4 том русская эстетика 19 в

нужду быть украшенною? — Точно так! это правило принято всеми: оно служит основанием искусства. Знатоки вопиют всем художникам: подра­ жайте не простой, но изящной природе. Но что такое изящная природа? [...]

У нас обыкновенно говорят: прелестный дом! прекрасные разва­ лины! прекрасные книги! прекрасные газеты! — Что же такое сия кра­ сота или изящность? [...] Ученые говорят: красота состоит в удобном рас­ положении целого, которого порядок и стройность совершенно соответст­ вуют его назначению. Но эта красота философская, относительная к об­ щему порядку вещей. Нам многое нравится прежде, нежели мы сами в состоянии дать себе отчет, почему оно хорошо, прежде, нежели решим, на что вещь годится... Философ говорит: все то прекрасно, что полезно. Ах! какая разница! Можно ли тогда думать о пользе, когда чувство в оча­ ровании? Поэзия, служительница вкуса, разумеет под словом изящного, без сомнения, что-нибудь другое.

[...] Итак, надобно получить идею об изящном всеобщую.— Оно состоит, говорят ученые, в удобном расположении и согласии частей. Но какое же сие согласие, из которого происходит изящное? — и какие это части? Вот что отгадать нам должно. По уверению г-на Бате [Баттё], качество пред­ мета ничеге не значит; будь гидра, скупой, набожный, ханжа, или Нерон; если они представлены со всеми чертами, им приличными, то все они вхо­ дят в круг изящной природы. [...]

Истинное совершенство собирает красоты, которые природа рассеяла, говорит ученый. Вспомните Зевксиса: что он сделал, когда хотел предста­ вить совершенную красоту? — может быть, он смотрел на какую-нибудь одну отличную красавицу, которая была ему известна; может быть, по­ добно Рубенсу, смотрел на свою возлюбленную, ибо в часы очарования что может быть ее прелестнее? — Нет, он влюблен был только в одно свое искусство. Он хотел видеть самых прекраснейших из кротонок и из осо­ бенных красот каждой составил идею о красоте совершенной: сия целая идея была образцом его Елены: вероятна и стихотворна в целом, истинна и историческая в своих частях отдельно. Вот пример для артистов, продол­ жают учители вкуса. Так поступали все великие гении без выключения. Очень хорошо.— Но если Зевксис собирал рассеянные черты красоты, для того чтоб составить совершеннейшую, то есть правильную красоту, и успел в этом, то я имею право спросить его, что он разумел под совершенно пра­ вильною красотою; ибо мнения о красоте бесчисленно разнообразны: что для нас правильно, то для других неправильно. Греческая архитектура сменена была готическою; и та и другая почитались в свое время правиль­ ными. Притом что такое правильная красота без страсти, без какого-нибудь движения, ей сообщенного? Ибо сие движение, например, в физиономии есть 5*шзнь и душа красоты. Если было это движение в его произведении, то каким образом собирал, приноравливал и соединял Зевксис рассеянные черты сии в одно свое целое? По каким признакам узнавал он в них пре­ красное? Где оно есть и где его нет? Вот гордиев узел.

51

Утверждали некоторые, что все великое и чудесное составляет кра­ соту. Ибо поэзия, по словам их, должна говорить душе, возвышать ее, и потому все обыкновенные вещи должны быть выключены из поэзии, но спрашивается, говоря сердцу, всегда ли должно непременно возвышать его великими идеями? Надобно ли изгонять из царства поэзии обыкновенные предметы, если они нас трогают, пленяют? Конечно, должно быть выки­ нуто все то, что оскорбляет наше зрение и что нам прискучило; но есть самые простейшие, самые маловажные вещи, около которых обращается наше воображение тихо и беззаботно и которые нравятся нам неизвестно почему. Если поэт умеет исторгнуть их из мрака, дать им приличное место, живописать их с приятностью, то, конечно, доставит нам новое удоволь­ ствие, не примешивая тут ни великого, ни чудесного. Скажите, что нам нравится в Георгиках, в эклогах, в идиллиях? Обстоятельства все самые простые, выраженные пристойным образом; и самая сия простота состав­ ляет их прелесть.

