4 том русская эстетика 19 в

всего нашего мышления и всей деятельности каждого честного человека все-таки состоит в том, чтобы разрешить навсегда неизбежный вопрос

оголодных и раздетых людях; вне этого вопроса нет решительно ничего,

очем бы стоило заботиться, размышлять и хлопотать; но вопрос этот и сам по себе так громаден и так сложен, что на его разрешение требуется вся наличная сила и зрелость человеческой мысли, все напряжение челове­ ческой энергии и любви и весь запас собранных человеческих знаний; излишку оказаться не может, а, напротив, оказывается до сих пор громад­ ный недочет, который поневоле будут пополнять рабочие силы следующих столетий.

Стало быть, мы вовсе не расположены откидывать годный материал из любви к процессу откидывания. Это был бы с нашей стороны нелепей­ ший ригоризм и формализм, если бы мы вздумали браковать гениальную мысль на том основании, что она проведена в поэме или в романе, а не

втеоретическом рассуждении. Если бы мы рассуждали таким образом, то нам пришлось бы поставить критические статьи г. Эдельсона выше романа «Отцы и дети». Но мы рассуждаем совершенно иначе. Мы твердо убеждены

втом, что каждому человеку, желающему сделаться полезным работником мысли, необходимо широкое и всестороннее образование, в котором Гейне,

Гёте, Шекспир должны занять свое место наряду с Либихом, Дарвином

иЛяйелем.— Ничто так сильно не расширяет весь горизонт наших понятий

оприроде и о человеческой жизни, как близкое знакомство с величайшими умами человечества, к какой бы отдельной области знания или творчества ни относилась деятельность этих первоклассных представителей нашей породы. Но, во-первых, знакомясь с этими титанами, надо непременно сохранять в отношении к ним полную самостоятельность своей собственной мысли, а иначе придется принимать за чистое золото даже то, что состав­ ляет грязное пятно в произведении титана. Во-вторых, и это главное, надо знакомиться только с настоящими титанами и преспокойно проходить, не кивая головою, мимо многих и премногих кумиров, выставляемых на поклонение толпы усердными историками различных литератур. [...]

Из всего, что я говорил с самого начала этой статьи, читатель видит

критики в отношении ко всей массе литературных памятников, оставлен­ ных нам отжившими поколениями, состоит именно в том, чтобы выбрать из этой массы то, что может содействовать нашему умственному развитию, и объяснить, каким образом мы должны распоряжаться с этим отборным материалом. Такая обширная задача не по силам одному человеку, но я, со своей стороны, постараюсь все-таки со временем подвинуть это дело вперед, представляя моим читателям ряд критических статей о тех писа­ телях, которых чтение я считаю необходимым для общего литературного образования каждого мыслящего человека.

В этой статье я, разумеется, могу только указать на эту задачу и огра­ ничиться неопределенным обещанием.— Но у реалистической критики есть

381

и другая задача, может быть еще более серьезная. Делая строгую оценку литературным трудам прошедшего, она должна еще внимательнее и строже следить за развитием литературы в настоящем. Здесь на ней лежит обязан­ ность быть несравненно более разборчивою и требовательною. Когда ми говорим, например, о Шекспире, мы просто берем у него то, что находим в наличности. Что есть — за то спасибо; чего нет — не взыщите; на нет

исуда нет. Наряжать над Шекспиром следствие по тому вопросу, был ли он прогрессистом или ретроградом,— смешно, нелепо и несправедливо по той простой причине, что люди XVI века еще не имели понятия о таком про­ грессе, который охватывает все отправления общественной жизни и все отрасли человеческого мышления. Но если бы в наше время появился поэт с громадным талантом и если бы он, подобно Шекспиру, посвятил лучшие силы своего таланта на создавание исторических драм, то реали­ стическая критика имела бы полное право отнестись очень сурово к тому обстоятельству, что колоссальный талант отвертывается от интересов жи­ вой действительности и уходит в область «беспечального созерцания», изобретенного «Отечественными записками» или «Петербургскими ведо­ мостями».

