4 том русская эстетика 19 в

ресов житейских. Если б мы даже и проповедовали подобное бесстра­ стие, труд наш прошел бы даром, ибо во всей истории европейской литера­ туры, древней и новой, не бывало, нет и не будет истинных поэтов, отре­ шенных от мира с его интересами. На дагерротипную работу способны лишь люди бесталанные,— во всяком художественном изображении изо­ бражается всегда и человек, его творящий, и среда, в которой этот человек обращался. Наша критическая теория есть теория беспристрастного и сво­ бодного творчества, понятая не в смысле узких ее почитателей, но в смысле, какой ей давали вожди и решители важнейших литературных дел, поэты высочайшего значения: Шиллер, Гёте, Крабб, Вордсворт и'Кольридж. Эта теория, часто опровергаемая эфемерными противниками, редко понятая самими критиками и в особенности мало известная в нашей литературе, твердо стоит одна изо всех критических теорий и, нам кажется, будет стоять вечно. По широте своей она совокупляет в себе многое, что поверх­ ностным критикам кажется противоположностями; она совмещает в себе идеи, по-видимому, несовместимые, ибо учит нас свободе творчества и ни­ когда не мешает развиваться таланту на каком бы то ни было пути, если этот путь им избран искренно. Она требует всестороннего развития поэти­ ческих сил человека, и в ее лозунге — всесторонность — находится прибе­ жище для всякого писателя, делающего свое дело свободно. Она идет лишь против вассальства в творчестве, против временных авторитетов, вовлекаю­ щих искусство в мир, непричастный искусству, против элементов чуждых поэзии, но усиленно вводимых в область, одной поэзии доступную. Наша теория придерживается известных слов Лессинга: у всякого человека свой слог и свой нос. Каков бы нос ни был, нельзя и не следует его резать! Но прикладным и фальшивым носам эта теория не дает пощады, потому что все фальшивое и прикладное в искусстве служит ко временному ущербу истины и самостоятельности искусства.

«Метель» и «Два гусара». Повести графа Л. Н. Тол­ стого (1856).— Там же, стр. 184—187.

[ПОЭТ И ТОЛПА]

[...] Толпа должна возвышаться до поэта, точно так же как возвышается она до великого художника, великого музыканта—до Галилея, до Рафаэля, до Бетховена. Толпа должна возвышаться до поэта, не поэт спускаться до толпы, а под именем толпы (это необходимое дополнение к словам нашим) разумеем мы вовсе не бессмысленный народ, не vile multitude1 но собрание людей положительных, развитых в общественном отношении. Бессмыслен­ ный народ, взятый как толпа, никогда не станет в противоречие с поэтом, никогда не будет сбивать его с дороги, обусловленной призванием: для

1 Презренная толпа (франц.).

431

такого дела в грубой толпе слишком мало анализа или требовательности. Напротив того, поэту гораздо вреднее приговоры толпы мыслящей, толпы прозаически разумной, толпы, пропитанной современной мудростью. Отно­ сительно такой толпы поэт обязан держать себя строго, упрямо, незави­ симо. Деля с нею житейские заботы и интересы, он обязан хранить для себя самого свое дарование во всей его прямоте, во всей его целости, во всей его непосредственности. И счастлив бывает поэт, гордо проносящий свое слово сквозь толпу положительных интересов, современных возбужде­ ний и побуждений! Ему никто не скажет, что он закопал талант свой в землю, променял вековечные законы мира поэзии на шаткие положи­ тельные законы житейской практичности.

Повести и рассказы И. С. Тургенева (1857).—Там же, стр. 314.

40—60-х годов, в котором аффектированной страстности эпигонского романтизма противопоставлялась гармонически уравновешенная созерцательность, рационали­ стически холодноватый «пластический» стиль.

Приветствуя ранние стихотворения Майкова за «поэзию простоты» и «пласти­ ческие, благоуханные, грациозные образы», Белинский в то же время осуждая поэта за узость взгляда и отрыв от современности, советуя обратиться ему к «миру нравственному», к социальной тематике.

Начиная с 50-х годов А. Майков сближается со славянофильством, разделяет теории панславизма и «официальной народности».

Первые два из публикуемых ниже стихотворений отчетливо выражают мысль поэта об искусстве, далеком от треволнений жизни и общественной борьбы. Обосно­ вывая свои идеи, Майков, как и другие сторонники «искусства для искусства», опи­ рался на Пушкина, отвлекаясь от социально-исторической конкретности его взгля­ дов. Но, как известно, Пушкин не был апологетом «чистого искусства», и его стихи о «поэте» и «толпе» были направлены против требований «светской черни» подчи­ нить поэзию служению ее вкусам и догмам. Во второй же половине XIX века идеи «чистого искусства» были направлены непосредственно против революционно-демо­ кратической идеологии.

