4 том русская эстетика 19 в

вытесняет поэзию, должны мы заключить, что стремление к жизни и к поэзии сошлись и что, следовательно, час для поэта жизни наступил.

И. В. К и р е е в с к и й , Полное собрание сочинений, т. I, стр. 91.

НЕЧТО О ХАРАКТЕРЕ ПОЭЗИИ ПУШКИНА (1828)

Утешительно в постепенном развитии поэта замечать беспрестанное усовершенствование; но еще утешительнее видеть сильное влияние, кото­ рое поэт имеет на своих соотечественников. Не многим, избранным судь­ бою, досталось в удел еще при жизни наслаждаться их любовью. Пушкин принадлежит к их числу, и это открывает нам еще одно важное качество в характере его поэзии: соответственность с своим временем.

Мало быть поэтом, чтобы быть народным: надобно еще быть воспитан­ ным, так сказать, в средоточии жизни своего народа, разделять надежды своего отечества, его стремление, его утраты,— словом, жить его жизнью и выражать его невольно, выражая себя. Пусть случай такое счастье; но не так же ли мало зависят от нас красота, ум, прозорливость, все те качест­ ва, которыми человек пленяет человека? И ужели качества сии существен­ нее достоинства: отражать в себе жизнь своего народа?

ОБОЗРЕНИЕ РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ ЗА 1829 г.

[...] Всякое подражание по системе должно быть холодно и бездушно. Только подражание из любви может быть поэтическим и даже творче­ ским. Но в последнем случае можем ли мы совершенно забыть самих себя? И не оттого ли мы и любим образец наш, что находим в нем черты, соответствующие требованиям нашего духа? Вот отчего новейшие всегда остаются новейшими во всех удачных подражаниях древним; скажу более: нет ни одного истинно изящного перевода древних классиков, где бы не легли следы такого состояния души, которого не знали наши праотцы по уму. Чувство религиозное, коим мы обязаны христианству; романтическая любовь — подарок арабов и варваров; уныние — дитя Севера и зависи­ мости; всякого рода фанатизм — необходимый плод борьбы вековых неуст­ ройств Европы с порывами к улучшению; наконец, перевес мысленности над чувствами и оттуда стремление к единству и сосредоточенью — вот новые струны, которые жизнь новейших народов натянула на сердце чело­ века. Напрасно думает он заглушить их стон, ударяя в лиру Греции; они невольно отзываются на его песню, и вместо простого звука является аккорд. [...]

Там же, стр. 30—31.

411

ОБОЗРЕНИЕ РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ ЗА 1831 г. (1832)

[...] Большая часть трагедий, особенно новейших, имеет предметом дело совершающееся или долженствующее совершиться. Трагедия Пушкина «Борис Годунов» развивает последствия дела уже совершенного, и пре­ ступление Бориса является не как действие, но как сила, как мысль, кото­ рая обнаруживается мало-помалу, то в шепоте царедворца, то в тихих вос­ поминаниях отшельника, то в одиноких мечтах Григория, то в силе и ус­ пехах Самозванца, то в ропоте придворном, то в волнениях народа, то, наконец, в громком ниспровержении неправедно царствовавшего дома. Это постепенное возрастание коренной мысли в событиях разнородных, но свя­ занных между собой одним источником, дает ей характер сильно траги­ ческий и таким образом позволяет ей заступить место господствующего лица, или страсти, или поступка.

Такое трагическое воплощение мысли более свойственно древним, чем новейшим. Однако мы могли бы найти его и в новейших трагедиях, напри­ мер в «Мессинской невесте», в «Фаусте», в «Манфреде»; но мы боимся сравнений: где дело идет о созидании новом, пример легче может сбить, чем навести на истинное воззрение. [...]

Там же, стр. 46.

О СТИХОТВОРЕНИЯХ г. ЯЗЫКОВА (1834)

[...] На некоторой степени совершенства искусство само себя уничто­ жает, обращаясь в мысль, превращаясь в душу.

Но эта душа изящных созданий — душа нежная, музыкальная, которая трепещет в звуках и дышет в красках,— неуловима для разума. Понять ее может только другая душа, ею проникнутая. Вот почему критика произве­ дений образцовых должна быть не столько судом, сколько простым свиде­ тельством; ибо зависит от личности и потому может быть произвольною, и основана на сочувствии, и потому должна быть пристрастною.