Ятвердо убежден в том, что настоящий поэт, родившийся в XIX веке

иполучивший здоровое человеческое образование, не может быть ни ретро­ градом, ни индифферентистом. Стало быть, если в произведениях дарови­ того человека будут проглядывать допотопные тенденции или холодное равнодушие к живым потребностям современности,— реалистическая кри­

тика обязана внимательно разобрать причины такого ненормального и вредного явления. При ближайшем рассмотрении дела непременно ока­ жется или полное невежество данного субъекта, или односторонность раз­ вития, или слабоумие, или молчалинство, или вообще что-нибудь способное испортить и сбить с пути самые лучшие задатки литературного дарования. Эти результаты ближайшего исследования реалистическая критика должна выставить напоказ в самых ярких красках, для того чтобы публика пере­ стала обольщаться таким оракулом, который говорит ей вредную гали­ матью или по крайней мере отвлекает ее внимание от полезного дела· В наше время можно быть реалистом и, следовательно, полезным работ­ ником, не будучи поэтом; но быть поэтом и в то же время не быть глубо^ ким и сознательным реалистом — это совершенно невозможно. Кто не реалист, тот не поэт, а просто даровитый неуч, или ловкий шарлатан, или мелкая, но самолюбивая козявка. От всей этой назойливой твари реали­ стическая критика должна тщательно оберегать умы и карманы читающей публики.

XXVIII

[...] Самым могущественным средством для правильного развития обще­ ственного мнения является, конечно, общественная жизнь. Когда обще­ ство заботится о собственных интересах, тогда оно быстро выучивается контролировать поступки и убеждения своих отдельных членов. Но так

382

как развитие общественной жизни зависит не от литературы, а от исто­ рических обстоятельств, то мне незачем и распространяться об этом щекот­ ливом предмете.

Вторым средством, гораздо менее могущественным, но все-таки не сов­ сем ничтожным, является влияние литературы. Задавать обществу психо­ логические задачи, показывать ему столкновения между различными стра­ стями, характерами и положениями, наводить его на размышления о при­ чинах этих столкновений и о средствах устранить подобные неприятности, заставлять его сочувствовать в книге тому лицу или поступку, против которого оно (общество) вооружилось бы в действительной жизни вслед­ ствие своих закоренелых предубеждений,— все это значит формировать общественное мнение, значит говорить обществу: вглядывайся, вдумывай­ ся в свою собственную жизнь, выметай из нее хоть понемногу тот мусор ложных понятий, на котором живые люди, твои же собственные члены, спотыкаются и ломают себе ноги!

В решении чисто психологических вопросов роман незаменим; напро­ тив того, в решении чисто социальных вопросов роман должен уступить первое место серьезному исследованию. Но так как чисто социальный интерес почти всегда сплетается с интересом чисто психологическим, то роман может принести очень много пользы даже для разъяснения социаль­ ного вопроса. Представьте себе, например, что вас поразили вседневные явления вопиющей человеческой бедности. Если вы со своей стороны хотите сделать вашим умственным трудом что-нибудь для облегчения этого зла, то вы, разумеется, должны изучить причины и видоизменения бедности, собрать как можно больше сырых фактов и достоверных стати­ стических цифр, привести все эти материалы в порядок и вывести ваши посильные практические заключения. Труд ваш окажется, таким образом, серьезным исследованием и деловым проектом. Его прочитают и обдумают те люди, которые имеют возможность и желание осуществлять в действи­ тельной жизни общеполезные идеи кабинетных мыслителей. [...] Но бед­ ность порождает разврат и преступление, а общество обрушивается всею тяжестью своего гнета и презрения на тех людей, которые споткнулись на трудном пути и которые могли бы снова подняться на ноги, если бы их не давило в грязь все, что их окружает, и все, что благодаря более благо­ приятным случайностям успело сохранить наружный вид чистоты и без­ укоризненности.

