4 том русская эстетика 19 в

вас, пока он не заставит вас справиться о целости крыши вашего дома или не заставит вас подумать о более теплом одеяле.

Степной город г. Гончарова важен для вас не потому, что в вашем воображении возникает картина знойной пустыни с собаками, лежащими ленивыми кучами, и с людьми, истомленными жаром до того, что им труд­ но высморкаться; важен он вам потому, что возбуждает ассоциацию идей социального характера, рисует вам спячку мозга, покой могилы, отсутствие активности, дичь, невежество, отсталость. Вам хочется понять, почему эти люди так жалки, так глупы и бедны, почему для них счастье в том,

вчем каждый умственно развитой человек увидел бы свое несчастие? Но вот тут-то и возникает истинная задача таланта. Пусть он стоит за занавесом, и вы не замечаете его приемов. Но талант должен представить вам именно все те данные, которые должны возбудить в вас правильное прогрессивно-социальное мышление. Талант должен подобрать все факты, все обстоятельства, все особенности, чтобы сконцентрировать ваши мысли

визвестном, точно определенном направлении и привести вас к правиль­ ному логическому выводу. Все постороннее, мешающее быстроте и силе

вашего мышления в данном направлении, будет уже не задачей таланта, а признаком бесталанности. Для чего вам нужно знать, что собака, прежде чем легла, повернулась несколько раз вокруг себя или что куры прыгали в испуге на стену, если эти факты не помогают вашему мышлению в из­ вестном данном направлении и не усиливают вашего социального вывода? Пропустите их — проиграете или выиграете вы в своем знании? Если ум­ ственное безразличие несомненно, то к чему приводить факты, только мешающие вашему мышлению, только затемняющие его своею посторон­ нею примесью?

Талант есть только та сила, которая умеет концентрировать данные для известного положительного вывода, и непременно вывода высокой обще­ ственной полезности, вывода, очищающего понятия и имеющего руководя­ щее значение. Талант есть сила образного изображения в широко захваты­ вающих картинах, сильнее действующих на воображение, борьбы и умст­ венного торжества человека над мраком и невежеством. Борьба может быть

сприродой, борьба может быть социальная, но все ради этой борьбы, все ради торжества света над тьмою. В иной форме, в ином значении талант немыслим, ибб он иначе талантливая бесталанность, красивое пустословие, поэтическая безделка. Если обыкновенному человеку рассказать обыкно­ венным, простым языком о пытке и ее гнусности, рассказ может пропасть холостым зарядом; но вот талант, поэт, живописец изобразит вам пытку

стакими подробностями, физиологически верными и сконцентрирован­ ными, что у вас захватывает дух, точно вас самого жарят на огне или распинают на кресте, и вы проникаетесь негодованием против изуверства и глубоким сочувствием к страдающим,— вот в чем талант, вот в чем его задача. Если талант не имеет подобной прогрессивной, просвещающей тенденции —- он не талант, а неудавшаяся сила. [...].

Там же, стр. 38, 42—44.

391

НАРОДНЫЙ РЕАЛИЗМ В ЛИТЕРАТУРЕ

[...] Когда явился Пушкин и заговорил своей простой русской живой речью и о русских, образованная Россия увидела в нем свое восходящее солнце, а историки русской литературы назвали это время «пушкинским периодом». После «пушкинского» явился период «гоголевский», потом царствовал Тургенев,— и всех их сменило на наших глазах другое поко­ ление, другая умственная сила, перед которой умолкают и стоят в тени и Пушкин, и Лермонтов, и Гоголь, и Тургенев, и Гончаров, и Писемский. Старая крепостная и барская Россия уступает свою дорогу новой России.

Люди литературного труда — лучшая интеллигенция страны. Они все­ гда стоят во главе умственного движения, они — его светочи и руководи­ тели. Таким был и Пушкин, обратившийся первый к русской жизни и брав­ ший из нее материал для своего творчества. Это обращение к русской жизни и кладет на произведения Пушкина печать народности. Но народ­ ность того времени была народностью аристократическою. Татьяны, Оне­ гины, Печорины — все это сливки общества. Сливки жили своей жизнью. Для них были гимназии, университеты, академии, гвардия; они пользо­ вались жизнью, украшенною разными утонченными наслаждениями и большим досугом, позволявшим культивировать в себе разные идеальные стремления, мечты и порывы. Пушкин, обратившийся к русским сюжетам, показал всю пустоту этой жизни, может быть и сам недостаточно понимая ее ничтожность и дрянность. Поэтому-то Татьяна и Онегин, взятые Пуш­ киным из жизни, в то же время являются и героями, идеальными образ­ цами, действительностью, профильтрованною через поэтическое творчество, через тогдашнее передовое русское мировоззрение.

