4 том русская эстетика 19 в

существования. Слава богу, Россия не находится в подобных условиях; она не слаба и не порабощена другому племени. Ей нечего дрожать за себя и ревниво сберегать свою самостоятельность; в сознании своей силы она даже любит тех, кто указывает ей на ее недостатки. [...]

И.С. Тургенев, Собрание сочинений в 12-ти томах,

т.И, М., 1956, стр. 212—213, 215.

«ФАУСТ», ТРАГЕДИЯ. СОЧ. ГЁТЕ (1845)

[...] Счастлив тот, кто может свое случайное создание (всякое созда­ ние отдельной личности случайно) возвести до исторической необходимо­ сти, означить им одну из эпох общественного развития; но велик тот, кто, подобно Гёте, выразил собою всю современную жизнь — и в созданиях, в образах проводит пред глазами своего народа то, что жило в груди каж­ дого, но часто не могло высказаться даже словом... Одно лишь настоящее, могущественно выраженное характерами или талантами, становится неумирающим прошедшим... [...]

и чужой жизни, всякий читатель имеет право судить, насколько он в этом успел и где ошибся; но кто имеет право указывать ему, какие именно впе­ чатления годятся в литературу и какие — нет? Коли он правдив — зна­ чит, он прав; а коли у него нет таланта — никакая «объективность» ему не поможет. У нас теперь развелись сочинители, которые сами почитают себя «бессознательными творцами» — и выбирают всё «жизненные» сю­ жеты; а между тем насквозь проникнуты именно этой злополучной «тен­ денцией». Всем известно изречение: поэт мыслит образами; это изрече­ ние совершенно неоспоримо и верно; но на каком основании вы, его кри­ тик и судья, дозволяете ему образно воспроизводить картину природы, что ли, народную жизнь, цельную натуру (вот еще жалкое слово!); а коснись он чего-нибудь смутного, психологически сложного, даже болезненного — особенно если это не частный факт, а выдвинуто из глубины недр своих тою же самой народной, общественной жизнью,— вы кричите: стой! Это никуда не годится, это рефлексия, предвзятая идея, это политика! пуб­ лицистика! Вы утверждаете, что у публициста и у поэта задачи разные...

Нет! Они могут быть совершенно одинаковы у обоих; только публициет

смотрит на них глазами публициста, а поэт — глазами поэта. В деле искус­ ства вопрос: как? — важнее вопроса: что? Если все отвергаемое вами — образом, заметьте: образом — ложится в душу писателя — то с какой стати вы заподазриваете его намерения, почему выталкиваете его вон из того храма, где на разубранных алтарях восседают жрецы «бессознатель­ ного» искусства — на алтарях, перед которыми курится фимиам, часто зажженный собственными руками этих самых жрецов? Поверьте: талант настоящий — никогда не служит посторонним целям и в самом себе нахо­ дит удовлетворение; окружающая его жизнь дает ему содержание — он является ее сосредоточенным отражением; но он так же мало способен написать панегирик, как и пасквиль... В конце концов — это ниже его. Подчиниться заданной теме или проводить программу могут только те, которые другого, лучшего не умеют.

Там же, стр. 409—410.

ПИСЬМО К В. Л. КИГНУ (1876)

[...] Что касается до вопроса — есть ли в Вашем таланте объектив­ ность, то я на это вот что скажу: если Вас изучение человеческой физио­ номии, чужой жизни интересует больше, чем изложение собственных чувств и мыслей; если, например, Вам приятнее верно и точно передать наружный вид не только человека, но простой вещи, чем красиво и горячо высказать то, что Вы ощущаете при виде этой вещи или этого человека,— значит, Вы объективный писатель и можете взяться за повесть или роман. Что же касается до труда, то без него, без упорной работы всякий худож­ ник непременно останется дилетантом: нечего тут ждать так называе­ мых благородных минут вдохновения; придет оно — тем лучше; а ты всетаки работай. Да не только над своей вещью работать надо, над тем, чтобы она выражала именно то, что Вы хотели выразить, и в той мере

ив том виде, как Вы этого хотели: нужно еще читать, учиться беспре­ станно, вникать во все окружающее, стараться не только уловлять жизнь во всех ее проявлениях, но и понимать ее, понимать те законы, по кото­ рым она движется и которые не всегда выступают наружу; нужно сквозь игру случайностей добиваться до типов — и со всем тем всегда оставаться верным правде, не довольствоваться поверхностным изучением, чуждаться эффектов и фальши. Объективный писатель берет на себя большую ношу: нужно, чтобы его мышцы были крепки... Прежде я так работал,

ито не всегда, теперь я обленился, да и устарел... Вот сколько я нагово­

рил — а в результате выходит одно: есть у Вас объективный талант — так есть. А нет его — Вы себе его не добудете. Но чтоб узнать, имеется ли он, надо попробовать на деле, а там видно будет. [...]