В стихотворении Майкова «Октава» заметно влияние эстетики русского шеллингианства с его идеями рационалистической направленности искусства и проникнутости природы художественным началом, которое угадывается поэтом и во­ площается в его творчестве. Вместе с тем лирические пейзажи в стихотворениях

432

Майкова имели прогрессивное значение в развитии русской поэзии. Белинский отмечал в них «мягкую, нежную кисть молодого поэта».

* « »

«Не отставай от века» — лозунг лживый, Коран толпы. Нет: выше века будь! Зигзагами он свой свершает путь,

Ивкривь и вкось стремя свои разливы. Нет! мысль твоя пусть зреет и растет, Лишь в вечное корнями углубляясь,

Игоризонт свой ширит, возвышаясь Над уровнем мимобегущих вод!

Пусть их напор неровности в ней сгладит, Порой волна счастливый даст толчок,—

Азолота крупинку мчит поток —

Оно само в стихе твоем осядет.

(1889)

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ПУШКИНА

Его стихи читая — точно я Переживаю некий миг чудесный —

Как будто надо мной гармонии небесной Вдруг понеслась нежданная струя...

Нездешними мне кажутся их звуки: Как бы влиясь в его бессмертный стих, Земное все — восторги, страсти, муки — В небесное преобразилось в них!

(1887)

ОКТАВА

Гармонии стиха божественные тайны Не думай разгадать по книгам мудрецов:

У брега сонных вод, один бродя, случайно, Прислушайся душой к шептанью тростников, Дубравы говору; их звук необычайный Почувствуй и пойми... В созвучии стихов Невольно с уст твоих размерные октавы Польются, звучные, как музыка дубравы.

(1841)

433

СОМНЕНИЕ

Пусть говорят — поэзия мечта, Горячки сердца бред ничтожный, Что мир ее есть мир пустой и ложный, И бледный вымысл — красота; Пусть нет для мореходцев дальних Сирен опасных, нет дриад

В лесах густых, в ручьях кристальных Золотовласых нет наяд; Пусть Зевс из длани не низводит Разящей молнии поток, И на ночь Гелиос не сходит

К Фетиде в пурпурный чертог; Пусть так! но в полдень листьев шепот Так полон тайны, шум ручья Так сладкозвучен, моря ропот Глубокомыслен, солнце дня С такой любовию приемлет Пучина моря, лунный лик

Так сокровен, что сердце внемлет Во всем таинственный язык;

Иты невольно сим явленьям Даруешь жизни красоты,

Иэтим милым заблужденьям

Иверишь и не веришь ты!

(1839)

А. Н. Майков, Избранные произведения, Л., 1957, стр. 254, 255, 61, 83.

Ф. И. ТЮТЧЕВ 1803-1873

Мировоззрение выдающегося поэта-лирика Федора Ивановича Тютчева лишь от­ части соприкасается со взглядами сторонников «чистого искусства», хотя поэтиче­ ское творчество его имеет с ними немало общего. Он в значительной мере примыкал и к словянофилам, разделяя доктрину резкого противопоставления общественного развития Руси и западного мира, отрицая рассудочность и индивидуализм как по­ рождение западной цивилизации и воспевая стихийное нравственное братство людей как якобы исконное начало русской национальной жизни. Однако в творчестве Тют­ чева мы почти не найдем гражданской проблематики, и жизнь человека осознается в нем прежде всего в соотношении с жизнью природы. Это роднит Тютчева с поэ­ тами «чистого искусства», хотя концепция природы у него своеобразная, более близ­ кая к зарубежному романтизму шеллингианского толка. Считая, что природа наде-

434

лена будто бы реальной духовной сущностью, то есть понимая ее в духе романти­ ческого пантеизма, Тютчев противопоставлял эфемерность, неустойчивость и мимо­ летность человеческого существования вечной, таинственной, непознаваемой в своей сущности природе. Это противопоставление нередко принимало в его поэзии трагиче­ ский характер. Вместе с тем Тютчев воспел и романтическую красоту природы как выражение ее «духовной жизни».

В стихотворении «Поэзия» Тютчев выражает взгляд на «орфическое» назна­ чение искусства, призванного «лить примирительный елей» на «бушующее море» человеческих страстей. В этом сказались либерально-консервативные, примиритель­ ные тенденции его мировоззрения. В этом же стихотворении выражен типичный для сторонников «чистого искусства» романтический взгляд на поэзию как на «небесное» начало, просветляющее земное: так формировалось отношение к искус­ ству как к эстетическому убежищу от зол и треволнений жизни, развитое другими сторонниками «чистого искусства».

