4 том русская эстетика 19 в

шого простора для человеческого элемента и предполагает более высокое- и сложное развитие социальной жизни, нежели какое могло быть достиг­ нуто в первобытной культуре. На современное отчуждение между религией и искусством мы смотрим как на переход от их древней слитности к буду­ щему свободному синтезу. Ведь и та совершенная жизнь, предварения которой мы находим в истинном художестве, основана будет не на погло­ щении человеческого элемента божественным, а на их свободном взаимо­ действии.

Теперь мы можем дать общее определение действительного искусства по существу: всякое ощутительное изображение какого бы-то ни было пред­ мета и явления с точки зрения его окончательного состояния, или в свете будущего мира, есть художественное произведение.

III

Эти предварения совершенной красоты в человеческом искусстве бы­ вают трех родов: 1) прямые или магические, когда глубочайшие внутрен­ ние состояния, связывающие нас с подлинною сущностью вещей и с не­ здешним миром (или, если угодно, с бытием an sich 1 всего существующего), прорываясь сквозь всякие условности и материальные ограничения, нахо­ дят себе прямое и полное выражение в прекрасных звуках и словах (музы­ ка и отчасти чистая лирика) 2; 2) косвенные, через усиление (потенциро­ вание) данной красоты, когда внутренний существенный и вечный смысл жизни, скрытый в частных и случайных явлениях природного и человече­ ского мира и лишь смутно и недостаточно выраженный в их естественной красоте, открывается и уясняется художником через воспроизведение этих явлений в сосредоточенном, очищенном, идеализованном виде: так архи­ тектура воспроизводит в идеализованном виде известные правильные фор­ мы природных тел и выражает победу этих идеальных форм над основным антиидеальным свойством вещества — тяжестью; классическая скульпту­ ра, идеализуя красоту человеческой формы и строго соблюдая тонкую, но точную линию, отделяющую телесную красоту от плотской, предваряет в изображении ту духовную телесность, которая некогда откроется нам в живой действительности; пейзажная живопись (и отчасти лирическая поэ­ зия) воспроизводит в сосредоточенном виде идеальную сторону сложных явлений внешней природы, очищая их ото всех материальных случайностей

1 В себе (нем.),

2 Разумею такие лирические стихотворения (а также лирические места в неко­ торых поэмах и драмах), эстетическое впечатление которых не исчерпывается теми мыслями и образами, из которых состоит их словесное содержание. Вероятно, на это намекал Лермонтов в известных стихах:

Есть звуки — значенье Темно иль ничтожно, Но им без волненья Внимать невозможно.

571

(даже от трехмерной протяженности), а живопись (и поэзия) рели­ гиозная есть идеализованное воспроизведение тех явлений из истории человечества, в которых заранее открывался высший смысл нашей жизни. 3) Третий отрицательный род эстетического предварения будущей совер­ шенной действительности есть косвенный, чрез отражение идеала от не­ соответствующей ему среды, типически усиленной художником для боль­ шей яркости отражения. Несоответствие между данною действительностью

иидеалом или высшим смыслом жизни может быть различного рода: вопервых, известная человеческая действительность, по-своему совершенная

ипрекрасная (именно в смысле природного человека), не удовлетворяет, однако, тому абсолютному идеалу, для которого предназначены духовный человек и человечество. Ахилл и Гектор, Приам и Агамемнон, Кришна, Арджуна и Рама — несомненно прекрасны, но чем художественнее изобра­ жены они и п дела, тем яснее в окончательном результате, что не они настоящие люди и что не их подвиги составляют настоящее человеческое

дело. По всему вероятию, Гомер,-— а авторы индийских поэм наверное — не имели в виду этой мысли, и мы должны назвать героический эпос бес­ сознательным и смутным отражением абсолютного идеала от прекрасной, но не адекватной ему человеческой действительности, которая поэтому и обречена на гибель:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя.

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Новейшие поэты, возвращаясь к темам античного эпоса, сознательно и в виде всеобщей истины выражают ту идею, которая сама собою кон­ кретно выступает в их образцах. Таково «Торжество победителей» Шил­ лера:

Все великое земное

Разлетается как дым: Ныне жребий выпал Трое, Завтра выпадет другим...

и еще яснее (как подчеркнутое впечатление) в балладе Жуковского:

Отуманилася Ида, Омрачился Илион, Спит во мраке стан Атрида,

На равнине битвы сон... — И т. д.