Итак, по каким признакам узнавать прекрасное, или изящное? [...] [...] Представим теперь, что правила об изящной словесности неизвестны, но она уже существовала, уже были стихотворцы и ораторы, которые дей­ ствовали на умы своих сограждан, и что наконец артист-философ решился определить свои правила. Он стал наблюдать все физические и нравствен­ ные феномены собственного своего круга, он заметил все то, что есть

вприроде физической и нравственной, движения тел и душ, их виды, их степени, их изменения по летам, состоянию, положениям; с другой сто­ роны, он испытывал и те впечатления, которые ощущал в самом себе. Он заметил все то, что производит в нем удовольствие или неудовольствие, когда более и когда менее, и почему сие удовольствие, приятное или непри­ ятное, производилось в его сердце при каждом новом предмете. Продолжая свои наблюдения, почувствовал он, что чем ближе к нему предмет, тем он большее принимал в нем участие, чем он от него далее, тем становился

кнему холоднее. [...] Замечая таким образом далее и далее, он открыл, что участие возрастает по мере приближения видимых предметов к состоянию,

вкотором он сам находится. Познал он, что все то, что возбуждает в уме

исердце его большую деятельность, что распространяет круг его мыс­ лей и его чувствований, все то имеет для него прелесть особенную. Тогда блеснул пред ним новый свет. Он оставил стезю мучительную, бес­ плодную, доказывать красоту предметов по их наружным видам, по их

разнообразию, по их расположению: он весь погрузился в самого себя и заключил, что все предметы, которые нам представляет искусство, дол­ жны быть занимательны, то есть иметь ближайшее к нам отношение, что врожденная любовь к самому себе есть начало и причина всех движений души человеческой, что сам вкус не что иное, как голос сей врожденной любви к самому себе, что первые служители ее, боязнь и желание, состав­ ляют, так сказать, духовное бытие человека; заметил он, что вкус по при­ роде своей ищет всегда своего усовершенствования, распространения своих удовольствий, а потому предметы, занимательные по отношениям своим

62

к нам, должны сверх того иметь все совершенство, к которому они способ­ ны; одним словом, тем они более нравятся, чем более заключают совер­ шенств относительно к своей природе и к нашей.

Вот путь, по моему мнению, самый счастливейший к определению изящного. Человек желает и боится по врожденной любви к самому себе. Желать и бояться он может только того, что относится к нему, или ему подобным, или к вещам, для него драгоценным; эти вещи составляют пред­ мет особенного его внимания,— нет нужды, производят ли они любовь, ужас или отвращение: он входит в круг изящного.— Избирайте их и рас­ полагайте по вашему намерению, то есть так, чтобы они под вашими руками произвели то действие, которое вы им предназначали. [...]

«Вестник Европы», 1813, № 11—12, стр. 191, 196—207, 209.

ЗАМЕЧАНИЯ ОБ ЭСТЕТИКЕ

Именем эстетики называется философия изящных искусств, или наука, содержащая в себе как всеобщую теорию, так равно и правила изящных искусств, из наблюдений вкуса извлеченные. Слово сие, соб­ ственно, значит наука о чувствованиях...

В том состоит целое содержание эстетики, науки, которая художнику может подать помощь в изображении, расположении и обработании его предмета и которая для любителя может быть руководительницей в его суждениях и в то же время научить его из удовольствия, доставляемого изящными искусствами, извлекать важнейшую пользу, для которой они

гих простых началах. Психология изъясняет, каким образом возбуждаются чувствования, и как они делаются приятными или неприятными. Два или три правила, разрешающие главные вопросы, составляют все основания эстетики. Ими определяются, с одной стороны, свойство эстетических пред­ метов, а с другой стороны, тот способ или тот закон, по которому оные должны представляться разуму, и то расположение души, в котором нахо­ дясь, она бывает способною принимать их действия. [...]

Цель изящных искусств требует, чтобы разительным изображением добра и зла возбуждаемы были к одному пламенная любовь, к другому сильная ненависть.

