4 том русская эстетика 19 в

псевдонимами и после его осуждения. Пропаганда Ткачева оказала влияние на идео­ логию «Народной воли».

Всвоих статьях Ткачев продолжил традиции Писарева. Он отстаивал реализм

иреальную критику, которой придавал исключительно общественное значение, пол­ ностью подчиняя ее задачам социальной борьбы. Цель критики он видел в том, чтобы

содействовать «распространению и просветлению общественного миросозерцания» и подготовлять почву для «науки обществоведения». Литературе и искусству Ткачев отводил подчиненное место, видя в них только средство пропаганды идей в более доступной форме. В своих критических статьях он нередко использовал литератур­ ный материал, совершенно игнорируя художественные особенности рассматривае­ мого произведения.

Ткачев решительно отвергал «эстетическую критику», то есть оценку художест­ венных достоинств произведения, обвиняя такую критику в полном субъективизме. Он утверждал, что критерий эстетического достоинства не может быть установлен научным путем и все попытки метафизической эстетики в этом направлении оста­ лись тщетными. Впрочем, он не исключал полностью из реальной критики эстетиче­ скую оценку, но признавал за нею лишь незначительную, подчиненную роль.

Отстаивая литературу и критику, служащую задачам революционной борьбы, выступая против идеалистической эстетики и «чистого искусства», Ткачев в силу механистичности своего общественного мышления пришел к отрицанию эстетики во­ обще, видя в ней лишь науку о прекрасном, препятствующую развитию идейного искусства. Даже Добролюбова и Писарева — основателей реальной критики — он обвинял в недостаточной последовательности, считал, что они не сумели до конца освободиться от субъективной и идеалистической эстетической критики,

[ПРОТИВ ИДЕАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭСТЕТИКИ]

[...] Но если субъективные эстетические ощущения так изменчивы, не­ определенны, так индивидуальны, то так же изменчивы, неопределенны и индивидуальны должны быть и порождаемые ими субъективные понятия о «прекрасном», «изящном» и вообще все наши эстетические идеи. При таком чисто субъективном критерии эстетическая критика теряет всякий «научный» характер,— она становится ареною личного произвола, личных мнений. Прежде догматизм метафизики ограничивал этот произвол; теперь никакая узда его более не сдерживает; прежде она имела хоть какие-ни­ будь общие, для всех обязательные принципы,— теперь и эти принципы отрицаются в самом корне, и потому если иногда во взглядах критиков и замечается некоторое единство, то это единство есть дело простого случая; в нем нет ничего необходимого, неизбежного. Добролюбов инстинктивно чувствовал всю неудовлетворительность такого состояния критики; он ста­ рался вывести ее из эстетического хаоса и поставить на другую, более твер­ дую, почву. Но он сам еще не вполне отрешился от преданий полуроман­ тической, полуметафизической эстетики Белинского, и потому, как я по­ кажу ниже, его реформа имела, так сказать, половинчатый характер. Писа-

511

рев в одном отношении пошел далее: в своих полемических статьях и в статье по поводу книги об «Эстетических отношениях» он раскрыл субъек­ тивный характер эстетического чувства и показал всю его несостоятель­ ность в смысле «основного принципа» критики. Но, разрушив старый прин­ цип, он не заменил его новым, потому в его критике, по-видимому, отри­ цающей всякую эстетику, мы находим прежний произвол, прежнюю субъ­ ективность. [...] В конце концов, его критика по своим приемам есть всетаки критика эстетическая. Чтобы читатели не сочли этого за парадокс, я должен определить теперь в нескольких словах общий характер приемов эстетической критики. Создав себе известные «идеалы» (абсолютные или относительные, общие или чисто индивидуальные, это все равно), она приступает к оценке данного произведения именно с точки зрения этих идеалов. Если произведение подходит под идеалы — оно хорошо, если не подходит — оно дурно. Вот основной характер ее метода. Теперь, если мы отрешимся от самого содержания этих идеалов, если мы будем рассматри­ вать метод с его чисто формальной стороны, то мы можем назвать его идеа­ листическим. Идеалистический метод, идеалистическая точка зрения — вот самый существенный признак эстетической критики. Ту же точку зре­ ния, тот же идеализм мы встречаем и у Писарева и большей части (может быть, и у всех, но я всех не читал) наших так называемых критиков-реа­ листов. Правда, их идеалы — не те идеалы, с которыми носятся эстетики. Но сущность приема от этого не изменяется, изменяется только задача,

идеалах, а объяснение их идеалов — в их чисто внутренней, субъективной жизни. Таким образом, и в их руках критика осталась по-прежнему «делом личного вкуса». [...]