Более глубокие отношения к неосуществленному идеалу находим мы в трагедии, где сами изображаемые лица проникнуты сознанием внутрен­ него противоречия между своею действительностью и тем, что должно быть. Комедия, с другой стороны, усиливает и углубляет чувство идеала тем, что, во-первых, подчеркивает ту сторону действительности, которая ни в каком смысле не может быть названа прекрасною, а во-вторых,— представляет лиц, живущих этой действительностью, как вполне доволь­ ных ею, чем усугубляется их противоречие с идеалом. Это самодовольство,

572

а никак не внешние свойства сюжета, составляет существенный признак комического в отличие от трагического элемента. Так, например, Эдип, убивший своего отца и женившийся на своей матери, мог бы быть, не­ смотря на это, лицом высоко комическим, если бы он относился к своим страшным приключениям с благодушным самодовольством, находя, что все случилось нечаянно и он ни в чем не виноват, а потому и может спокойно пользоваться доставшимся ему царством 1.

Определяя комедию как отрицательное предварение жизненной красо­ ты через типичное изображение антиидеальной действительности в ее само­ довольстве, под этим самодовольством мы разумеем, конечно, никак не до­ вольство того или другого действующего лица тем или другим частным положением, а лишь общее довольство целым данным строем жизни, впол­ не разделяемое и теми действующими лицами, которые чем-нибудь недо­ вольны в данную минуту. Так, мольеровские герои, конечно, весьма недо­ вольны, когда их бьют палками, но они вполне удовлетворяются тем порядком вещей, при котором битье палками есть одна из основных форм общежития. Подобным образом, хотя Чацкий в «Горе от ума» и сильно не­ годует на жизнь московского общества, но из его же речей явствует, что он был бы совершенно доволен этою жизнью, если бы только Софья Пав­ ловна оказывала ему больше внимания и если бы гости Фамусова не слу­ шали с благоговением французика из Бордо и не болтали бы по-француз­ ски: поэтому при всем своем недовольстве и даже отчаянии Чацкий оста­ вался бы лицом вполне комическим, если бы только он вообще был живым лицом. Иногда моральное негодование по поводу какой-нибудь подробно­ сти подчеркивает довольство всею дурною действительностью, отчего коми­ ческое впечатление еще усиливается. Так, в «Свадьбе Кречинского» яркий комизм одного монолога основан на том, что говорящее лицо, пострадавшее за шулерство, находит совершенно нормальным, что одни мошенничают в карточной игре, а другие их за это бьют, но только возмущается чрезмер­ ностью возмездия в данном случае.

Если помимо указанного различия между эпическим, трагическим и комическим элементом мы разделим все человеческие типы, подлежащие художественному воспроизведению, на положительные и отрицательные (как это обыкновенно делают), то легко видеть, что первые должны пре­ обладать в изобразительных искусствах (скульптуре и живописи), а вто­ рые — в поэзии. Ибо скульптура и живопись имеют непосредственно дело с телесными формами, красота которых уже реализована в действительно­ сти, хотя и требует еще усиления или идеализации; тогда как главный предмет поэзии есть нравственная и социальная жизнь человечества, бес­ конечно далекая от осуществления своего идеала. Для того чтобы изваять прекрасное тело или написать прекрасное лицо, очевидно, не нужно того

1 Разумеется, комизм был бы возможен здесь именно потому, что преступление не было личным намеренным действием. Сознательный преступник, довольный самим собою и своими делами, не трагичен, но отвратителен, а никак не комичен.

573

пророческого угадывания и той прямо-творческой силы, которые необхо­ димы для поэтического изображения совершенного человека или идеаль­ ного общества. Поэтому, кроме религиозных эпопей (которые, за немноги­ ми исключениями, заслуживают одобрения только по замыслу, а не по исполнению), самые великие поэты воздерживались от изображения прямоидеальных или положительных типов. Таковыми у Шекспира являются или отшельники (в «Ромео и Юлии»), или волшебники (в «Буре»), а пре­ имущественно женщины, и именно обладающие более непосредственноприродной чистотой, нежели духовно-человеческим нравственным характе­ ром. А Шиллер, имевший слабость к добродетельным типам обоего пола, изображал их сравнительно плохо.