Однако в эпистолярном наследии Тютчева есть и высказывания, противореча­ щие этой теории. Поэт утверждает, что поэзии необходимо «иметь корни в земле», приветствует произведения, где «картина верна».

ПОЭЗИЯ

Среди громов, среди огней, Среди клокочущих страстей, В стихийном, пламенном раздоре Она с небес слетает к нам — Небесная к земным сынам,

С лазурной ясностью во взоре — И на бунтующее море Льет примирительный елей.

(1848?)

Ф. И. Т ю т ч е в , Стихотворения, М., «Художественная литература», 1935, стр. 160.

ИЗ ПИСЬМА И. С. ГАГАРИНУ от 3 мая 1836 года

Г·..] Чтобы поэзия процветала, ей нужно иметь корни в земле. Заме­ чательно, что вся Европа наводнена потоком лирики; это происходит главным образом от очень простой причины: от усовершенствованного механизма языков и стихосложения. Всякий человек в известном возрасте жизни является лирическим поэтом, стоит только развязать ему язык. [...]

Там же, стр. 294.

435

ИЗ ПИСЬМА И. С. ГАГАРИНУ от 7 июля 1836 года

[...] Теперь в России в каждом полугодии появляются произведения несравненно лучшие. Еще недавно я с истинным наслаждением прочитал три повести Павлова, особенно последнюю. Кроме художественного талан­ та, достигающего редкой зрелости, я особенно был поражен возмужалостью и зрелостью русской мысли. Она сразу направилась к самой сердцевине общества: мысль свободная схватилась прямо с роковыми общественными вопросами, и притом не утратила художественного беспристрастия. Кар­ тина верна, и в ней нет ни пошлости, ни карикатуры. Поэтическое чувство не исказилось напыщенностью выражений. Мне приятно воздать честь русскому духу; его стремлению быть чуждым риторики, которая является язвой или, вернее, первородным грехом французского ума. [...]

Там же, стр. 295.

А.К. ТОЛСТОЙ

1817-1875

Своим поэтическим, прозаическим и драматическим творчеством Алексей Кон­ стантинович Толстой во многом опровергал ту теорию «искусства для искусства/), сторонником которой он себя объявлял. Принадлежа к высшей дворянской знати, А. К. Толстой был врагом демократического движения. Но одновременно он отрицал и бюрократический режим самодержавия, осуждая его в своих сатирических произ­ ведениях и противопоставляя ему историческое прошлое России.

Эстетические взгляды А. К. Толстого во многом отражают романтические на­ строения его лирики. Будучи представителем «пушкинского» направления, противо­ стоящего «гоголевскому», А. К. Толстой чуждается в своей лирике гражданских мотивов и выражает впечатления от природы, чувство любви, философские размышления. На поэтическое творчество он смотрит как на озарение свыше,

ческих элементов в понимании поэтического вдохновения. В стихотворении «Тщет­ но, художник, ты мнишь...» (1856), близком по мысли некоторым стихам Тютчева и Майкова, выражено романтико-идеалистическое, идущее от Шеллинга представ­ ление о художественной одухотворенности объективного мира, всех его явлений, образный смысл которых прозревается художником, составляя основу его творче­ ства. Подобный же взгляд нашел отражение отчасти и в поэме «Иоанн Дамаскин» (1858), где искусство рассматривается как «тень таинственных красот, которых веч­ ное виденье в душе избранника живет».

436

Теория «чистого искусства» у А. К. Толстого приняла явно выраженный роман­ тический оттенок, связанный с его оппозиционностью самодержавно-бюрократиче* скому строю и одновременно враждебностью к демократическим кругам, что по­ рождало стремление замкнуться в созерцании природы, красоты, искусства и проти­ вопоставить современности патриархальное прошлое России.

ПОЭТ

Вжизни светской, в жизни душной Песнопевца не узнать!

Внем личиной равнодушной Скрыта божия печать.

Внем таится гордый гений,

Душу в нем скрывает прах, Дремлет буря вдохновений В отдыхающих струнах.

Жизни ток его спокоен, Как река среди равнин, Меж людей он добрый воин Или мирный гражданин.

Но порой мечтою странной Он томится одинок;

В час великий, в час нежданный Пробуждается пророк.

Свет чела его коснется, Дрожь по жилам пробежит, Сердце чутко встрепенется — И исчезнет прежний вид.

Ангел, богом вдохновенный, С ним беседовать слетел, Он умчался дерзновенно За вещественный предел...

Уже, вихрями несомый, Позабыл он здешний мир, В облаках под голос грома Он настроил свой псалтырь,

437

Мир далекий, мир незримый Зрит его орлиный взгляд, И от крыльев херувима Струны мощные звучат!