И. С. Тургенев, Собрание сочинений, т. 12, М., 1958, стр. 492—493.

452

ПЕРГАМСКИЕ РАСКОПКИ

[...] Какое счастье для народа обладать такими поэтическими, испол­ ненными глубокого смысла религиозными легендами, какими обладали греки, эти аристократы человеческой породы. Победа несомненная, окон­ чательная — на стороне богов, на стороне света, красоты и разума, но тем­ ные, дикие земные силы еще сопротивляются и бой не кончен. [...] Все эти — то лучезарные, то грозные, живые, мертвые, торжествующие, гиб­ нущие фигуры, эти извивы чешуйчатых змеиных колец, эти распростер­ тые крылья, эти орлы, эти кони, оружия, щиты, эти летучие одежды, эти пальмы и эти тела, красивейшие человеческие тела во всех положениях, смелых до невероятности, стройных до музыки,— все эти разнообразней­ шие выражения лиц, беззаветные движения членов, это торжество злобы, и отчаяние, и веселость божественная, и божественная жестокость — все это небо и вся эта земля — да это мир, целый мир, перед откровением которого невольный холод восторга и страстного благоговения пробегает до всем жилам. И вот еще что: при виде всех этих неудержимо свободных чудес куда деваются все принятые нами понятия о греческой скульптуре, об ее строгости, невозмутимости, об ее сдержанности в границах своего специального искусства, словом, об ее классицизме,— все эти понятия, которые, как несомненная истина, были передаваемы нам нашими настав­ никами, теоретиками, эстетиками, всей нашей школой и наукой? — Правда, нам по поводу, например, Лаокоона или умирающего Гладиатора, наконец фарнезского Быка говорили о том, что и в древнем искусстве проявлялось нечто напоминающее то, что гораздо позже называлось романтизмом и реализмом; упоминали о родосской школе ваяния, даже о пергамской школе; но тут же замечали, что все эти произведения уже носят некоторый оттенок упадка, доходящего, например, в фарнезском Быке до рококо; толковали о границах живописи и ваяния и о нарушении этих границ; но какая же может быть речь об упадке перед лицом этой «Битвы богов с гигантами», которая и по времени своего происхождения относится к лучшей эпохе греческой скульптуры — к первому столетию досле Фидиаса? Да и как подвести эту «Битву» под какую-либо рубрику? Конечно, «реализм» — уж если взять это слово,— реализм некоторых подробностей изумителен, там попадаются обуви, складки тканей, пере­ ливы кудрей, даже вихры шерсти над копытами коней, оттенка которых не перещеголяют самые новейшие итальянские скульпторы, а уж на что они теперь в этих делах мастера! Конечно, «романтизм», в смысле сво­ боды телодвижения, поз, самого сюжета, в устах иного французского пе­ данта получил бы название всклокоченного — «échevelé»; но все эти реаль­ ные детали до того исчезают в общем целостном впечатлении,— вся эта бурная свобода романтизма до того проникнута высшим порядком и яс­ ным строем высокохудожественной, идеальной мысли, что нашему бра­ ту — эпигону только остается преклонить голову и учиться,— учиться снова, перестроив все, что он до сих пор считал основной истиной своих

453

соображений и выводов. Повторяю, эта «Битва богов», действительно, откровение, и когда — не раньше, однако, года или двух — воздвигнется наконец перед нами этот «алтарь», все художники, все истинные люби­ тели красоты должны будут ходить к нему на поклонение. [...]

И. С. Тургенев, Собрание сочинений, т. И, стр.399, 400-402.