Принципы и задачи современной критики (1872).— П. Н. Т к а ч е в , Избранные литературно-критические статьи, М.—Л., 1928, стр. 37—46.

[ПРИНЦИПЫ И ЗАДАЧИ РЕАЛЬНОЙ КРИТИКИ]

[...] Реальная критика отличается от критики нереальной, от критики эстетико-психо-метафизической, главным образом тем, что критериум для оценки художественного произведения она ищет не в наших чисто субъек­ тивных чувствах, а в объективных фактах — фактах, доступных точному, положительному научному исследованию; иными словами: критерий реаль­ ной критики есть по преимуществу критерий объективный, тогда как кри­ терий нереальной критики отличается по преимуществу чисто субъектив­ ным характером. Отсюда неизбежно следует такой вывод: из всех вопро­ сов, связанных с оценкою достоинств или недостатков данного художе-

512

ственного произведения, анализу реальной критики могут подлежать лишь те вопросы, которые допускают, так сказать, объективное решение. Затем, разбирая вопросы, связанные с оценкою художественного произведения, я разделил их на три категории: вопросы, касающиеся 1) жизненной прав­ ды, 2) психологической правды и, наконец, 3) художественной правды. По моему мнению, лишь вопросы первой категории (а именно: под влия­ нием каких условий общественного быта и своей частной жизни художник додумался до известного произведения? Каковы те историко-общественные мотивы, которые вызвали произведение на божий свет? Верны ли действи­ тельности воспроизведенные в нем характеры и жизненные отношения? Какой общественный смысл имеют эти характеры и эти отношения? Каки­ ми условиями общественной жизни порождены они, и в силу каких именяа условий образовались эти породившие их общественные условия?),— только вопросы этой первой категории могут подлежать чисто объектив­ ному исследованию, а следовательно, только на них одних и должно сосре­ доточиваться главным образом внимание реальной критики. Вопросы же второй категории (вопросы о том, насколько воспроизводимые автором характеры выдержанны, целостны и правдоподобны с чисто психологичес­ кой точки зрения) при настоящем состоянии психологической науки (основывающейся по преимуществу на методе чисто субъективного само­ наблюдения) только отчасти допускают строго научное объективное реше­ ние, поэтому реальная критика может заниматься ими только отчасти, только настолько, насколько они допускают это строго научное объектив­ ное решение. Наконец, что касается вопросов третьей категории (вопросов о том, насколько данное художественное произведение удовлетворяет на­ шему эстетическому чувству, нашему чувству красоты и нашим идеям о «прекрасном»), то они, как вопросы чисто субъективные, совершенно выходят за пределы реальной критики. Впрочем, реальный критик не имеет никаких резонов воздерживаться от высказывания своих суждений относительно эстетических достоинств или недостатков известного худо­ жественного произведения. Хотя он очень хорошо понимает, что эти суж­ дения имеют чисто субъективный характер, что они не подлежат и не мо­ гут подлежать никакой более или менее научной, объективной оценке, тем не менее они все-таки производят на читателей известного рода впечатле­

в его уме некоторое предубеждение в пользу или в ущерб художественного произведения. Произведение же, к чтению которого мы приступаем зара­ нее предубежденные в его пользу, имеет более шансов понравиться нам, доставить нам эстетическое удовольствие, чем произведение, к чтению которого мы приступаем с противуположным предубеждением или без вся­ кого предубеждения. [...] Следовательно, критик, создавая предубеждение в пользу или во вред разбираехмого произведения, может косвенным обра­ зом содействовать исправлению и развитию эстетического вкуса читателей:

он приучает их находить прекрасными (то есть испытывать эстетическое удовольствие) лишь такие произведения, которые проникнуты разумным, реалистическим миросозерцанием, которые расширяют умственный круго­ зор и возвышают, очищают нравственные понятия человека.

