к те­ лу, и только, впрочем; губы его как бы засохли, слиплись от долгого мол­ чания, и только глаза выдавали внутреннюю работу, хотя ничего не виде­ ли, да брови изредка ходили — то подымается одна, то другая. Мне стало ясно, что он занят важным для него вопросом, настолько важным, что к страшной физической усталости он нечувствителен. Он точно постарел на 10 лет, но все же я догадывался, что это такого рода характер, кото­ рый, имея силу все сокрушить, одаренный талантами покорить себе весь мир, решается не сделать того, куда влекут его животные наклонности. И я был уверен, потому что я его видел, что бы он ни решил, он не может упасть. Кто это был? Я не знаю. По всей вероятности, это была галлюци­ нация; я в действительности, надо думать, не видал его. Мне показалось, что это всего лучше подходит к тому, что мне хотелось рассказать. Тут мне даже ничего не нужно было придумывать, я только старался скопи­ ровать. И когда кончил, то дал ему дерзкое название. Но если бы я мог в то время, когда его наблюдал, написать его. Христос ли это? Не знаю. Да и кто скажет, какой он был. Напав случайно на этого человека, всмотрев­ шись в него, я до такой степени почувствовал успокоение, что вопрос лич­ ный для меня был решен. Я уже знал и дальше: я знал, чем это кончится. И меня нисколько не пугала та развязка, которая его ожидает. Я нахожу уже это естественным, фатальным даже. И если это естественно, то не все ли равно? Да даже лучше, что оно так кончилось, потому что вообразите торжество: его все признают, слушают, он победил — да разве ж это не было бы в тысячу раз хуже? Разве могли бы открыться для человечества те перспективы, которыми мы полны, которые дают колоссальную силу людям стремиться вперед? Я знаю только, что утром, с восходом солнца, человек этот исчез. И я отделался от постоянного его преследования.

Итак, это не Христос. То есть я не знаю, что это. Это есть выражение моих личных мыслей. Какой момент? Переходный. Что за этим следует? Продолжение в следующей книге.

Там же, стр. 140—142.

ПИСЬМО В. В. СТАСОВУ от 30 апреля 1884 года

[...]Искусство для своего торжества и роли, должно быть (помимо идей­ ной подкладки) самостоятельно и безусловно хорошо и талантливо, как

648

только возможно, для своего времени. Только сочетание формы и идеи переживает свое время. [...]

Только чувство общественности дает силу художнику и удесятеряет его силы; только умственная атмосфера, родная ему, здоровая для него, может поднять личность до пафоса и высокого настроения, и только уве­ ренность, что труд художника и нужен и дорог обществу, помогает созре­ вать экзотическим растениям, называемым картинами. И только такие картины будут составлять гордость племени, и современников и потом­ ков.!...] Нужен голос, громко, как труба, провозглашающий, что без идеи нет искусства, но в то же время, и еще более того, без живописи живой и разительной нет картин, а есть благие намерения, и только. Вот что нам теперь нужнее всего. [...]

[...] Теперь об иностранном: я был в Ницце, обозрел выставку (так на­ зываемую «Всемирную») и... признаюсь, очень и очень не одобрил и не порадовался, а почему — тому следуют пункты.

Прежде пунктов, однако ж, надо сделать необходимую оговорку. Так как на выставку попало, так сказать, кое-что, то и судить особенно строго — легкомысленно. Но я не о том говорить хочу, а вот о чем: 1-е — отражают­ ся ли на этой выставке общие, родовые черты современного западного искусства? Я думаю, что отражаются, и если мое предположение верно, то, говоря вообще, я должен заключить, что искусство пластическое в

такое слово, и, однако ж, я повторяю свое: вымирает! Подумайте только, что в числе более 600 номеров нет, не говорю, выдающихся, а просто скромных вещей, без претензий. Все вывернуто наизнанку, ничего не исковерканного. А скульптура! Боже мой, что это такое? Ей-богу — это ужасно! Все вычурно, все барокк. Положим, самые большие и крупные художники Европы на выставке отсутствуют. Но ведь эти художники в большинстве случаев уже готовятся отойти в область истории, а армия действующих поголовно заражена какою-то болезнью и, как видно, сама об этом не подозревает. Даже пресловутая французская живопись какая-то сплошь посыпанная мукой. Я уже давно замечал этот господствующий тон на картинах в Европе (исключая испанцев), но только теперь с реши­ тельностью это выступило для меня.

История светская — банально-посредственна, жанр, большею частью, анекдотичо-клубничный, портрета ни одного нет простого, все ломаются, а пейзаж — совершенно невозможный. Нет ни одного холста выше самой шаблонной посредственности. Репутация первого ранга, Бастьен-Лепаж — невозможный ломака, да и живописец не из завидных. Если то, что у него выставлено в Ницце, хорошо, то удивительно, каким образом «Чтение телеграммы» и «После победы» Васнецова не великие произведения? Итак, если общий ход таков, то как возрадовалось бы мое сердце за Россию, где нет и признаков ничего подобного. Если мы и не достигли еще положи­ тельных результатов, то мы по крайней мере молоды и здоровы, а это по

649

теперешнему времени важно. И все-таки я думаю, что в России наступит пора замерзания и окоченелости надолго, и что многое надо будет начи­ нать сначала лет через 20—25. К тому времени все успеют основательна забыть. Вы сами говорите, что в России или отсталость самая ужасная, или самое передовое из передовых развитие. Во всяком случае, это нездо­ рово. Как часто у нас в марте сходит снег, подымаются ростки, а в мае от холодов все замерзло! Уж конечно, я предпочел бы ошибиться! Вот о «кри­ тическом духе» Вы хорошо и верно говорите. Он у нас есть действительно, и это одна из светлых точек, особенно потому, что он неумытый и без поща­ ды, и к своим и чужим. Это я признаю и с этим согласен. Но от перерывов и спячек насильственных и это не спасает. [...]

Т ам же, стр. 293—294.

ПИСЬМО В. В. СТАСОВУ от 19 мая 1884 года

Я не видел текущего французского искусства около 4—5 лет, и, на мои взгляд, оно с тех пор понизилось в своем уровне, понизилось даже в такое короткое время. На 3,5 тысячи номеров — вещей таких, перед которыми останавливаешься, не скажу с удивлением, а только с удовольствием, все­ го каких-нибудь 60—70, включая сюда и пейзажи. Немного, очень немного; и главное, что особенно тяжело действует,— это полное отсутствие про­ стоты. Так и видно, что человек потому избирает свой прием, что простым изображением он не в силах достигнуть ни рисунка, ни живописи, ни рельефа. Вы видите, что я начинаю говорить уже о частностях и второсте­ пенных сторонах искусства. Но это потому, что главное: концепция, вооду­ шевление и мысль — отсутствуют. Но что меня поразило более всего — так это понижение даже живописи, скажите это Репину. Всюду преобла­ дает какой-то мучной тон. Боюсь, что скоро французы потеряют и вкус к простоте, то есть что, явись у них совершенно простая и здоровая вещь, они на нее не обратят внимания.

Там же, стр. 294—295.

ПИСЬМО А. С. СУВОРИНУ от 26 февраля 1885 года

[...]Я говорю, что русское искусство тенденциозно; при этом я разумею следующее отношение художника к действительности. Художник, как гражданин и человек, кроме того, что он художник, принадлежа извест­ ному времени, непременно что-нибудь любит и что-нибудь ненавидит.

650