Что же делать критикам систематическим, которые хотят доказывать красоту и заставляют вас наслаждаться по правилам, указывая на то, что хорошо, и на то, что дурно? — Им в утешение остаются произведения обык­ новенные, для которых есть законы положительные, ясные, не подлежащие произвольному толкованию,— и надобно признаться, что это утешение огромное; ибо в литературе каждого народа встречаете вы немногих поэтовдвигателей, тогда как все другие только следуют данному ими направле­ нию, подлежа критике одним искусством исполнения, но не душою со­ здания.

Несколько светильников, окруженных тысячью разбитых зеркальных кусков, где тысячу раз повторяется одно и то же,— вот образ литературы

412

самых просвещенных народов. Сколько же приятных занятий для того, кто захочет исчислять все углы отражений света на этих зеркальных обломках.

Но если вообще то, что мы называем душой искусства, не может быть доказано посредством математических доводов, но должно быть прямо понято сердцем либо просто принято на веру,— то еще менее можно требовать доказательств строго математических там, где дело идет о поэте молодом, которого произведения хотя и носят на себе признаки поэзии ори­ гинальной, но далеко еще не представляют ее полного развития. [...]

Там же, стр. 82—83. ОБОЗРЕНИЕ РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ ЗА 1831 г.

[...] Художественное совершенство, как образованность, есть качество второстепенное и относительное; иногда оно, как маска на скелете, только прикрывает внутреннюю безжизненность; иногда, как лицо благорожденной души, оно служит ее зеркалом и выражением; но, во всяком случае, его достоинство не самобытное и зависит от внутренней, его одушевляющей поэзии. Потому, чтобы оценить, как должно, поэму Баратынского, поста­ раемся определить общий характер его поэзии, и посмотрим, как она выра­ зилась в его последнем произведении. [...]

Там же, стр. 49.

А. С. ХОМЯКОВ

1804-1860

Алексей Степанович Хомяков принадлежал к числу блестяще и всесторонне об­ разованных русских людей своего времени. Знания Хомякова охватывали и фило­ софию, и богословие, и историю: он оставил большое количество трудов, включаю­ щих и абстрактно-философские и посвященные конкретным вопросам хозяйства и техническим изобретениям. Несколько томов его исторических заметок пред­ ставляют и поныне значительный интерес (интересна его классификация религий, интересно философское истолкование «языка религий» и т. д.).

В области литературы и искусства А. С. Хомяков положил основание опреде­ ленному кругу славянофильских представлений. Именно Хомяков может считаться классиком славянофильского направления. Говоря о соотношении индивидуального и народного в художественном творчестве, Хомяков почти до предела доводит на­ ивное понимание коллективизма творчества, растворяя индивидуальное в нивели­ рованном целом. Хомяков же с категоричной определенностью пишет о бесплод­ ности духовной жизни на Западе — с резкостью, как никто до него. В то же время Хомяков высоко оценивал перспективы и возможности русского искусства, причем в этой высокой оценке он предвосхищает позднейшее превознесение русского ис­ кусства (в некоторой степени за счет недооценки западного), как оно имело место, например, у В. В. Стасова. Тем не менее Хомяков весьма проницательно и спра­ ведливо, при этом одним из первых, оценил оперу М. Глинки «Иван Сусанин»

413

русском и созданном из конца в конец духом жизни и истории русской». Эту статью Хомяков закончил следующими словами: «...это произведение останется бессмерт­ ным не только как первая русская опера, но и как вполне русское созданье. Новая эра не будет уже довольствоваться пастичьями и подражаниями старым формам, этим мертвым торжеством баварского искусства. Она создаст новые живые формы, полные духовного смысла, в живописи и зодчестве,— были бы только художники вполне русские и жили бы вполне русскою жизнию. Словесность и музыка дали уже великий пример в Гоголе и Глинке.— Нет человечески истинного без истинно народного!» 1

О ВОЗМОЖНОСТИ РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ш к о л ы (1847)