(1850)

А. К. Т о л с т о й , Полное собрание стихотворений, Л., «Советский писатель», 1937, стр. 77—78.

* * *

Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель! Вечно носились они над землею, незримые оку.

Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса; Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву,

Ласковый, царственный взор из-под мрака бровей громоносных? Нет, то не Гёте великого Фауста создал, который,

Вдревнегерманской одежде, но в правде глубокой вселенской,

Собразом сходен предвечным своим от слова до слова!

Или Бетховен, когда находил он свой марш похоронный, Брал из себя этот ряд раздирающих сердце аккордов, Плач неутешной души над погибшей великою мыслью, Рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса?

Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве, Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья.

Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков, Много чудесных в нем есть сочетаний и слова и света, Но передаст их лишь тот, кто умеет и видеть и слышать,

Кто, уловив лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово, Целое с ним вовлекает созданье в наш мир удивленный.

О, окружи себя мраком, поэт, окружися молчаньем, Будь одинок и слеп, как Гомер, и глух, как Бетховен, Слух же душевный сильней напрягай и душевное зренье, И как над пламенем грамоты тайной бесцветные строки

Вдруг выступают, так выступят вдруг пред тобою картины, Выйдут из мрака всё ярче цвета, осязательней формы, Стройные слов сочетания в ясном сплетутся значенье...

Ты ж в этот миг и внимай и гляди, притаивши дыханье, И, созидая потом, мимолетное помни виденье!

(1856)

Там же, стр. 121.

438

Α. Α. ФЕТ 1820-1892

Творчество Фета, составившее значительный вклад в развитие русской лири­ ческой поэзии, далеко выходит за рамки 40—60-х годов, хотя сложилось оно имен­ но в этот период.

Фет рисует как светлую и радостную сферу бытия мир природы, любовных переживаний, эстетических впечатлений, противостоящий невзгодам и прозе обы­ денной жизни. Его поэзия откровенно эмоциональна и направлена на фиксацию тонких и непосредственных душевных движений. Ему несвойственны философич­ ность и пессимизм поэзии Тютчева. Выдающееся значение имеет пейзажная лирика Фета. Изысканностью и разнообразием ритмики и строфики, музыкальностью сти~ ха, элементами алогичности и символики Фет во многом подготовил поэзию Блока.

Эстетика Фета развивает идеи теории «чистого искусства». Выражение граж­ данских интересов он рассматривает как покушение на свободу творчества, граж­ данскую поэзию считает псевдопоэзией. Художник, по Фету, призван выражать лишь прекрасное, отблеск которого лежит на явлениях природы и душевной жизни людей, и открывать на него глаза другим людям.

Только пчела узнает в цветке затаенную сладость, Только художник на всем чует прекрасного след.

Как и другие сторонники «чистого искусства», Фет пытался опираться на одно­ сторонне и искаженно трактованного Пушкина. В понимании поэтического вдохно­ вения он не был чужд элементов мистики.

Фет увлекался философией Шопенгауэра и сделал перевод его главного сочи­ нения «Мир как воля и представление» на русский язык. Однако в его поэзии и эс­ тетических воззрениях это увлечение не нашло существенного выражения.

ПСЕВДОПОЭТУ

Молчи, поникни головою, Как бы представ на страшный суд, Когда случайно пред тобою Любимца муз упомянут!

На рынок! Там кричит желудок, Там для стоокого слепца Ценней грошовый твой рассудок Безумной прихоти певца.

Там сбыт малеванному хламу, На этой затхлой площади,— Но к музам, к чистому их храму, Продажный раб, не подходи!

439

Влача по прихоти народа В грязи низкопоклонный стих, Ты слова гордого свобода Ни разу сердцем не постиг.

Не возносился богомольно Ты в ту свежеющую мглу,

Где беззаветно лишь привольно Свободной песне да орлу.

(1866)

Α. Α. Φ е т, Полное собрание стихотворений, Л., «Советский писатель», 1959, стр. 297.

МУЗА

Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких а молитв.

Пушкин

Ты хочешь проклинать, рыдая и стеня, Бичей подыскивать к закону.

Поэт, остановись! не призывай меня,— Зови из бездны Тизифону!

Пленительные сны лелея наяву, Своей божественною властью

Як наслаждению высокому зову

Ик человеческому счастью.

Когда, бесчинствами обиженный опять,

В груди заслышишь зов к рыданью,—

Яради мук твоих не стану изменять Свободы вечному призванью.

Страдать! — Страдают все — страдает темный зверь, Без упованья, без сознанья,—

Но перед ним туда навек закрыта дверь, Где радость теплится страданья.

Ожесточенному и черствому душой Пусть эта радость незнакома.

Зачем же лиру бьешь ребяческой рукой, Что не труба она погрома?

440