Конечно, не следует чересчур преувеличивать (как это делают чистые эстетики) значения критики в деле воспитания нашего эстетического чув­ ства. Эстетическое чувство возникает и развивается в нас под влиянием массы объективных и субъективных условий воспитания, окружающей нас обстановки, наследственных предрасположений, образа нашей жизни, на­ ших занятий и т. д. и т. д.; критика есть только одно из этих условий, и при­ том условий наименее существенных и наименее влиятельных. Вот по­ чему в реальной критике эстетическая оценка произведений отодвигается обыкновенно и должна быть отодвигаема на самый задний план. Критикреалист понимает, что подобная оценка — не говоря уже о чисто субъек­ тивном характере ее — весьма мало может содействовать воспитанию эсте­ тического вкуса публики, он понимает, что, разъясняя общественные явле­ ния окружающей ее жизни, насколько они отразились в данном произве­ дении, раскрывая их внутренний смысл и т. д., он принесет ей гораздо больше пользы, он гораздо непосредственнее и прямее будет влиять на ее умственное и нравственное развитие, чем делясь с нею своими эстетичес­ кими ощущениями.

Эстетическая критика на «почве науки».—«Дело», 1878, № 12, стр. 311-313.

Н. С. ЛЕСКОВ 1831-1895

Николай Семенович Лесков занимал особое место в литературной жизни своего времени. На фоне резкого размежевания идеологических сил, целеустремлен­ ной и ясно осознанной борьбы мнений его художественные и особенно публицисти­ ческие выступления очень часто истолковывались неверно или же воспринимались как весьма неопределенные и расплывчатые в их идейном смысле. Измеряясь мерой своей эпохи, они теряли нечто существенное, то, что было, однако, вполне ясно са­ мому писателю. Особое положение Лескова в литературной жизни было связано и с его взглядами на произведение искусства и с его отношением ко всяким сужде­ ниям об искусстве.

В произведениях Лескова интенсивной жизнью живет само слово, приобретая некоторую эстетическую ценность даже вне смысла целого (Лесков был необыкно­ венным мастером в сочинении названий для своих работ, и эти кратчайшие худо­ жественные тексты — такие, как «Чающие движения вод», «Черноземный Телемак», «Всенародный гросфатер» и множество других,— вполне способны на самостоятель­ ное существование: они могли переходить от одного замысла писателя к другому 1.

1 См.: В« Геб ель, Н. С. Лесков в творческой лаборатории, М., 1945, стр. 104.

514

Лесков выражает, преодолевая целые груды приходящих ему на память велере­ чивых слов, между которыми с трудом пробивается и подлинная мысль автора. На­ зывая литературу «царством мысли» 1, утверждая, что главное в литературе — это «содействие выяснению идей в сознании большинства людей»2, Лесков, впрочем, вполне точно определил самую общую направленность своих поисков и своей борь­ бы против искусства банальных штампов, увековеченных истин с его упрощенной эстетикой. Если Лесков не справляется с ясным выражением своих эстетических взглядов, то и это свидетельство их оригинальности, не находящей нужного языка для своего выражения. Фрагментарность эстетических суждений Лескова не дала, к сожалению, выразиться синтетически той неповторимой конфигурации эстетиче­ ских идей и представлений, которая отображается в творчестве писателя и которая дала бы место таким противоречиям, как иллюстративность и высокая мысль, пря­ молинейная тенденциозность и фантастическая отвлеченность от действительности, заостренная характерность и широкая типичность и т. д.

ГЕРОИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ ПО гр. Л. Н. ТОЛСТОМУ (1869)

[...] Кроме ветреных и легкомысленных критиков, рассматривающих произведение графа Толстого лишь с одной стороны, именно с той сторо­ ны, которою «Война и мир» не подходит к бесплодному и в настоящее время уже беспочвенному направлению предвзятого отрицания, графу Толстому был сделан один забавный упрек и одно не менее забавное и не­ основательное определение его значения в ряду современных романистов. Один философствующий критик упрекнул автора, что он «просмотрел на­ род и не дал ему принадлежащего значения в своем романе».