[...] Не ив ума одного возникает искусство. Оно не есть произведение оди­ нокой личности и ее эгоистической рассудочности. В нем сосредоточивается и выражается полнота человеческой жизни с ее просвещением, волею и верованием. Художник не творит собственною своею силою: духовная сила народа творит в художнике. Поэтому очевидно, что всякое художество должно быть и не может не быть народным. Оно есть цвет духа живого, восходящего до сознания, или, как я уже сказал,— образ самосознающейся жизни. У нас, при разрыве между жизнию и знанием — оно невозможно. Конечно, по-видимому, можно бы обойтись и без искусств: найдутся мно­ гие, которые или не дорожат ими, или не видят в них никакой необходи­ мости, хотя могут и умеют ими наслаждаться по-своему, как хорошим сто­ лом, устрицами и другими отрадами роскошного комфорта. Эта черта (довольно общая во Франции, всегда готовой возводить всякое ремесло до художества, потому что она всегда низводит художество до ремесла) не слишком редка и у нас. Спорить не об чем: всякой волен в своих вкусах и желаниях. Быть может, жаль бы было лишить всякой художественной будущности народ, который дал такие прекрасные задатки искусству в зву­ ке и слове и который даже в живописи и зодчестве давал великие обеща­ ния, понятные всякому истинному художнику, изучавшему наши старые иконы и строения; но тут еще беда невелика. Важно то, что народ, спо­ собный к художествам, не может лишиться иначе их развития, как утратив целость и здравие своей внутренней жизни. Он обречен на бессилие в науке, так же как и в искусстве; ибо наука, как я уже сказал, тесно свя­ зана с жизнию. [...]

А. С. Хомяков, Полное собрание сочинений, т. Ï, М., 1861, стр. 75-76.

1 А. С. Хомяков, Полное собрание сочинений, т. I, М., 1861, стр. 418.

414

ПО ПОВОДУ СТАТЬИ И. В. КИРЕЕВСКОГО:

Охарактере просвещения Европы

иего отношении к просвещению России

(1852)

f...] Многие унижают сознание, утверждая, что только то, что человек творит бессознательно, представляет всю искреннюю полноту его жизни, будучи плодом всей его внутренней сущности, а не делом часто обманы­ вающего, всегда холодящего, а иногда мертвящего рассуждения. Другие, признавая сознание необходимым условием всякого дела разумного и нрав­ ственного, полагают, что его не нужно искать по тому самому, что оно всегда присутствует при всяком действии человека, не опьяненного какоюнибудь страстью. Первым отсутствие сознания покажется скорее достоин­ ством, чем недостатком, вторым — чистою невозможностью. Думаю, что и те и другие будут неправы. Первые смешивают идею сознания с идеею предварительного и одностороннего рассуждения и не понимают сознания полного, присущего всякой мысли, которая облекает себя в дело,— созна­ ния, еще не отделяющегося, хотя и способного отделиться от дела. Это сознание, еще не уясненное, не определившееся для самого себя, не может отсутствовать ни при каком деле разумном: без него человек обращается просто в одну из живых сил природы, движимых невольными побужде­ ниями и не подчиненных никакому нравственному закону: он не человек. Он сам не мог бы понимать своего дела, если бы не сознавал его в самое время совершения; он находился бы, наконец, в том незавидном состоянии, в которое приводят людей иные болезни, пьянство или крайний испуг. Правда, часто называют бессознательными прекраснейшие явления мыс­ ленного мира, как, например, художественные творения, но в этом случае слово неясно выражает мысль. Художник действительно имеет полное сознание того, что хочет творить, и самое его творение есть только вопло­ щение сознанного. Если бы ваятель не знал и не видел перед своим внут­ ренним зрением того Аполлона или Зевса, которого он намерен выбить из мрамора, где бы остановился его резец? Он, очевидно, стал бы крошить камень, покуда оставался бы хоть один не искрошенный кусок. Предел работы определяется предшествующим сознанием. Художественная воля задумывает, художественное воображение созидает, художественная кри­ тика сопровождает и одобряет творение. Это, кажется, ясно. Итак, соб­ ственно бессознательным можно назвать только то разумное дело, в кото­ ром не отсутствует сознание, но в котором оно не отделилось и не получило самостоятельности: в этом ограниченном смысле, но только в нем, спра­ ведливо высокое уважение к бессознательным выражениям волящего разума или разумеющей воли; ибо отдельная самостоятельность сознания, законная после дела, не должна ему предшествовать: иначе она обессилит или убьет самое дело своей ограниченностью и склонностью к рассудочной односторонности. Она последнее и замыкающее звено в цепи духовных явлений и не должна становиться на такое место, которое ей не следует.

415

Это особенно явно в произведениях художественных, потому что они тре­ буют полного согласия и стройности душевных сил и не допускают извра­ щения в последовательности их проявления. [...]

Т а м же, стр. 248-249.