Чтобы видеть, что в самых великих произведениях поэзии смысл духов­ ной жизни реализуется только чрез отражение от неидеальной челове­ ческой действительности, возьмем гётевского «Фауста». Положительный смысл этой лирико-эпической трагедии открывается прямо только в по­ следней сцене второй части и отвлеченно резюмируется в заключительном хоре: «Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis» etc l. Но где же прямая органическая связь между этим апофеозом и прочими частями трагедии? Небесные силы и «das ewig Weibliche» 2 являются сверху, следовательно, все-таки извне, а не раскрываются изнутри самого содержания. Идея по­ следней сцены присутствует во всем «Фаусте», но она лишь отражается от того частью реального, частью фантастического действия, из которого состоит сама трагедия. Подобно тому как луч света играет в алмазе к удо­ вольствию зрителя, но без всякого изменения материальной основы камня, так и здесь духовный свет абсолютного идеала, преломленный воображе­ нием художника, озаряет темную человеческую действительность, но ни­ сколько не изменяет ее сущности. Допустим, что поэт более могучий, чем Гёте и Шекспир, представил нам в сложном поэтическом произведении художественное, то есть правдивое и конкретное, изображение истиннодуховной жизни — той, которая должна быть, которая совершенно осуще­ ствляет абсолютный идеал,— все-таки и это чудо искусства, доселе не удававшееся ни одному поэту 3, было бы среди настоящей действительно­ сти только великолепным миражем в безводной пустыне, раздражающим, а не утоляющим нашу духовную жажду. Совершенное искусство в своей окончательной задаче должно воплотить абсолютный идеал не в одном воображении, а й в самом деле,— должно одухотворить, пресуществить нашу действительную жизнь. Если скажут, что такая задача выходит за пределы искусства, то спрашивается: кто установил эти пределы? В исто­ рии мы их не находим; мы видим здесь искусство изменяющееся,— в про-

может, и верными, но, во всяком случае, недостаточно живыми и конкретными,— существенный недостаток, который не может быть искуплен и самыми благозвуч­ ными стихами.

Ö74

цессе развития. Отдельные отрасли его достигают возможного в своем роде совершенства и более не преуспевают; зато возникают новые. Все, кажется, согласны в том, что скульптура доведена до своего окончатель­ ного совершенства древними греками; едва ли также можно ожидать дальнейшего прогресса в области героического эпоса и чистой трагедии. Я позволю себе идти далее и не нахожу особенно смелым утверждение, что как указанные формы художества завершены еще древними, так новоевропейские народы уже исчерпали все прочие известные нам роды искусства, и если это последнее имеет будущность, то в совершенно но­ вой сфере действия. Разумеется, это будущее развитие эстетического творчества зависит от общего хода истории; ибо художество вообще есть область воплощения идей, а не их первоначального зарождения и роста.

Там же, стр. 75—92.

О ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ

По п о в о д у п о с л е д ни χ с т и х о т в о р е н и й Ф е т а и П о л о н с к о г о

(1890)

Лирическая поэзия после музыки представляет самое прямое открове­ ние человеческой души. Но из этого не следует выводить, по ходячей геге­ льянской схеме, что лирика есть «поэзия субъективности». Это такое определение, от которого, по выражению Я. П. Полонского, «ничего не жди хорошего». [...]

Ясно, во-первых, что субъективные состояния как таковые вообще не допускают поэтического выражения; чтобы можно было облечь их в опре­ деленную форму, нужно, чтоб они стали предметом мысли и, следователь­ но, перестали быть только субъективными. Предметом поэтического изо­ бражения могут быть не переживаемые в данный момент душевные состо­ яния, а пережитые и представляемые. Но и в этом смысле далеко не все состояния души могут быть предметом лирической поэзии. [...]

Чтобы воспроизвести свои душевные состояния в стихотворении, поэт должен не просто пережить их, а пережить их именно в качестве лириче­ ского поэта. А если так, то ему вовсе не нужно ограничиваться случайно­ стями своей личной жизни, он не обязан воспроизводить непременно свою субъективность, свое настроение, когда он может усвоить себе и чужое, войти, так сказать, в чужую душу. [...]

И не только Пушкину, но и такому чистому лирику, как Фет, нередко удавалось прекрасно воспроизводить чужую и во всех отношениях от него далекую субъективность, например любовь арабской девушки тысячу лет тому назад. [...]

575

[...] В поэтическом откровении нуждаются не болезненпые наросты и не пыль и грязь житейская, а лишь внутренняя красота души человеческой, состоящая в ее созвучии с объективным смыслом вселенной, в ее способ­ ности индивидуально воспринимать и воплощать этот всеобщий суще­ ственный смысл мира и жизни. В этом отношении лирическая поэзия ни­ сколько не отличается от других искусств: и ее предмет есть существен­ ная красота мировых явлений, для восприятия и воплощения которой нужен особый подъем души над обыкновенными ее состояниями. [...]