Вникнувши в свойства упомянутых выше сил эстетических, легко по­ нять можно, что только великие люди могут быть совершенными худож­ никами. Некоторые думают, будто художнику, кроме нежного вкуса, более ничего не нужно; однако ж это весьма несправедливо. Великий ум делает человека философом; нежный вкус делает его приятным в общежитии,

63

способность чувствовать добро делает его добрым, истинный художник должен иметь все эти качества.

«Вестник Европы», 1813, № 19, стр. 220—221.

ЧТЕНИЕ ПЯТОЕ

В Б е с е д а х л ю б и т е л е й с л о в е с н о с т и в Москве

[...] Прелесть предметов, избираемых искусством, не заключается соб­ ственно в них самих, но в отношении, которое они имеют к нам. В природе все прекрасно.— Но прекрасное природы не есть прекрасное искусства. [...] Виды поэта не всегда суть виды природы.— Ему не нужно знать, хо­ роша ли вещь сама по себе: довольно, если она способствует к достижению

предложенной им цели. [...] Человек сотворен общественным: законы природы священны! Он тво­

рит свой мир, дополняющий его одинокость. Сообразно своему характеру, пылкому, страстному, или нежному, или холодному, он вымышляет лица,

и проигрывает, благотворит и терзает, царствует и рабствует: одним сло­ вом, он сочиняет роман!..

Т а м же, стр. 79—80.

К. Н. БАТЮШКОВ

1787-1855

Выдающийся русский поэт, ближайший предшественник Пушкина Константин Николаевич Батюшков, имя которого, по словам В. Г. Белинского, должно произ­

В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, юный лицеист А. С. Пушкин и другие). Эта пар­ тия, развивавшая идеи H. М. Карамзина, отстаивала новые жанры и новый лите­ ратурный язык, близкий к разговорной речи образованного дворянского общества, и ожесточенно боролась с шишковистами, которые во главе с реакционным госу­ дарственным деятелем и писателем А. С. Шишковым защищали худшие, отжив­ шие традиции классицизма и вводили в свои произведения огромное количество устаревших славянских слов. Еще в 1809 году Батюшков направил против шишко-

54

А в другой литературно-полемической сатире — «Певец в Беседе любителей русского слова», написанной в 1813 году, через два года после образования пшшковистами общества, называвшегося «Беседой любителей русского слова», Батюшков «загримировал» членов этого общества под героев знаменитого патриотического стихотворения Жуковского «Певец во стане русских воинов» и тем сделал их осо­ бенно смешными.

Батюшков унаследовал от классицизма любовь к античности, мифологии и иде­ альной четкости художественных форм. Однако в основном поэт, как и мно­ гие другие карамзинисты, был предшественником романтиков. Поэтому он больше всего настаивал на законности и необходимости изображения внутреннего, интим­ но-психологического мира человека. Не отрицая права на существование высоких

и посвященную главным образом лирическим темам любви и дружбы. Считавший самыми важными достоинствами «стихотворного слога» «движение, силу, ясность» *5 Батюшков убедительно показал, что «легкая поэзия» способствует выработке этих ценных художественных качеств и созданию чистого и красивого литературного языка.

Предвосхищая эстетические теории романтиков, Батюшков находил, что источ­ ником творчества служит «сердце», а не разум, утверждал культ мечты, отказы­ вался от строгого соблюдения системы художественных «правил», по существу, заменяя их понятием «вкуса», не подчиняющегося этим «правилам». Так же как романтики, Батюшков остро ощущал национальное своеобразие искусства разных народов и доказывал, что климат и природа той страны, где родился поэт, и об­ стоятельства его жизни, в особенности детства и юности, сильно влияют на его

Батюшкова волновала проблема положения поэта в обществе. В условиях само­ державно-крепостнической России оно было весьма тяжелым. Батюшков не только призывал поэта целиком отдаться своей творческой работе, но и подчеркивал, как это обычно делали писатели-романтики, что талантливый художник наталкивается на стену непонимания и терпит постоянные гонения. Ярчайшим примером затрав­ ленного гения являлся для Батюшкова великий итальянский поэт Торквато Тассо. В послании «К Тассу» Батюшков с негодованием обращался к его гонителям:

О вы, которых яд Торквату дал вкусить мучений лютых яд, Придите зрелищем достойным веселиться И гибелью его таланта насладиться!