ПИСЬМО В ПЕТЕРБУРГ ПО ПОВОДУ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ (1845)

[...] Мы называем свою словесность и считаем ряды более или менее почетных имен, и эта словесность по мысли и слову доступна только тем, которые и по внутренней жизни и даже по наружности уже расторгли живую цепь преданий старины; зато и бледное слово и бледная мысль обли­ чают чужеземное происхождение привитого растения. Были, без сомнения, и в словесности нашей явления, которые кажутся исключениями; но эти явления суть только отдельные произведения или только части произведе­ ний, и никогда, до нашего времени, не было ни одного поэта (в стихах или прозе), который бы во всей целости своих творений выступил как человек вполне русский, как человек вполне свободный от примеси чужой. Конечно, тупа та критика, которая не слышит русской жизни в Державине, Язы­ кове и особенно в Крылове, а в Жуковском, в Пушкине и еще более, может быть, в Лермонтове не видит живых следов старорусского песенного слова и которая не замечает, что эти следы всегда живо и сильно потрясают русского читателя, согревая ему сердце чем-то родным и чего он сам не угадывает. Тупа та критика, которая не сознает во всей нашей словесности характера особенного и принадлежащего только нам. Но этот характер никогда не развивался вполне: он робко выглядывал из-под чужих форм, не сознавая себя, иногда и стыдясь самого себя. Нашему времени было предоставлено услышать наконец голос художника вполне свободного, вполне самостоятельного. Трудно сказать, чем он спасен,— силою ли своего внутреннего духа, особенностию ли прекрасной, истинно художнической области, в которой он родился и которая была менее северных областей захвачена нашей умственною жизнию прошедшего столетия? Во всяком случае, он принадлежит будущей эпохе, а не прошедшей. В нашу он является великим исключением, мало еще понятным для большой части читателей, получивших от образованности завидное право быть судьями.

Художество звука подвергалось той же участи, как художество слова. Оба они были богаты и самобытны у нас в своем народном развитии, богаче, чем у какого другого народа; оба обеднели с введением в Россию новых художественных стихий, которыми не овладела еще вполне русская жизнь: но и в музыке, как и в словесности, наступило духовное освобождение, и великий художник пробудил заснувшую силу нашего музыкального твор­ чества. Но мы еще боимся верить своему мелодическому богатству: при­ вычные к подражанию и к коленопреклонению перед чудными образцами западного художества, мы не смеем еще думать, что нам предстоит попри-

416

ще оригинального развития, что мы должны найти свое выражение для своего внутреннего чувства. Разумная потребность искусства самобытного для нас ясна и зовет нас на подвиг, а вековая покорность перед чуждыми образцами останавливает наши шаги и холодит нашу надежду. Так, еще недавно просвещенный знаток и горячий любитель музыки обещал нам новое русское искусство, составленное из итальянской мелодии, немецкой гармонии и французской драматичности, как будто бы не к этой цели (за исключением сомнительной французской драматичности) стремится вся­ кий художник во всяком западном народе, как будто бы не ее достиг Моцарт в своем Дон-Джиованни. Странная была бы наша оригинальность, оригинальность всеподражанья, оригинальность художественного эклек­ тизма. Такая музыкальная будущность могла бы порадовать какой-нибудь народ, никогда не создавший ни одной живой мелодии, например фран­ цузов. Но можно ли ее обещать нам, детям славянского племени, племени самого богатого из всех европейских племен разнообразною, самобытною и глубоко сердечною песнию? Разве те чувства, которыми жили мы исста­ ри, заглохли совсем? Разве звуки, которые так верно и художественно выражали эти чувства, могут когда-нибудь сделаться нам чужими? Разве когда-нибудь может перерваться та чудная, тайная цедь, которая связы­ вает русскую душу с русской песней? А какой-нибудь закон иноземной мелодии, то есть иноземной души (ибо мелодия есть также ее слово), может быть нам роднее нашей родной?