[...] Лирика останавливается на более простых, единичных и вместе с тем более глубоких моментах созвучия художественной души с истинным смыслом мировых и жизненных явлений; в настоящей лирике, более чем где-либо (кроме музыки), душа художника сливается с данным предме­ том или явлением в одно нераздельное состояние. Это есть первый при­ знак лирической поэзии, ее задушевность или по-немецки Innerlichkeit. Но это лишь особенность лирического настроения, доступного и простым смертным, особенно так называемым «поэтам в душе». Что же касается особенности лирического произведения, то она состоит в совершенной слитности содержания и словесного выражения. В истинно лирическом стихотворении нет вовсе содержания, отдельного от формы, чего нельзя сказать о других родах поэзии. Стихотворение, которого содержание может быть толково и связно рассказано своими словами в прозе, или не при­ надлежит к чистой лирике, или никуда не годится1. Наконец, третья существенная особенность лирической поэзии состоит в том, что она отно­ сится к основной постоянной стороне явлений, чуждаясь всего, что связа­ но с процессом, с историей. Предваряя полное созвучие внутреннего с внешним, предвкушая в минуту вдохновения всю силу и полноту истин­ ной жизни, лирический поэт равнодушен к этому историческому труду, который стремится превратить этот нектар и амброзию в общее достояние. Хотя многие поэты от Тиртея и до Некрасова вдохновлялись патриотиче­ скими и цивическими мотивами, но никто из понимающих дело не сме­ шает этой прикладной лирики с лирикой чистою. [...]

Каковы бы ни были философские и религиозные воззрения истинного поэта, но, как поэт, он непременно верит и внушает нам веру в объектив­ ную реальность и самостоятельное значение красоты в мире. [...]

Поэт вдохновляется не произвольными, преходящими субъективными вымыслами, а черпает свое вдохновение из той вековечной глубины бытия,

1 Поэтому для хорошего перевода лирического стихотворения необходимо, что­ бы переводчик возбудил в себе то же лирическое настроение, из которого вышло подлинное стихотворение, и затем нашел соответствующее этому настроению выражение на своем языке. Для лирического перевода вдохновение нужнее, чем для всякого другого.

576

Где слово немеет, где царствуют звуки, Где слышишь не песню, а душу певца, Где дух покидает ненужное тело,

Где внемлешь, что радость не знает предела, Где веришь, что счастью не будет конца. [...]

Эта заветная глубина душевного мира так же реальна и так же все­ объемлюща, как и мир внешний; поэт видит здесь «два равноправные бытия». [...]

Внутренний духовный мир еще более реален и бесконечно более значи­ телен для поэта, чем мир материального бытия. [...]

[...] Ее [поэзии] дело не в том, чтобы предаваться произвольным фанта­ зиям, а в том, чтобы провидеть абсолютную правду всего существую­ щего. [...]

Прежде чем перейти к содержанию лирической поэзии, мы должны сначала остановиться в той области лирического чувства, где никакого определенного содержания еще нет, где источник вдохновения еще не на­ шел себе русла, где виден только взмах крыльев, слышен только вздох по неизреченности бытия:

О, если б без слова Сказаться душой было можно!

Чтоб уловить и фиксировать эти глубочайшие душевные состояния, поэзия должна почти слиться с музыкой; здесь в особенности мы имеем откровение той заветной глубины душевной, «где слово немеет, где царст­ вуют звуки, где слышишь не песню, а душу певца». [...]

Помимо его безглагольных и беспредметных стихотворений у Фета есть и такие, в которых известный определенный мотив — любовь, карти­ на природы — насквозь проникнут безграничностью лирического порыва, не допускающего никаких твердых очертаний и как бы окутывающего свой предмет «дымкой-невидимкой». Такие стихотворения также нахо­ дятся на границе между поэзией и музыкой, а иногда и прямо вызваны музыкальными впечатлениями. [...]

В последнее время даже ученые материалисты начинают неожиданно для самих себя подходить к истине, давно известной мистикам и натур­ философам, именно, что жизнь бодрствующего сознания, связанная с го­ ловным мозгом, есть только часть нашей душевной жизни, имеющей другую, более глубокую и коренную область (связанную, по-видимому, с брюшною нервною системой, а также с сердцем). Эта «ночная сторона» души, как ее называют немцы, обыкновенно скрытая от нашего бодр­ ствующего сознания и проявляющаяся у нормальных людей только в редких

случаях знаменательных сновидений, предчувствий и т. п., при нару­ шении внутреннего равновесия в организме прорывается более явным и постоянным рядом явлений и образует то, что не совсем точно называется двойною, тройною и т. д. личностью. В нормальном состоянии такого рас­ падения быть не может, но иногда очень сильно чувствуется не только существование другой, скрытой стороны душевного бытия, но и ее влия­ ние на нашу явную сознательную жизнь. Это чувство прекрасно выраже­ но у Фета. [...]