ГАМЛЕТ И ДОН-КИХОТ (1857-1859)

'[...] Одновременное появление «Дон-Кихота» и «Гамлета» нам показа­ лось знаменательным. Нам показалось, что в этих двух типах воплощены две коренные противоположные особенности человеческой природы — оба конца той оси, на которой она вертится. Нам показалось, что все люди принадлежат более или менее к одному из этих двух типов, что почти каждый из нас сбивается либо на Дон-Кихота, либо на Гамлета. Правда, в наше время Гамлетов стало гораздо более, чем Дон-Кихотов, но и ДонКихоты не перевелись.

Объяснимся.

Все люди живут — сознательно или бессознательно — в силу своего принципа, своего идеала, то есть в силу того, что они почитают правдой, красотою, добром. Многие получают свой идеал уже совершенно гото­ вым, в определенных, исторически сложившихся формах; они живут, соображая жизнь свою с этим идеалом, иногда отступая от него под влия­ нием страстей или случайностей,— но они не рассуждают о нем, не сом­ неваются в нем; другие, напротив, подвергают его анализу собственной мысли. Как бы то ни было, мы, кажется, не слишком ошибемся, если скажем, что для всех людей этот идеал, эта основа и цель их существова­ ния находится либо вне их, либо в них самих, другими словами — для каждого из нас либо собственное «я» становится на первом месте, либо нечто другое, признанное им за высшее. Нам могут возразить, что дейст­ вительность не допускает таких резких разграничений, что в одном и том же живом существе оба воззрения могут чередоваться, даже сливаться до некоторой степени, но мы и не думали утверждать невозможность изме­ нений и противоречий в человеческой природе; мы хотели только указать на два различные отношения человека к своему идеалу. [...]

Там же, стр. 169—170.

«ЗАПИСКИ РУЖЕЙНОГО ОХОТНИКА ОРЕНБУРГСКОЙ ГУБЕРНИИ» С. Т. А[КСАКО]ВА (1852)

[...] Человека не может не занимать природа, он связан с ней тысячью неразрывных нитей; он сын ее; сочувствие, которое возбуждает в душе

454

жизнь существ низших, столь похожих на человека своим внешним видом, внутренним устройством, органами чувств и ощущений, несколько напо­ минает тот живой интерес, который каждый из нас принимает в развитии младенца. Все мы, точно, любим природу — по крайней мере никто не может сказать, что он ее положительно не любит; но и в этой любви часто бывает много эгоизма. А именно: мы любим природу в отношении

кнам; мы глядим на нее как на пьедестал наш. Оттого, между прочим,

втак называемых описаниях природы то и дело либо попадаются сравне­ ния с человеческими душевными движениями («и весь невредимый хохо­ чет утес» и т. п.), либо простая и ясная передача внешних явлений заме­ няется рассуждениями по их поводу.

[...] Бывают тонко развитые, нервические, раздражительно-поэтиче­ ские личности, которые обладают каким-то особенным воззрением на при­ роду, особенным чутьем ее красот; они подмечают многие оттенки, многие часто почти неуловимые частности, и им удается выразить их иногда чрез­ вычайно счастливо, метко и грациозно; правда, большие линии картины от них либо ускользают, либо они не имеют довольно силы, чтобы схва­ тить и удержать их. Про них можно сказать, что им более всего доступен запах красоты, и слова их душисты. Частности у них выигрывают насчет общего впечатления. К подобным личностям не принадлежит г. А[ксако]в, и я очень этому рад. Он и тут не хитрит, он не подмечает ничего необык­ новенного, ничего такого, до чего добираются «немногие»; но то, что он видит, видит он ясно, и твердой рукой, сильной кистью пишет стройную и широкую картину. Мне кажется, что такого рода описания ближе к делу и вернее: в самой природе нет ничего ухищренного и мудреного, она никогда ничем не щеголяет, не кокетничает; в самых своих прихотях она добродушна. Все поэты с истинными и сильными талантами не станови­ лись в «позитуру» пред лицом природы; они не старались, как говорится, «подслушать, подсмотреть» ее тайны; великими и простыми словами пере­ давали они ее простоту и величие: она не раздражала их, она их воспла­ меняла; но в этом пламени не было ничего болезненного. Вспомните опи­ сания Пушкина, Гоголя, или хотя то знаменитое место в «Короле Лире», где Эдгар описывает слепому Глостеру крутой морской берег, который

будто падает отвесно у самых его ног. [...]