Онегин, переродившийся в Печорина,— еще образнее и идеальнее, но зато и патологичнее, потому что решительно не знает, куда пристроить ему свои силы и стремления. Вокруг — пусто, решительно пусто. Мысль и чувство стремятся к деятельности, но где и что делать? Тратятся силы на пустяки, и скучающий Печорин бежит, бежит, сам не зная — куда, только чтобы успокоить жажду деятельности, потребность мысли и чув­ ства.

Еще бесплоднее праздный идеализм в образе Рудина. Никаких дей­ ствительных жизненных интересов, никакого полезного дела. И эта безы­ сходная праздность, чуждая практических интересов, наказывает сама себя разъедающей рефлексией, исключительной, пожирающей мозговой дея­ тельностью, ничем не удовлетворяющейся, ни на чем не успокаивающейся,, не связанной ни с чем никакими прочными солидарными узами. Рудин тоже бежит...

Попытка Гоголя к реальному творчеству оказалась неудачной, потому что в той жизни, где он искал его, истинный, здоровый реализм был не­ возможен. Оттого-то гоголевские типы — отрицательные образы, и все гоголевское творчество несет в себе отрицательный характер, особенно резко обрисовавшийся у его последователей — писателей натуральной

392

школы. Гоголевский юмор скрашивает и согревает несколько действитель­ ность; но, например, под грубой рукой Писемского отрицательное отноше­ ние является чем-то подавляющим, глушащим, тяжелым до невыноси­ мости. У Гоголя вы видите русскую глупость, у Писемского — русскую мерзость.

Но где же положительное отношение к жизни? Где же живые и здоро­ вые ростки действительности? Их нет! Их не дал ни один русский белле­ трист того времени. Все их герои и типы — всегда отрицательные образы; это не такие идеалы, к которым люди должны стремиться, а, напротив, такие, к каким стремиться не следует. Переберите всех героев, начиная с Онегина,— захотели ли бы вы быть хотя одним из них? Нет! Ясно, что положительное творчество не удалось еще ни одному русскому белле­ тристу. А отчего? Оттого ли, что писатели не сумели найти идеала, или же не было для него материалов в самой жизни? Его не было в жизни. Вся жизнь общества была ненормальной, все общественные отношения были искусственной путаницей социальных и экономических отношений, в ко­ торых не могла зародиться здоровая, правильная деятельность ни в области мысли, создавшей Рудиных, ни в сфере дела, приводившей к Собакевичам, Чичиковым и Ноздревым. Таким образом, не удовлетворявший реализм с его Чичиковыми заставлял искать фор*мулы прогресса в идеализме, а идеализм, в свою очередь, приводил к Рудину. Где же искать спасения, чтобы не походить на белку в колесе? Но в момент этого раздумья застало Россию освобождение крестьян, которое привело снова к реализму, но на этот раз иному.

Новый русский реализм есть реакция прежнего привилегированного сословного идеализма; он есть один из видов той реакции, которая и в са­ мом идеализме выделила протестующих, недовольных и ищущих Печори­ ных, Рудиных. Но протест Рудиных был протест пассивный, безрезуль­ татный. Рудины сами по себе не значили ничего и не могли создать ничего, потому что сами в себе носили сзое собственное отрицание. Рудины — патологический продукт общественного организма, неспособного произ­ водить здоровых людей. Вот почему жизнь, вступившая на новый путь, отвернулась от Печориных, Рудиных, Лаврецких, как она отвернулась от Собакевичей, Ноздревых и Чичиковых. Разница между Собакевичами и Чичиковыми, с одной стороны, и Рудиными, с другой, в том, что пер­ вые изображают собой практическое довольство, подчиняющееся сущест­ вующему факту и эксплуатирующее его в свою пользу. Рудины же — критическое отношение к тому же факту, но отношение, по малочислен­ ности — а следовательно, и по бессилию — не переходящее в дело.