Говоря по истине, мы не знаем ничего смешнее и неуместнее этой за­ бавной укоризны писателю, сделавшему более чем все для вознесения на­ родного духа на ту высоту, на которую поставил его граф Толстой, указав ему оттуда господствовать над суетою и мелочью деяний отдельных лиц, удерживавших за собою до сих пор всю славу великого дела. Вся несостоя­ тельность этого простодушного укора столь очевидна, что его недостойно и опровергать.

Другой, также философствующий рецензент, классифицируя творче­ ские силы автора и стараясь проникнуть во святая души его, нашел истин­ но замечательный способ записать графа Толстого в особую категорию реалистов, категорию, которая, впрочем, не имеет ничего общего с так на­ зываемыми на языке наших философских критиков «грубыми реалиста­ ми». Замечательный вывод, одновременно свидетельствующий и о верности собственных представлений критика, угнетаемой потребностию классифи­ кации, и о всяком отсутствии в нем столь необходимой для критического писателя чуткости!

516

Если уже есть неотразимая потребность ныне вновь перечислять графа Л. Н. Толстого в какую-нибудь категорию истов, то не позволительнее ли всего было бы отнести его совсем не к разряду каких бы то ни было реа­ листов (каким он никогда не был, ни в одной написанной им строке), а со­ всем к другой категории мыслителей, к другой плеяде писателей, понимаю­ щих земную жизнь не так, как может принять ее какой бы то ни было грубый или нежный реалист? Его одухотворенный князь Андрей в свои предсмертные минуты возносится совсем над земным человеком: любовь к страстно любимой женщине в нем не остается ни одной секунды на той степени, на какой мы ее видели, пока в князе говорил его перстный Адам. Но вот «взошло в дверь оно», и... любовь князя не падает и не увеличи­ вается по отношению к любимому лицу, а она совсем становится иною любовью, какою не любят никакие реалисты. [...]

И таков автор «Войны и мира» везде, таков он во всех тех строках своего романа, которые более рельефно выдают его субъективные чувства и отношения к людям и природе. Вспомним размышления князя Андрея леред возрождающимся дубом и подержим в памяти прочитанную теперь кончину этого самого князя... и это называется реалист!! Почему,— если уже философским начетчикам, разбирающим художественные произведе­ ния, необходимо классифицировать авторов по отделам истов,— почему, говорим, они, мудря над зачислением автора «Войны и мира» в определен­ ную группу мыслящих людей, не вспомнили о спиритуалистах, с которыми давно замечено столько родного и общего у графов Толстых (Льва и Алек­ сея Константиновича). Мы говорим о спиритуалистах, сильных и ясных во всех своих разумениях дел жизни не одною мощию разума, но и пости­ жением всего «раскинутого врозь по мирозданью» владычным духом, кото­ рый, «в связи со всей вселенной, восходит выше к божеству»...

Мы не имеем чести знать личные мнения автора «Войны и мира», но, знакомые со всеми высказанными им в печати чувствами, верованиями и надеждами, мы решаемся со спокойствием утверждать, что зачисление его ло последней категории было бы гораздо ближе к истине, чем желание лредставить в нем некоторую квинтэссенцию реализма, хотя бы даже имеющего честь не возбуждать против себя и самой безвредной злобы философских начетчиков. [...]

Н. С. Лесков, Собрание сочинений в 11-ти томах, т. 10, М., Гослитиздат, 1958, стр. 143—146.

ПИСЬМО Ф. И. БУСЛАЕВУ от 1 июня 1877 года

[...] Вопрос об «утилитарном» значении романа и вообще художествен­ ных произведений, мне кажется, до сих пор не выяснен, и не выяснен именно потому, что он недавно неудачно поставлен и с тех пор, при каж­ дой новой разработке, всегда роковым образом попадает под тот же угол