Т ам же, стр. 154—155, 158.

«ПЛЕМЯННИЦА». РОМАН, СОЧ. ЕВГЕНИИ ТУР (1851)

[...] Бывают таланты двоякого рода: таланты сами по себе, независи­ мые, как бы отделенные от личности самого писателя, и таланты, более или менее тесно связанные с нею. Мы не хотим этим сказать, чтобы таланты, названные нами независимыми, могли бы быть лишены постоян-

455

ной внутренней связи с жизнию вообще — этого вечного источника вся­ кого искусства — и личностью писателя в особенности. Мы не верим в эти так называемые объективные таланты, которые будто сваливаются бог весть откуда в чью-нибудь голову и сидят себе там, изредка чирикая, как птица в клетке; но, с другой стороны, мы не можем не чувствовать, что, например, лица Гоголя стоят, как говорится, на своих ногах, как живые, и что если есть между ними и творцом их необходимая духовная связь, то сущность этой связи остается для нас тайной, разрешение кото^ рой подпадает уже не критике, а психологии. В талантах же второго раз­ ряда, или, говоря безобиднее, в талантах другого рода, связь эта чувст­ вуется читателем, произведения их, пожалуй, тоже могут стоять на своих ножках, но рука, их поставившая, от них не отнимается, пульс их бьется не своею кровью, вера в их существование сопрягается с некоторым уси­ лием. Они живы не потому, чтобы в них самостоятельно сосредоточива­ лось живое начало, а потому, что их пустил в ход все-таки живой человек; зато эти произведения обыкновенно отличаются искренностью, задушев­ ностью и теплотою; недостаток мастерства и оконченности выкупается другими интересами. В них, может быть, меньше· истины, но сочувствия они часто возбуждают больше, особенно если в них есть то, без чего все в искусстве ничтожно,— если в них есть личная правда. Разумеется, что в нашем подразделении нет ничего абсолютного: было бы смешно подво­ дить бесконечное разнообразие художественных личностей под какие-то неподвижные графы; но общий смысл проведенной нами границы нам кажется верным и сообразным с действительностью. [...]

Там же, стр. 119—120.

ПИСЬМО К. Н. ЛЕОНТЬЕВУ (1855)

[...] Старайтесь (Вы мне позволите быть откровенным с Вами) быть как можно проще и яснее в деле художества; Ваша беда — какаято запутанность хотя верных, но уже слишком мелких мыслей, какое-то ненужное богатство задних представлений, второстепенных чувств и на­ меков. [...] Вспомните, что как ни тонко и многосложно внутреннее уст­ ройство какой-нибудь ткани в человеческом теле, кожи, например, но ее вид понятен и однороден; как медик, Вы должны сочувствовать этому сравнению; а у Вас иногда теряешься, и сами Вы в самом себе теряетесь. Глядите больше кругом себя и возитесь меньше с самим собою. [...]

И. С. Тургенев, Собрание сочинений, т. 12, стр. 177-178.

456

ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ЖИТЕЙСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

[...] Не однажды слышал я и читал в критических статьях, что я в моих произведениях «отправляюсь от идеи» или «провожу идею»; иные меня за это хвалили, другие, напротив, порицали; со своей стороны, я должен сознаться, что никогда не покушался «создавать образ», если не имел исходною точкою не идею, а живое лицо, к которому постепенно приме­ шивались и прикладывались подходящие элементы. Не обладая большою долею свободной изобретательности, я всегда нуждался в данной почве, по которой я бы мог твердо ступать ногами. Точно то же произошло и с «Отцами и детьми»; в основание главной фигуры, Базарова, легла одна поразившая меня личность молодого провинциального врача. (Он умер

потом получило название нигилизма. Впечатление, произведенное на меня этой личностью, было очень сильно и в то же время не совсем ясно, я на первых порах сам не мог хорошенько отдать себе в нем отчета — и напря­ женно прислушивался и приглядывался ко всему, что меня окружало, как бы желая проверить правдивость собственных ощущений. Меня смущал следующий факт: ни в одном произведении нашей литературы я даже намека не встречал на то, что мне чудилось повсюду; поневоле возникало сомнение: уж не за призраком ли я гоняюсь? Помнится, вместе со мною на острове Уайте жил один русский, человек одаренный весьма тонким вкусом и замечательной чуткостью на то, что покойный Аполлон Гри­ горьев называл «веяньями» эпохи. Я сообщил ему занимавшие меня мысли и с немым изумлением услышал следующее замечание: «Да ведь ты, кажется, уже представил подобный тип... в Рудине?» Я промолчал: что было сказать? Рудин и Базаров — один и тот же тип!