Художество звука и художество слова были нашим достояньем издрев­ ле; они изменились с измененьем жизни, но беспрестанно в них прорыва­ лись родное чувство и родная мысль. Художество формы явилось нам как новая стихия, как новый мир деятельности духовной, совершенно чуждой нашей старине. Если и была когда-нибудь в России школа живописи, и если высокие произведения, недавно отысканные на стенах наших старых церк­ вей в Киеве и Владимире, действительно принадлежали художникам рус­ ским, а не византийским, то по крайней мере цепь преданья была так совершенно разорвана в продолжение стольких веков, что она не могла представить никакого руководства для новой художественной школы. Поэтому живопись была нововведеньем вполне. Не без славы стали мы на новое поприще, не без гордого удовольствия можем мы сказать, что худож­ ники наши занимают едва ли не первое место между всеми художниками современной Европы, за исключением одной Германии (хотя и это исклю­ чение сомнительно); но добросовестная критика, отдавая справедливость прекрасным произведениям, созданным в России и отчасти русскими, может и должна спросить: принадлежат ли они вполне России? созданы ли они русским духом? Фламандец, вступая в свою национальную галерею, узнает в ней себя. Он чувствует, что не его рукою, но его душою, его внут­ ренней жизнью живут и дышат волшебные произведения Рубенса или Рембрандта. Эти грубые и тяжело-материальные формы — это его фла­ мандское воображенье; эта добродушная и веселая простота — это его фла­ мандский характер; эти солнечные лучи, эта чудная светотень, схвачея-

417

ные и увековеченные кистью,— это его фламандская радость и любовь. То же самое чувствует и немец перед своими Гольбейяами и Дюрерами, сухими, скудными, но полными задумчивости и глубокомыслия. То же самое чувствует итальянец перед своим Леонардом, перед Микеланджело, перед своим Рафаэлем, перед всеми этими царями живописи, перед всеми этими чудесами очерка и выражения, которых едва ли когда-нибудь достиг­ нет другой какой народ, которых без сомненья никто не превзойдет. Что же общего между русской душою и российскою живописью? Рожденная на краю России, на перепутий ее с Западом, выращенная чужою мыслию, чужими образцами, под чужим влиянием, носит ли она на себе хоть при­ знаки русской жизни? в ней узнает ли себя русская душа? Глядя на произ­ ведения российских живописцев, мы любуемся ими как достоянием всемир­ ным, мы называем их своими, а чувствуем получужими. Растения без воздуха и без земли, выведенные на стекле под соломенной настилкой, согретые солнцем тепличным. Говорят, что где-то в Европе живет наш ху­ дожник, человек, исполненный жара и любви, давно обдумывающий чуд­ ные произведения, произведения стиля нового и великого, и что он готовит нам новую школу. Правда ли это или нет — мы не знаем. Но покуда в на­ шей живописи мы видим только признак художественных способностей, залог прекрасного будущего, а русского художества видеть не можем.

И все это не укор нашим литераторам, нашим компонистам, нашим живописцам. Они заслуживают от нас дань признательности, многие даже удивления. Но мир художества, так же как и большая часть нашего про­ свещения и нашего быта, доказывает всю трудность, всю медленность усвоения чуждых начал и всю неизбежность временного (да, смело можно сказать, только временного) раздвоения. [...]

Там же, стр. 426—429.

СЕРГЕЙ ТИМОФЕЕВИЧ АКСАКОВ (1859)

[...] Снова перечувствовать прошедшее и другим рассказать перечув­ ствованное — вот его [С. Т. Аксакова] единственная задача: опять мысль о художестве остается вовсе в стороне. Правда, он уже знал, что таким путем достигается художественная цель, но это значение не управляет им: не к этой цели стремится он. Само воспоминание, оживающее в его душе, и люди, с которыми он этим воспоминанием делится: вот его цель, и искус­ ство дается ему свободно, как будто в награду за простоту стремлений. Оно приходит, как приходило к древним векам, не исканное и не сознанное. В этом-то и состоит неподражаемая искренность произведений первона­ чальной поэзии и поэзии народной, искренность, скоро забытая даже миром античным, снова отысканная средними веками и забытая новым. Мысль о художестве уничтожает прямоту отношений между художником и пред­ метом его, внося постороннее и отчасти рассудочное начало, разрушитель-

418

ное для внутренней их гармонии. Великая правда, сознанная Германией) о свободе художества, в Германии же породила великую ложь — учение о свободе художника. Напротив, художество потому только и свободно, что художник под неволею. Для него во всякое время только и может быть один предмет, и относится он к этому предмету всегда именно так, а не иначе. Беда, если вместо того, чтоб высказывать это свое искреннее отно­ шение, он вздумает себя спрашивать: «да хорошо ли, красиво ли то, что я именно такгляжу на свой предмет?» Тут уже холод, актерство, ложь. [...]

Там же, стр. 666—667.

ОТВЕТ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ, сказанный действительному] ч[лену] гр. Л. Н. Толстому,

на его вступительное слово, в заседании 4 февраля 1859 г.