517

зрения. Я думаю, что роман (то есть, собственно, один роман,— одна эта повествовательная форма) должен иметь то значение, какое Вы ему наме­ чаете, и это, может быть, должно составлять характерную черту отличия романа от новеллы, повести, очерка и рассказа. В этом давно надо было бы произвести обстоятельный разбор, так как в наше время — критического бессмыслия в понятиях самих писателей о форме их произведений, воца­ рился невообразимый хаос. «Хочу, назову роман, хочу, назову повестью — так и будет». И они думают, что это так и есть, как они назвали. Между тем, конечно, это не так, и вот это-то, по-моему, стоило внимания такого знатока, как Вы. Писатель, который понял бы настоящим образом разницу романа от повести, очерка или рассказа, понял бы также, что в сих трех последних формах он может быть только рисовальщиком, с известным запа­ сом вкуса, умения и знаний; а затевая ткань романа, он должен быть еще и мыслитель, должен показать живые создания своей фантазии в отноше­ нии их к данному времени, среде и состоянию науки, искусства и весьма часто политики. Другими словами, если я не совсем бестолково говорю, у романа, то есть произведения, написанного настоящим образом, по на­ стоящим понятиям о произведении этого рода, не может быть отнято неко­ торое,— не скажу «поучительное», а толковое, разъясняющее смысл значе­ ние. У нас же думают, что для этого нужна та мерзость, которая назы­ вается «направлением», или «тенденциею». Этого укора не избежали и Вы, со своею брошюрою, которая иными в Петербурге понята так, что Вы хоти­ те того, чего Вы, разумеется, не можете хотеть,— то есть тенденциозности, писания трактатов в лицах. Я Вас понимаю [...], но я думаю, что все-таки Вам надо разъяснить свою мысль, и в этом Вам много пригодилось бы разъяснение того, что мы должны разуметь под романом в отличие от повести, рассказа, очерка и проч.?

Роману нет нужды насильственно придавать служебного значения, но оно должно быть в нем как органическое качество его сущности. Если же нет этого в романе, то, значит, он не берет всего того, что должен взять роман, и не имеет основания называться романом. Тут, конечно, есть исключения, которые сами собою очевидны (например, романы чисто любовные, каковых, впрочем, теперь немного и скоро будет еще менее). Но и в повести и даже в рассказе должна быть своя служебная роль — на­ пример, показать в порочном сердце тот уголок, где еще уцелело чтонибудь святое и чистое. Эта задача сколь приятная, столь же и полезная, и я ее достигал порой, вовсе не имея к этому никакой теории, а тем менее «тенденции». Мне нравилось мнение китайского «царя мудрости» Кунцзы, что «в каждом сердце еще есть добро — стоит только, чтобы люди увидали на пожаре ребенка в пламени, и все пожелают, чтобы он был спа­ сен». Я это понял и исповедую и благодаря этому действительно находил теплые углы в холодных сердцах и освещал их. Вот служебность рассказа, но не тенденция. Мне кажется, надо бы перебрать это и пояснить приме­ рами, потому что тут мы стали на всякие теоретические разговоры и нам надо «млеко», а не брашно. О самом приеме или манере постройки романа

518

я с Вами еще более согласен и не далее как в прошлом году говорил об этом с Иваном Сергеевичем Аксаковым, который хвалил меня за хронику «Захудалый род», но говорил, что я напрасно избрал не общероманический прием, а писал мемуаром, от имени вымышленного лица. Ив[ан] Сергеевич] указывал мне даже места, где из-за вымышленного лица, от коего веден мемуар, проглядывала моя физиономия; но и он не замечал этого в дневнике Туберозова (в «Соборянах»), Однако по вине моей излиш­ ней впечатлительности это имело на меня такое действие, что я оставил совсем тогда созревшую у меня мысль написать «Записки человека без направления». Я не совсем убедился доводами Ивана Сергеевича, но както «расстроился мыслями» от расширившегося взгляда на мемуарную форму вымышленного художественного произведения. По правде же говоря, форма эта мне кажется очень удобною: она живее, или, лучше ска­ зать, истовее рисовки сценами, в группировке которых и у таких больших мастеров, как Вальтер Скотт, бывает видна натяжка, или то, что люди простые называют: «случается точно как в романе». Но, мне кажется, не только общего правила, но и преимущества одной манеры перед другою указать невозможно, так как тут многое зависит от субъективности автора. Вопрос этот очень интересен, но я боюсь, не пришлось бы его в конце кон­ цов свести к старому решению, что «наилучшая форма для каждого писа­ теля та, с какою он лучше управляется». [...]

Там же, стр. 450—452.