[...] Точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни — есть высочайшее счастие для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями. Позволю себе привести небольшой при­ мер. Я — коренной, неисправимый западник, и нисколько этого не скры­ вал и не скрываю, однако я, несмотря на это, с особенным удовольствием вывел в лице Паншина (в «Дворянском гнезде») все комические и пош­ лые стороны западничества; я заставил славянофила Лаврецкого «раз­ бить его на всех пунктах». Почему я это сделал — я, считающий славяно­ фильское учение ложным и бесплодным? Потому, что в данном случае — таким именно образом, по моим понятиям, сложилась жизнь, а я прежде всего хотел быть искренним и правдивым. Рисуя фигуру Базарова, я исключил из круга его симпатий все художественное, я придал ему рез­ кость и бесцеремонность тона — не из нелепого желания оскорбить моло­ дое поколение (!!!), а просто вследствие наблюдений над моим знакомым, доктором Дмитриевым] и подобными ему лицами. «Эта жизнь так скла­ дывалась»,— опять говорил мне опыт, может быть ошибочный, но, по-

457

вторяю, добросовестный; мне нечего было мудрить — и я должен был именно так нарисовать его фигуру. Личные мои наклонности тут ничего не значат; но, вероятно, многие из моих читателей удивятся, если я скажу им, что, за исключением воззрений Базарова на художества, я разделяю почти все его убеждения. А меня уверяют, что я на стороне «Отцов»...

я, который в фигуре Павла Кирсанова даже погрешил против художест­ венной правды и пересолил, довел до карикатуры его недостатки, сделал его смешным! [...]

Вся причина недоразумений, вся, как говорится, «беда» состояла в том, что воспроизведенный мною базаровский тип не успел пройти через постепенные фазисы, через которые обыкновенно проходят литературные типы. На его долю не пришлось — как на долю Онегина или Печорина — эпохи идеализации, сочувственного превознесения. В самый момент появ­ ления нового человека — Базарова — автор отнесся к нему критически...

объективно. Это многих сбило с толку, и кто знает! — в этом была, быть может, если не ошибка, то несправедливость. Базаровский тип имел по крайней мере столько же права на идеализацию, как предшествовавшие ему типы. Я сейчас сказал, что отношения автора к выведенному лицу сбили читателя с толку: читателю всегда неловко, им легко овладевает недоумение, даже досада, если автор обращается с изображаемым харак­ тером как с живым существом, то есть: видит и выставляет его худые и хорошие стороны, а главное, если он не показывает явной симпатии или антипатии к собственному детищу. Читатель готов рассердиться: ему приходится не следить по начертанному уже пути, а самому протаривать дорожку. «Очень нужно трудиться! — невольно рождается в нем мысль.— Книги существуют для развлечения, не для ломанья головы; да и что стоило автору сказать, как мне думать о таком-то лице, как он сам о нем думает!» А если отношения автора к этому лицу свойства еще более неопределенного, если автор сам не знает, любит ли он или нет выстав­ ленный характер (как это случилось со мною в отношении к Базарову, ибо то «невольное влечение», о котором я упоминаю в моем Дневнике,— не любовь),— тогда уже совсем плохо! Читатель готов навязать автору небывалые симпатии или небывалые антипатии, чтобы только выйти из неприятной «неопределенности».

[...] Нужно постоянное общение со средою, которую берешься воспро­

это достояние, переданное нам нашими предшественниками, в челе кото­ рых блистает опять-таки Пушкин! Обращайтесь почтительно с этим

458

могущественным орудием; в руках умелых оно ъ состоянии совершать чудеса! — Даже тем, которым не по вкусу «философские отвлеченности» и «поэтические нежности», людям практическим, в глазах которых язык не что иное, как средство к выражению мысли, как простой рычаг,— даже им скажу я: уважайте по крайней мере законы механики, извле­ кайте из каждой вещи всю возможную пользу! — А то, право, пробегая иные вялые, смутные, бессильно-пространные разглагольствования в жур­ налах, читатель невольно должен думать, что именно рычаг-то вы заме­ няете первобытными подпорками, что вы возвращаетесь к младенчеству самой механики... [...]