1 К. Н. Б а τ ю ш к о в, Сочинения, т. II, Спб., 1885, стр. 240.

δα

Вместе с тем, по мнению Батюшкова, сильный духом талант или гений может преодолеть все препятствия. Развивая эту мысль, Батюшков с восхищением гово­ рил о славной судьбе М. В. Ломоносова, с необычайным упорством пробивавшегося в юности к вершинам искусства и науки.

Батюшков любил и ценил своеобразие и силу русского языка, русские народ­ ные песни, эстетическую чуткость простых русских людей. В усовершенствования русского литературного языка он видел высокую национальную задачу отечест­ венных писателей. В связи с этим он считал необходимым, чтобы поэт как можно более сознательно относился к творческому процессу, упорно работал над стихами,

кальный и ясный стихотворный язык, который широко использовал Пушкин (вели­

вый том его единственной прижизненной книги «Опыты в стихах и прозе»). Ба­ тюшков настаивал на том, что язык прозы должен быть простым, ясным и точным, и в этом отношении предвосхитил высказывания о прозе Пушкина, считавшего «точность и краткость» «первыми достоинствами прозы» 2.

Наконец, Батюшков — выдающийся художественный критик. Его очерк «Про­ гулка в Академию художеств» был первым образцом глубокой и содержательной художественной критики в России. В нем даны тонкие и интересные оценки про­ изведений русского, западноевропейского и античного изобразительного искусства. Батюшков отвергал сухой академический классицизм и восхищался портретами О. А. Кипренского, вносившего в свое творчество романтические мотивы. Мысли Батюшкова об изобразительном искусстве значительно продвинули вперед русскую художественную критику.

Проверенные на собственном творческом опыте поэта эстетические высказы­ вания Батюшкова привлекают нас сейчас своей глубиной и ясной, отточенной, под­ час афористичной формой, придающей им живость и выразительность.

РЕЧЬ О ВЛИЯНИИ ЛЕГКОЙ ПОЭЗИИ НА ЯЗЫК (1816)

[...] Счастливые произведения творческого ума не принадлежат одному народу исключительно, но делаются достоянием всего человечества.

и людкостию. [...] Язык просвещенного народа должен удовлетворять всем его требованиям и состоять не из одних высокопарных слов и выражений.

1 А. С. П у ш к и н , Полное собрание сочинений, т. 11, М., Изд-во Академии наук СССР, 1949, стр. 110.

2 Τ а м же, стр. 19.

56

[...] У всех народов, и древних и новейших, легкая поэзия, которую можно назвать прелестною роскошью словесности, имела отличное место на Парнасе и давала новую пищу языку стихотворному. [...] В легком роде доэзии читатель требует возможного совершенства, чистоты выражения, стройности в слоге, гибкости и плавности; он требует истины в чувствах и сохранения строжайшего приличия во всех отношениях; он тотчас де­ лается строгим судьею, ибо внимание его ничем сильно не развлекается; красивость в слоге здесь нужна необходимо и ничем замениться не может. Она есть тайна, известная одному дарованию и особенно постоянному напряжению внимания к одному предмету, ибо поэзия и в малых родах есть искусство трудное, требующее всей жизни и всех усилий душевных; надобно родиться для поэзии; этого мало: родясь, надобно сделаться по­ этом в каком бы то ни было роде.

f...] Все роды хороши, кроме скучного. В словесности все роды при­ носят пользу языку и образованности. [...]

Несите, несите свои сокровища в обитель муз *, отверзтую каждому таланту, каждому успеху; совершите прекрасное, великое святое дело, обогатите, образуйте язык славнейшего народа, населяющего почти поло­ вину мира; поравняйте славу языка его со славою военною, успехи ума с успехами оружия! [...]

Общество примет живейшее участие в успехах ума, и тогда имя писа­ теля, ученого и отличного стихотворца не будет дико для слуха; оно будет возбуждать в умах все понятия о славе отечества, о достоинстве полезного гражданина. [...]