Но неужели русский интеллект сошел на нуль? Неужели ему нет жиз­ ненной формулы? На нуль интеллект не сошел, но он действительно не нашел еще себе формулы. Вот причина, почему все мыслящее, ищущее и жаждущее недовольно современной беллетристикой. Беллетристы не виноваты здесь ни в чем, и жаловаться на отсутствие талантов — неоснова­ тельно. В таланте Тургенева, Гончарова, Писемского никто не сомневается.

393

Отчего же эти талантливые люди не дают нового типа? Вы думаете — оттого, что они его не умеют подметить; но ведь подметил же Тургенев Базарова, подметил же Гончаров Марка Волохова. Новый положительный тип не подмечается только потому, что он еще не народился в самой жизни. Базаровский реализм кончился разбродом мысли и пришел к но­ вому исканию. Теперь русская мысль зреет, набирается новых фактов и проверяет себя ими; положительную формулу, в которой она выра­ жается, можно назвать проверкой. Наше время как бы повторяет сороко­ вые годы. С одной стороны, мы видим измененное и исправленное издание Рудина, с другой — Чичикова, переродившегося Горюнова. Современных беллетристов можно укорить только в одном — в бесплодной попытке выискать непременно положительный тип, тогда как перед нами стоит новый размышляющий Рудин.

Там же, стр. 101—103.

М.Л. МИХАЙЛОВ

1829-1865

Писатель и известный революционный деятель Михаил Ларионович Михаилов пользовался в начале 60-х годов большой популярностью как критик и публицист. На его эстетические воззрения решающее воздействие оказала эстетика Белинского, принципы реализма, выдвинутые критиком в 40-е годы. В статьях и рецензиях 1859—1861 годов М. Михайлов сформулировал свои взгляды на литературу и искус­ ство. Несмотря на расхождения с Чернышевским и Добролюбовым в понимании зна­ чения и целей искусства, Михайлов, защищая идейность и реализм, выступал, по су­ ществу, как их союзник в эстетических спорах 60-х годов.

Михайлов отстаивал самостоятельность искусства, независимость его от узко­ утилитарных временных задач. В то же время он резко полемизировал с защит· никами теории «искусства для искусства», подчеркивал познавательное значение ис­ кусства (сближая его в этом отношении с наукой), его влияние на жизнь общест­ ва, его связь с насущными вопросами современности.

Ставя перед искусством высокую цель воздействия на общество и воспитания его, Михайлов считал, что этой цели может служить только реалистическое искус­ ство, ибо оно актуально по своей природе. Основным критерием эстетического до­ стоинства художественного произведения служит «верное изображение действитель­

394

всего важнейший фактор морально-политического воспитания. Он считал поэзию обязанной активно вмешиваться в жизнь, служить задачам революционной борьбы и подчеркивал, что в антагонистическом обществе литература, как и искусство, «не может не быть разделена на враждебные партии, как и самое общество, не может не участвовать точно так же в борьбе» К «Влияние на читателя» — одна из главных целей, к которой должен стремиться поэт. Возможность и сила этого влияния опре­ деляются правдивостью чувств, выраженных в поэтическом произведении, непо­ средственностью, органичностью для поэта высказанных мыслей. Самую художест­ венность поэзии Михайлов ставил в зависимость от глубины и подлинности пере­ живания, гражданской нравственной чистоты его.

[ЗАЩИТА РЕАЛИСТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА]