Борясь с идеями «чистого искусства», с одной стороны, и тенденциями натурализма, с другой, Гончаров раскрывает и обосновывает сущность реалистического метода. Отображение типического, правда жизни, обусловливающая воспитательное значение искусства, художественность, состоящая в гармоническом сочетании идейности и об­ разности,— таковы основы реализма в понимании писателя. Реализм, по его мнению, «одна из капитальных сторон искусства».

В юности Гончаров примыкал к «натуральной школе» и испытал влияние Бе­ линского, хотя отдал и некоторую дань теории «чистого искусства», процветавшей в кружке А. Майкова. В 60-е годы Гончаров прочно становится в эстетике на реа­ листические позиции и понимает «объективность творчества», за которую он всегда ратовал, уже не как отрицание тенденциозности, а как глубину и пластическое совершенство в изображении жизни. Особое значение в выполнении задачи прав­ дивого отображения действительности Гончаров придавал роману — господствую­ щему жанру литературы его времени — и несправедливо нападал на сатиру как жанр, неспособный якобы отразить закономерности социальной жизни.

Помимо литературы Гончаров уделял в своих эстетических высказываниях вни­ мание театру и живописи. Его статьи «Опять «Гамлет» на русской сцене» и «Мил­ лион терзаний» продолжают борьбу Гоголя за передовое театральное искусство. В статье «Христос в пустыне. Картина г. Крамского» Гончаров показывает единство литературы и живописи в искании правды жизни и анализирует специфические пути ее отражения в каждом из искусств. Эстетическое обоснование реалистиче­ ской природы художественного творчества Гончаров проводил с большой убежден­ ностью и ясностью. Оно во многом сохраняет свое актуальное значение для на­ ших дней.

459

НАМЕРЕНИЯ, ЗАДАЧИ И ИДЕИ РОМАНА «ОБРЫВ» (1876?)

[...] И всякий из йас, насколько есть таланта, стремится к верному и по возможности полному изображению жизни. Талант имеет то драгоценное свойство, что он не может лгать, искажать истину; художник перестает быть художником, как скоро он станет защищать софизм, а еще менее, если он вздумает изображать сознательно ложь. Перестает он также быть художником и в таком случае, если удалится от образа и станет на почву мыслителя, умника, или моралиста и проповедника. Его дело изображать и изображать.

Таким образом, изображать одно хорошее, светлое, отрадное в челове­ ческой природе — значит скрадывать правду, то есть изображать неполно и потому неверно. А это будет монотонно, приторно и сладко. Света без теней изобразить нельзя. Мрак без света изобразить легко, и искусство давно уже стало на отрицательный путь, то есть перестало льстить людям, отыскивая в них одни хорошие стороны и забывая мрачные. Гоголь спра­ ведливо сказал, что если бы он в «Ревизоре» допустил хоть одно безупреч­ ное лицо, все зрители непременно подвели бы себя под него, и ни один, даже про себя, не взял бы на свою долю ни одной дурной черты пороч­ ных лиц.

Как скоро допустим, что на искусстве лежит серьезный долг — смяг­ чать и улучшать человека, то мы должны допустить, что прежде всего оно должно представлять ему нельстивое зеркало его глупостей, урод­ ливостей, страстей, со всеми последствиями, словом — осветить все глу­ бины жизни, обнажить ее скрытые основы и весь механизм,— тогда с со­ знанием явится и знание, как остеречься. [...]

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ «ОБРЫВ» (1869)

[...] Искусство объективно смотрит на жизнь, не терпит никакой лжи и натяжек.

«Искусство для искусства» — бессмысленная фраза, если в ней выра­ жается упрек, обращаемый к художникам, строго и объективно относя­ щимся к искусству. Он справедлив единственно в отношении к бездар­ ным художникам, то есть не художникам, а тем личностям, которые иод влиянием «раздражения пленной мысли» творят то, в чем нет ни «прав­ ды», ни «жизни», упражняясь из любви к процессу собственного своего

460