Поэзия, сей пламень небесный, который менее или более входит в со­ став души человеческой, сие сочетание воображения, чувствительности, мечтательности, поэзия нередко составляет и муку и услаждение людей, единственно для нее созданных. [...]

Есть минуты деятельной чувствительности; их испытали люди с истин­ ным дарованием; их-то и должно ловить на лету живописцу, музыканту и более всех поэту, ибо они редки, преходящи и зависят часто от здоровья, от времени, от влияния внешних предметов, которыми по произволу мы управлять не в силах. [...]

[...] Мы прибегаем к искусству выражать мысли свои — в сладостной надежде, что есть на земле сердца добрые, умы образованные, для которых сильное и благородное чувство, счастливое выражение, прекрасный стих и страница живой, красноречивой прозы суть сокровища истинные. [...]

1 Батюшков обращается к русским писателям. (Прим. COCTJ

07

Некто сравнивал душу поэта в минуту вдохновения с растопленным

вгорниле металлом: в сильном и постоянном пламени он долго остается

впервобытном положении, долго недвижим; но раскаленный рдеется, за­ кипает и клокочет, снятый с огня — в одну минуту успокаивается и упа­ дает. Вот изображение поэта, которого вся жизнь должна приготовлять

несколько плодотворных минут; все предметы, все чувства, все зримое и незримое должно распалять его душу и медленно приближать сии ясные минуты его деятельности, в которые столь легко изображать всю историю наших впечатлений, чувств и страстей.

[...] Дар выражаться, прелестный дар, лучшее достояние человека, ибо посредством его он оставляет вернейшие следы в обществе и имеет на него сильное влияние. [...] Сей дар выражать и чувства и мысли свои под­ чинен строгой науке. Он подлежит постоянным правилам, проистекшим от опытности и наблюдений. Но самое изучение правил, беспрестанное н упорное наблюдение изящных образцов недостаточны. Надобно, чтобы вся жизнь, все тайные помышления, все пристрастия клонились к одному предмету, и сей предмет должен быть искусство: поэзия — осмелюсь ска­ зать — требует всего человека. [...]

Живи как пишешь, и пиши как живешь. [...] Иначе все отголоски лиры твоей будут фальшивы. [...]

Что образ жизни действует сильно и постоянно на талант, в том.нет сомнения. [...] Если образ жизни имеет столь сильное влияние на произве­ дения поэта, то воспитание действует на него еще сильнее. Ничто не может изгладить из памяти сердца нашего первых, сладостных впечатлений юности. [...] Если бы мы знали подробно обстоятельства жизни великих писателей, то без сомнения могли бы найти в их творениях следы первых, всегда сильных ощущений. [...]

Климат, вид неба, воды и земли, все действует на душу поэта, отверзтую для впечатлений. Мы видим в песнях северных скальдов и эрских бардов нечто суровое, мрачное, дикое и всегда мечтательное, напоминаю­ щее и пасмурное небо севера, и туманы морские, и всю природу, скудную дарами жизни, но всегда величественную, прелестную и в ужасах. Мы видим неизгладимый отпечаток климата в стихотворцах полуденных — не­ которую негу, роскошь воображения, свежесть чувств и ясность мыслей, напоминающие и небо, и всю благотворную природу стран южных, где человек наслаждается двойною жизнию в сравнении с нами, где все питает и нежит его чувства, где все говорит его воображению. [...]

Т а м же, стр. 118, 119, 120, 121, 123, 124, 125.

[ОТРЫВКИ ИЗ СТАТЕЙ]

Что ни говорите, сердце есть источник дарования; по крайней мере оно дает сию прелесть уму и воображению, которая нам всего более нравится в произведениях искусства.

58

Язык у стихотворца то же, что крылья у птицы, что материал у вая­ теля, что краски у живописца.

[...] Слепки с неподражаемых произведений резца у греков и римлян: прекрасное наследие древности, драгоценные остатки, которые яснее всех историков свидетельствуют о просвещении древних; в них-то искусство есть, так сказать, отголосок глубоких познаний природы, страстей и чело­ веческого сердца. Какое истинное богатство, какое разнообразие!