ПИСЬМО И. Е. РЕПИНУ от 18 февраля 1889 года 1

[...] Читать мне «Зенона» не хочется по многим причинам, но тем не менее я исполню Ваше желание и свое обещание. Вещь эта не особенно хорошая, но она трудная, и ее можно читать только тем, кто понимает, ка­ ково было все это измыслить, собрать и слепить, чтобы вышло хоть нечто не совсем обстановочное, а и идейное и отчасти художественное. Таких слушателей негде взять. Потом «идея»... Для меня, для Толстого (Л.), для Вас — это суть, а для всех теперь идея не существует. Я читаю Вам — как советовал кто-то скрипачу: «играть для одного в партере». Я в ужасе, я в немощи, я в отчаянии за ту полную безыдейность, которую вижу... Мне нравятся «Запорожцы», но я люблю «Св. Николая», а прием им будет обратный этому... Так падать, как падает эта среда,— это признак полной гадостности. Это какие-то добровольцы оподления, с которыми уже невоз­ можны ни споры, ни разговоры. Прямо: «Не тратьте сил и — спущайтесь на дно!» Я это чувствую повсеместно и читаю почти на всех лицах. Еще им недостает смелости поднять руки на Л. Н., но что и это будет сделапо,— попомните мое слово, что Вы увидите ужасающее бесчинство! Зачем же

1 См. ответ И. Репина на стр. 669—670.

519

мы собираемся? Зачем говорим еще? Зачем?.. Не лучше ли молча «спущаться на дно»?.. Не обижайте меня,— не говорите, что это неправда, потому что это — правда.

Лучше будем укреплять друг друга в постоянстве верности добрым идеям,— хотя я боюсь, что «Св. Николай» будет не умно понят. [...]

Живописцы могут служить идеалам теперь лучше, легче, чем мы, и Вы обязаны это делать. Дайте «Запорожцев», но рядом заводите на мольберте что-нибудь вроде остановителя казней. Почему нет группы кротких «щтундистов» перед архимандритом консистории?.. У нас есть свои «Зеноны». Отчего нет «Беседы в думском зале», где было бы несколько полковников

иоратор на кафедре?.. Ах!.. Чем это не сюжет, достойный вдумчивого жи­ вописца с чистым сердцем и доброю совестью? Куда можно бы превзойти «Пустосвята» Перова! И какие лица!.. И в уголке молчаливые штундисты,

иЛ. Н., и Щавел] Щванович], и Ч[ерт]ков, и еще кое-кто... Это была бы во всех отношениях настоящая патриотическая картина. Те бы «буквальники» спорили, а эти бы молчали, но с ними был бы бог, в них бы свети­ лась правда.

ПИСЬМО И. Е. РЕПИНУ от 19 февраля 1889 года

Я не говорил, что «Запорожцы» — вещь безыдейная, и идейность ее понимал точно так, как Вы ее изъясняете, однако идея идее рознь. Хорошо сказать то, что говорят «Запорожцы», но идея «Св. Н<иколая>» пробой выше. [...]

С Шишкиным очень рад познакомиться. Я люблю его задумчивые леса. От того, чем заняты умы в обществе, нельзя не страдать, но всего хуже понижение идеалов в литературе... На что Вы надеетесь,— я не понимаю. Конечно, идеи пропасть не могут, но «соль обуяла», и ее надо выкинуть вон. Литература у нас — есть «соль». Другого ничего нет, а она совсем рассолилася. Если есть уменье писать гладко,— это еще ничего не стоит. Я жду чего-нибудь идейного только от Фофанова, который мне кажется органически честным, и хорошо чувствующим, и скромным.

Талантлив Чехов очень, но я не знаю, «коего он духа»... Нечто в нем есть самомнящее и... как будто сомнительное. Впрочем, очень возможно, что я ошибаюсь. Старый Глеб Успенский служит хорошо. Кто же еще?.. Кто на смену? Где критика? Кто до сих пор понял весь вред нигилизма, игравшего в руку злодеям, имевшим подлые расчеты пугать царя Алек­ сандра II и мешать добрым и умным людям его времени?

Проклятое бесправие литературы мешает раскрыть каторжные махи­ нации ужасной реакции. Утешаться ровно нечем.

Там же, стр. 416—417.

520