Общий смысл вселенной открывается в душе поэта двояко: с внешней своей стороны, как красота природы, и с внутренней, как любовь, я имен­ но в ее наиболее интенсивном и сосредоточенном выражении — как лю­ бовь половая. Эти две темы: вечная красота природы и бесконечная сила любви, и составляют главное содержание чистой лирики. [...]

Истинный смысл вселенной — индивидуальное воплощение мировой жизни, живое равновесие между единичным и общим, или присутствие всего в одном,— этот смысл, находящий себе самое сосредоточенное выра­ жение для внутреннего чувства в половой любви, он же для созерцания является как красота природы. В чувстве любви, упраздняющем мой эгоизм, я наиболее интенсивным образом внутри себя ощущаю ту самую божью силу, которая вне меня экстенсивно проявляется в создании при­ родной красоты, упраздняющей материальный хаос, который есть в основе своей тот же самый эгоизм, действующий и во мне. Внутреннее тождество этих двух проявлений мирового смысла наглядно открывается нам в тех стихотворениях, где поэтический образ природы сливается с любовным мотивом. [...]

Там же, стр. 234—240, 244—247, 253—254.

В.Я. БРЮСОВ

1873-1924

Эстетические взгляды Валерия Яковлевича Брюсова, поэта, прошедшего большой и сложный путь от зачинателя символизма до делателя новой, советской культуры, не образуют стройной и законченной системы. В дооктябрьский период они часто и резко менялись. Немногочисленные посвященные общим вопросам эстетики ра­ боты Брюсова в этот самый большой в его биографии период отмечены чертами соединения и смены самых различных и весьма субъективно истолкованных миро­ воззрений, систем, авторитетов — от Чернышевского до Шопенгауэра и от Л. Тол­ стого до Уайльда. Эстетические декларации сочинялись им иногда главным обра­ зом для обоснования его литературной позиции, его деятельности как поэта и вождя поэтической группировки.

578

Искусство как синтетический и в то же время общепонятный способ мышления должно помочь усвоению этих знаний. Такова суть защищаемого Брюсовым с конца 900-х годов тезиса о «научной поэзии». Попытку осуществления на новой основе этих идей Брюсов предпринял в 20-е годы, уже будучи деятелем советской куль­ туры. Писатель почти не занимался в этот период общими вопросами теории ис­ кусства, но его критические статьи советского времени отражают стремление при­ близиться к марксизму.

Многие теоретические высказывания Брюсова имеют значение для истории эстетической мысли и идейной борьбы, среди них встречаются соображения, пред­ ставляющие значительный актуальный интерес как свидетельство многолетних идейных поисков писателя, высокую культуру которого в отзыве о нем подчерки­ вал М. Горький.

О ИСКУССТВЕ (1899)

[...] Задача искусства — сохранить для времени, воплотить [.,.] мгновен­ ное [...] мимоидущее. Художник пересказывает свои настроения; его посто­ янная цель — раскрыть другим свою душу. Человек умирает, его душа, неподвластная разрушению, ускользает и живет иной жизнью. Но если умерший был художник, если он затаил свою жизнь в звуках, красках или словах,— душа его, все та же, жива и для земли, для человечества.

[...] Кто дерзает быть художником, должен быть искренним — всегда, без предела. Все настроения равноценны в искусстве, ибо ни одно не повторится; каждое дорого уже потому, что оно единственное. Душа σο своей сущности не знает зла. Чем яснее поймет кто свою душу, [тем] чище и возвышеннее будут его думы и чувства. Стремление глубже понять себя, идти все вперед, уже святыня. Нет осуждения чувствам истинного художника. Иное в отдельности еще неполная правда, но как часть души может быть необходимым. Истинно понятое зло всегда ступень на беско­ нечном пути к совершенству.

Тот более велик из художников, кто глубже понял и полнее переска­ зал свою душу. Это наша ограниченность делить художников на великих и меньших. В малом мире человека, как в великом мире вселенной, все находится в связи, все дышит взаимным согласием. По одному искрен­ нему созданию Великий Дух угадал бы всю душу творца. Но мы вступаем в мир новой души, как в чужую вселенную, и робко ждем указаний.— Пусть художник с новых и новых точек зрения озаряет свою душу. Пусть, как к цели, стремится он к тому, чтобы воссоздать весь мир в своем истол­ ковании.

Единственный признак истинного искусства — своеобразие; искусство всегда создает нечто новое. Постоянный признак лжеискусства, что оно подражательно. [...] Лицемер в искусстве обречен повторять других; кто лжет, тот подражает.

580