Время, когда литературная критика ограничивалась важными рассуж­ дениями о слоге и грамматической правильности языка разбираемых про­ изведений, не обращая большого внимания на их внутренний смысл, давно миновало. Красота стиля, благозвучные фразы, стройное согласование слов и проч. и проч.— могли, разумеется, дорого цениться в такую пору, когда язык не был еще достаточно выработан для принятия в себя серьез­ ного содержания. Тогда, конечно, могло иметь значение большее или мень­ шее уменье покорять своей мысли этот еще грубый и неподатливый материал. Но это время даже для русской литературы — время давно про­ шедшее. Теперь никто не способен повторять с восторгом, как музыку какую-нибудь, фразы вроде: «Раздался звук вечевого колокола, и дрогнули сердца в Новегороде», или восхищаться звукоподражательною красотой стишков вроде: «От топота копыт пыль по полю летит». Мало того, никого не удивит в поэме звучность стиха и богатство рифмы, в комедии или ро­ мане — меткость языка действующих лиц. Заставить говорить в повести крестьянина крестьянским языком, мещанина — мещанским и т. д. не составляет уже ровно никакой заслуги в наше время. Ведь я не стану изо­ бражать лиц, которых никогда не видал и не слыхал. А если я их видел и слышал да у меня есть хоть малая доля художественного такта, то что же тут такого особенного, что я крестьянскую девушку не заставляю выра­ жаться языком «Бедной Лизы» и что какой-нибудь староста Ефим у меня просто-напросто староста Ефим, а не добродетельный Фрол Силин. Надеюсь, что никто не станет осыпать меня за это похвалами. Все это еще не достоинства при известной степени развития литературы. Предполо­ жим, что я до тонкости изучил, знаю всю обстановку изображаемых мною лиц, что они говорят у меня точь-в-точь так, как в действительности, что самый строгий судья отдаст мне в этом полную справедливость; но если

1 М. Л. Михайлов, Сочинения в 3-х томах, т. Ill, М., Гослитиздат, 1958, стр. 196.

395

я в этой обстановке, в этом языке видел только предмет для своей копи­ ровки и не вдумался в самую жизнь, проявившуюся и в том и в другом, всякий назовет мертвечиной мое изображение и скажет мне: «Уж лучше бы вы не так все подробно рассказывали, а дали мне всего две-три, да самые яркие подробности; лучше бы вы не так рабски верно передавали эти фразы и выражения, да я бы узнал из них что-нибудь побольше того, что в Усть-Сысольске, Царевококшайске или где там хотите говорят гоже вместо хорошо, надысъ вместо на днях и т. п.». Изображение русского быта «Казака Луганского» может быть вернее в мелких подробностях изобра­ жений того же быта Тургенева; но за всю кипу сочинений г. Даля нельзя отдать одного рассказа из «Записок охотника». Скажут: все зависит от таланта. Разумеется, талант великое дело; но и развитие в уровень с тре­ бованиями времени и понимание явлений жизни, а не мелочная их копи­ ровка — что-нибудь да значат. Или это пустяки?

К пластическим искусствам критика нашего времени может и должна быть еще строже, чем к литературе. Русской живописи, например, нечего трудиться над своею материальной стороной так, как трудилась русская литература над языком. В этом отношении все народы — земляки, и что сделано по этой части итальянцами, фламандцами, французами, того нам делать сызнова нечего. Нам надо продолжать пройденный европейским искусством путь, а не повторять его. Само собою разумеется, характер на­ шего искусства должен быть иной, как иная у нас национальность, иная история, иные географические условия. Космополитизм невозможен пока еще и в живописи. Зурбаран мог явиться только в монашеской Испании; Жерар Доу и Метсу не нашли бы в Италии пищи своему тихому вдохно­ вению. Каков будет характер русской живописи, судить еще нельзя; но что мы не ограничимся только повторением сделанного до нас, в этом нам порукой картина Иванова, за которою осталось первое место на выставке, как во всем, что до сих пор произвела русская живопись. [...]

Сколько ни старались мы хоть в чем-нибудь из всей массы выставлен­ ных картин найти органическую связь с общим ходом и развитием искус­ ства, связи этой мы нигде не видали. Казалось, они создались как-то особ­ няком, совершенно отдельно от всего, что было до них; ничто не приуро­ чивает их ни к нашему времени, ни к нашему обществу; это какие-то случайные явления, не вызванные никакою потребностью. Везде работа руки, нигде работы мысли. [...]

...На каждом шагу вас поражают видимые и часто очень успешные старания нарисовать атлас, сукно, бархат, мех так, чтобы купец, подойдя к картине, без ошибки мог сказать, что атлас, сукно или бархат, изобра­ женные на ней, стоят столько-то рублей аршйн и даже изготовлены на такой-то фабрике. Это качество, пожалуй, не было бы совершенно лишним, если б на него художники смотрели только как на средство к произведению большего эффекта целым картины; но в том-то и беда, что оно, по-види­ мому, служит часто целью, и при чрезвычайной живости костюма вы не находите никакой жизни в самых лицах. Страннее всего видеть это на порт­

ам

ретах, где, кажется, все внимание художника должно бы быть обращено на лицо оригинала. [...]