[...] Я не одних побежденных трудностей ищу в картине. Я ищу в ней более: я ищу в ней пищу для ума, для сердца; желаю, чтоб она оставила в сердце моем продолжительное воспоминание, подобно прекрасному дра­ матическому представлению, если изображает предмет важный, трога­ тельный.

[...] Знаете ли, что убивает дарование, особливо если оно досталось в удел человеку без твердого характера? Хладнокровие общества: оно ужаснее всего! Какие сокровища могут заменить лестное одобрение лю­ дей, чувствительных к прелестям искусств! [...]

Только в тех землях, где умеют [...] уважать отличные дарования, ро­ дятся великие авторы.

Есть люди, которые завидуют дарованию! Великое дарование и великое страдание — почти одно и то же.

Там же, стр. 196, 151, 103, 107, 116, 160, 165.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА «РАЗНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ» (1810-1811)

Писать и поправлять, одно другого труднее. Гораций говорит, чтоб стихотворец хранил девять лет свои сочинения. Но я думаю, что девять лет поправлять невозможно. Минута, в которую мы писали, так будет далека от нас!., а эта минута есть творческая. В эту минуту мы гораздо умнее, дальновиднее, проницательнее, нея^ели после. Поправим выраже­ ние, слово, безделку, а испортим мысль, перервем связь, нарушим целое, ослабим краски. Вдали предметы слишком тусклы, вблизи ослепляют нас. Итак, должно поправлять через неделю или две, когда еще мы можем отдавать себе отчет в наших чувствованиях, мыслях, соображении при сочинении стихов или прозы. Как бы кто ни писал, как бы ни грешил про­ тив правил языка, но дарование, если он его имеет, будет все же видно всегда. Но дарования одного, без искусства, мало.

Я заметил, что тот, кто пишет хорошо, рассуждает всегда справед­ ливо о своем искусстве. Если вы хотите научиться, то говорите с часо­ вым мастером о часах, с офицером о солдатах, с крестьянином о земле­ пашестве. Если хотите научиться писать, то читайте правила тех, кото­ рые подали примеры в их искусстве.

59

Кто пишет стихи, тому не советую читать без разбору все, что ни попа­ дется под руку К

Горе тому, кто пишет от скуки! Счастлив тот, кто пишет потому, что

чувствует.

Чувство умнее ума. Первое понимает вдруг то, до чего последний доби­ рается медленно. Чувствительность можно сравнить с человеком, имеющим зоркие глаза, он видит издали очень ясно...1.

Вкус можно назвать самым тонким рассудком 1.

Вкус не есть закон, ибо он не имеет никакого основания, ибо основан на чувстве изящного, на сердце, уме, познаниях, опытности и пр.!.

К. Н. Б а т ю ш к о в , Сочинения, Мм 1955, стр. 391, 393, Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского дома) АН СССР (фонд Батюшкова).

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА «ЧУЖОЕ - МОЕ СОКРОВИЩЕ» (1817)

Каждый язык имеет свое словотечение, свою гармонию, и странно было бы русскому, или италиянцу, или англичанину писать для француз­ ского уха, и наоборот.

Есть писатели, у которых слог темен; у иных мутен: мутен, когда слова не на места; темен, когда слова не выражают мысли, или мысли не ясны от недостаточности натуральной логики. Можно быть глубокомысленным и не темным, и должно быть ясным, всегда ясным для людей образован­ ных и для великих душ.

Для того чтобы писать хорошо в стихах — в каком бы то ни было роде, писать разнообразно, слогом сильным и приятным, с мыслями незаем­ ными, с чувствами, надобно много писать прозою, но не для публики, а за­ писывать просто для себя. Я часто испытал на себе, что этот способ мне удавался; рано или поздно писанное в прозе пригодится. «Она питательница стиха», сказал Альфьери — если память мне не изменила.

Горе тому, кто раскрывает книгу с тем, чтобы хватать погрешности, прятать их и при случае закричать: «Поймал! Смотрите! Какова глу­ пость!» Простодушие и снисхождение есть признак головы, образованной для искусств.

1 Публикуется впервые.

60