Общество любителей российской словесности, включив вас, граф Лев Николаевич, в число своих действительных членов, с радостию привет­ ствует вас как деятеля чисто художественной литературы. Это чисто худо­ жественное направление защищаете вы в своей речи, ставя его высоко над всеми другими временными и случайными направлениями словесной дея­ тельности. Странно было бы, если бы общество вам не сочувствовало в этом; но позвольте мне сказать, что правота вашего мнения, вами столь искусно изложенного, далеко не устраняет прав временного и случайного в области слова. То, что всегда справедливо; то, что всегда прекрасно; то, что неиз­ менно, как самые коренные законы души,— то, без сомнения, занимает и должно занимать первое место в мыслях, побуждениях и, следовательно, в речи человека. Оно, и оно одно, передается поколением поколению, народом народу как дорогое наследие, всегда множимое и никогда не забываемое. Но, с другой стороны, есть, как я имел уже честь сказать, постоянное тре­ бование самообличения в природе человека и в природе общества, есть минуты, и минуты важные в истории, когда это самообличение получает особенные, неопровержимые права и выступает в общественном слове с большею определенности») и с большей резкостию. Случайное и времен­ ное в историческом ходе народной жизни получает значение всеобщего, всечеловеческого уже и потому, что все поколения, все народы могут понимать и понимают болезненные стоны и болезненную исповедь одного какого-нибудь поколения или народа. Права словесности, служительницы вечной красоты, не уничтожают прав словесности обличительной, всегда сопровождающей общественное несовершенство, а иногда являющейся целительницею общественных язв. Есть бесконечная красота в невозмути­ мой правде и гармонии души, но есть истинная, высокая красота и в покая­ нии, восстановляющем правду и стремящем человека или общество к нрав­ ственному совершенству.

Позвольте мне прибавить, что я не могу разделять мнения, как мне кажется, одностороннего, германской эстетики. Конечно, художества

вполне свободно: в самом себе оно находит оправдание и цель. Но свобода художества, отвлеченно понятого, нисколько не относится к внутренней жизни самого художника. Художник не теория, не область мысли и мыс­ ленной деятельности: он человек, всегда человек своего времени, обыкно­ венно лучший его представитель, весь проникнутый его духом и его опре­ делившимися или зарождающимися стремлениями. По самой впечатли­ тельности своей организации, без которой он не мог бы быть художником, он принимает в себя, и более других людей, все болезненные, так же как и радостные, ощущения общества, в котором он родился. Посвящая себя всегда истинному и прекрасному, он невольно словом, складом мысли и воображения отражает современное в его смеси правды, радующей душу чистую, и лжи, возмущающей ее гармоническое спокойствие. Так слива­ ются две области, два отдела литературы, о которых мы говорили; так писатель, служитель чистого художества, делается иногда обличителем, даже без сознания, без собственной воли и иногда против воли. Вас самих, граф, позволю я привести в пример. Вы идете верно и неуклонно по со­ знанному и определенному пути; но неужели вы вполне чужды тому на­ правлению, которое назвали обличительною словеоностию? Неужели хоть бы в картине чахоточного ямщика, умирающего на печке в толпе товари­ щей, по-видимому равнодушных к его страданиям, вы не обличили какойнибудь общественной болезни, какого-нибудь порока? Описывая эту смерть, неужели вы не страдали от этой мозолистой бесчувственности добрых, но не пробужденных душ человеческих? Да,— и вы были, и вы будете неволь­ но обличителем.

Идите с богом по тому прекрасному пути, который вы избрали! идите с тем же успехом, которым вы увенчались до сих пор, или еще с большим, ибо ваш дар не есть дар преходящий и скоро исчерпываемый; но верьте, что в словесности вечное и художественное постоянно принимает в себя временное и преходящее, превращая и облагораживая его, и что все разно­ образные отрасли человеческого слова беспрестанно сливаются в одно гармоническое целое.

Т ам же, стр. 678—680.

С.П. ШЕВЫРЕВ

1806-1864

Степан Петрович Шевырев — историк литературы, критик и поэт. Профессор русской словесности в Московском университете.

Во второй половине 20-х годов Шевырев разделял некоторые положения фи­ лософской эстетики. Он считал, что возможны две формы («направления») поэзии: историческая и субъективно-романтическая. В развитии Пушкина, по мнению Шевырева, романтический период сменился новым, отмеченным печатью оригиналь­

но