Портретов на выставке вообще очень много; но почти все они относятся гораздо больше к ремеслу, чем к искусству. Им место скорее на окнах порт­ ретного живописца, чем на художественной выставке. Исключениями кажутся нам только — женский портрет (г-жи Аладьиной), князя Черкас­ ского, не лишенный жизни и выражения, и в особенности портрет генерала Ермолова, написанный г. Дмитриевым-Мамоновым. Не говоря уже о том, что мы видим в последних полное отсутствие рутины, совершенное прене­ брежение всякими аксессуарами, смелость и силу рисовки, перед нами, кроме того,— живое, почти говорящее лицо, живое и говорящее именно потому, что художник не вырисовывал каждого волоска и каждой мор­ щинки с тщательностью мелкого ремесленника, отделывающего орнамен­ ты к вещи, назначения которой он совсем не понимает. Эта пунктуальность, эта мелочная верность — не то же ли самое и в живописи, как в литера­ туре? Напоминаем читателю то, что мы сказали в начале нашей статьи. Предаваясь такой тщательной копировке, художник мало-помалу пере­ стает быть художником. Деятельность его превращается в какое-то машин­ ное производство. Конечно, машинные кружева ровнее и глаже ручных, да лучше ли они от этого и дороже ли ценятся? [...]

Нужно ли также повторять, что старинное схоластическое определение «искусство есть украшенное воспроизведение природы» давно признано годным разве для китайцев. Где-то на вывеске французского парикмахера в Петербурге, не то на Невском, не то на Морской, крупно написано золо­ том по темному фону: «L'art embellit la nature» l. Вот куда пошла эта эсте­ тика, и никто не находит ее неуместной в девизе какого-нибудь мосье Жоржа или Эмиля. И между тем перед многими из выставленных картин пришлось нам вспомнить об этом куаферском лозунге. Савояры в лентах и шелку, крестьянские дети, чистотою и щеголеватостью похожие на тех кукол, которых водят гулять в шелковых рубашках и бархатных поддев­ ках по Летнему саду,— все это так и мечется в глаза своей яркой несооб­ разностью. И опять-таки не столько виноват недостаток наблюдательности или наглядного знакомства с жизнью, сколько недостаток серьезного худо­ жественного образования. Только оно (разумеется, при общем развитии) направит наблюдательность на достойные предметы и укажет в окружаю­ щей художника жизни яркое не одним атласом и бархатом...

До сих пор не редкость увидать изумленное лицо у художника, когда ему говорят, что в его картине нет мысли. Иной готов спросить, какая же может быть мысль, например, хоть в грязных уличных мальчиках Мурильо? Ясно, что он разумеет под мыслью в художественном произведении не жизненную правду его, а какой-то дидактизм, вообще несвойственный искусству. [..,]

«Искусство украшает природу» (франц.).

S97

Мы [...] не имеем притязания быть законодателями; но желали бы, что­ бы наши художники не пренебрегали строгим изучением истории своего искусства и не возвращались в своих произведениях из XIX века в XII; чтобы, кроме того, современное состояние просвещения не было для них делом посторонним; чтобы они были гражданами своей страны и своего времени, а не какими-то идеальными космополитами без роду и племени; чтобы предметом их искусства был человек, а не халаты, которые он носит; чтобы их вдохновляли история и движение современного общества, а не отживший сентиментализм, жизнь, а не сказочный мир; чтобы они оста­ вили битую колею рутины и вышли на простор, где шаги их будут тверже и кругозор шире; чтобы — одним словом — они были прежде всего совре­ менными людьми, если хотят быть современными художниками! [...]

в художественно верной картине факты действительности. Суд художника над общественными явлениями заключается в самом изображении их. С заданною себе целью изыскивать в обществе наиболее заметные в дан­ ную минуту недостатки и карать их искусство теряет свою живучесть, свое широкое влияние, не ограничиваемое кратким периодом времени. При желании действовать непосредственно и мгновенно на уродливые явления, встречаемые в известную эпоху в обществе, художнику следует оставить стеснительные в этом случае рамки романа, драмы, поэмы; пусть он пре­ вратится тогда в публициста и высказывает ясно и прямо, без всяких околичностей то, для чего в произведении фантазии ему поневоле придется насиловать факты, нарушать гармонию действия, придавать характерам лишние черты и проч. Сатиры вроде ювеналовских возможны в наше вре­ мя только в такой форме. Мы знаем публицистов с могучим художествен­ ным талантом; этот талант сохранит надолго их произведения, часто по существу своему приуроченные только к известному времени. Но вздумай они вместо чисто публицистской деятельности избрать этот промежуточ­ ный род, называемый обличительными повестями, значение их много бы убавилось. Разумеется, художник скажется всюду, не только в обличитель­ ной повести, но даже и в фельетоне, да того целого, стройного, ясного вос­ создания действительности, которое мы находим в романистах без так на­ зываемых «задач», в подобном произведении уж никак не будет. Правда, в наш век, когда каждый норовит встать под знамя какой-нибудь партии, такие цельные, непосредственные художнические натуры становятся

398

редки. Но тем драгоценнее они для нас и тем выше наслаждение, достав­ ляемое нам их произведениями.

К числу такого рода редких в наше время художников следует при­ соединить г. Писемского. Читая любое из его произведений, вы видите, что автор человек мыслящий, человек, глубоко понимающий смысл жизни и ее явлений; но нигде не проглянет его желание навязать вам свою мысль, свой взгляд на лица и события, которые проходят перед вашими глазами в его произведениях. В этом великое и важное сходство искусства и жизни. Как в том, так и в другом не моралисты нас учат, а ход и развитие со­ бытий. Как моралист, объясняя явления жизни, выводит из них законы нравственности, так дело критика уяснить смысл художественного произ­ ведения. Сам художник, взявшись за эту роль, непременно убавит жизнен­ ности в созданных им лицах; заставляя их действовать для проведения какой-нибудь заданной мысли, он, независимо от воли своей, придаст им или чересчур идеальный, или чересчур мрачный колорит, смотря по большему или меньшему сочувствию его к тем или другим лицам. Надо, чтобы мысль жила в художнике, была в нем плотью и кровью, и тогда из явлений жизни поразят его и будут им воспроизведены в художественном изображении именно те, которые совпадают с его взглядом на мир или противоречат ему. Яркость красок, определенность и жизненность типов находятся в прямой зависимости от сочувствия к правильному ходу жизни, от скорб­ ного чувства при нарушении ее гармонии, одушевляющих художника. Глубина его мысли, глубина его сердечного понимания скажутся в обра­ зах, которые обманут вас полнотою жизни, кипящей в них, так что вы готовы будете принять их за самое жизнь. Слово «обманут» в этом слу­ чае, впрочем, непригодно. Искусство, повторим, та же жизнь; мы не поста­ вим его выше жизни, как это делают некоторые крайние эстетики, но должны признать, что действие его на личное совершенствование чело­ века, как и действие науки, глубже и полнее, чем действие непо­ средственного соприкосновения с жизнью. Жизнь оставалась бы роковым хаотическим омутом, если б ею не правили святые, присущие душе чело­ века силы, проявлением которых служат наука и искусство. Представляя нам яркую картину наших темных и полудиких страстей, наших тупых и неразумных общественных антагонизмов, не дает ли искусство светлых упований сердцу, не раскрывает ли нам широкого горизонта на иную гармонию жизни, к которой, сбиваясь с пути, падая, ошибаясь, но всетаки подвигается человечество? Английский поэт Теннисон в одной пьесе своей, сравнивая бессознательную песню птицы с песнью человека, гово­ рит, что песня человека оттого так бодра, что он поет о том, чем будет мир, когда над ним пройдут годы... [...]

Дело критики [...] уяснять смысл художественных произведений. Это определение слишком обще и вследствие этого слишком неопределенно. Скажем яснее: жизнь, воспроизведенная художником в его создании, долж­ на стать предметом строгого суда критики. Само собою разумеется, прежде чем произнести суд, следует определить, в какой мере верно действитель-

399