Если вас поразила эта чисто психологическая сторона бедности, то вы напишете роман, и созданные вами картины заставят многих из ваших читателей задуматься над тою кровавою несправедливостью или, проще, над тою поразительною тупостью, которую мы, люди добродетельные, об­ наруживаем ежедневно в наших отношениях к умственным и нравствен­ ным болезням голодного и раздетого человека. Романы Диккенса и Вик­ тора Гюго направляются вовсе не к тому, чтобы разжалобить толстых филистеров и выпросить у них копеечку на пропитание вдов и сирот; эти романы доказывают нам с разных сторон полную логическую несостоя-

383

тельность всех наших обиходных понятий о пороке и преступлении. Капля долбит камень non vi, sed saepe cadendo (не силою, но часто повторяю­ щимся падением), и романы незаметно произведут в нравах общества

ив убеждениях каждого отдельного лица такой радикальный переворог, какого не произвели бы без их содействия никакие философские трактаты

иникакие ученые исследования.— Поэтому каждый последовательный реалист видит в Диккенсе, Теккерее, Троллопе, Жорж Занде, Гюго — заме­ чательных поэтов и чрезвычайно полезных работников нашего века. Эти писатели составляют своими произведениями живую связь между передо­

выми мыслителями и полуобразованною толпою всякого пола, возраста

исостояния. Они — популяризаторы разумных идей по части психологии

ифизиологии общества, а в настоящую минуту добросовестные и дарови­ тые популяризаторы по крайней мере так же необходимы, как оригиналь­ ные мыслители и самостоятельные исследователи.

Мы вовсе не требуем от романистов, чтобы все они непременно описы­ вали страдания бедняков или показывали нам человека в преступнике. По нашему мнению, каждый романист, разрешающий какую-нибудь пси­ хологическую задачу, поставленную естественным течением действитель­ ной жизни, приносит обществу существенную пользу и по мере сил своих исполняет обязанность честного гражданина и развитого человека. Част­ ная жизнь и семейный быт наравне с экономическими и общественными условиями нашей жизни должны обращать на себя постоянное внимание мыслящих людей и даровитых писателей. Чтобы упрочить за собою глубо­ чайшее уважение реалистов, романист или позт должен только постоянно так или иначе служить живому делу действительной, современной жизни. Он не должен только превращать свою деятельность в бесцельную забаву праздной фантазии. [...]

М. А. АНТОНОВИЧ 1835-1918

Максим Алексеевич Антонович выступил как активный последователь и продол­ жатель Чернышевского и Добролюбова в русской эстетике и литературной крити­ ке, популяризируя наследие своих учителей. Но и эстетическая теория и приемы литературно-критической деятельности Антоновича существенно отличны от эсте­ тических и литературно-критических позиций Добролюбова и особенно Черны­ шевского.

Пытаясь в изменившихся после поражения освободительного движения в 60-х годах XIX века условиях общественной действительности, на новом этапе осво­ бодительного движения в стране, сохранить верность каждой букве наследия

384

«шестидесятников», Антонович не сумел подняться до понимания путей дальнейшего развития принципов революционной эстетики, оказавшись таким образом более эпигоном, нежели действительным продолжателем своих великих учителей. Косность эстетической позиции Антоновича, приемы его литературно-критической деятель­ ности, часто даже этически несостоятельные, скоро привели его к почти полной самоизоляции в русской литературе, содействуя возникавшему тогда заметному ослаблению влияния передовых сил русского общества на крупнейших писателей того времени (Тургенев, Достоевский, Л. Толстой, Чехов).

Антонович неоднократно (в разных статьях и по разным поводам) формули­ ровал свое эстетическое кредо. Им написана и специальная работа, посвященная изложению и интерпретации эстетической теории Чернышевского («Современная эстетическая теория»). Основной смысл и содержание искусства, согласно Антоно­ вичу, заключается прежде всего в иллюстрировании определенных идей; что же касается эстетической «стороны» художественного произведения, то она должна учитываться эстетикой лишь постольку, поскольку не противоречит основной за­ даче художественного произведения — быть рупором известной тенденции. Анто­ нович, таким образом, почти полностью отождествляет задачи и сущность искус­ ства с задачами и сущностью публицистики.

Отбрасывая мысль Чернышевского о «воспроизведении жизни» как «характе­

Понимая «художественность» как внешнюю оболочку произведения, а не как спе­ цифическую форму отражения действительности, Антонович тем самым отказыва­ ется от рассмотрения объективного содержания явления искусства. Так противо­ поставление идейности и художественности приводит Антоновича к противопо­ ставлению идейности и правдивости в искусстве, в конечном счете — к отходу от утверждения реалистичности произведения как главного критерия его идейно-худо­ жественной ценности. В практике своих литературно-критических выступлений Антонович отходит от принципов «реальной критики» Чернышевского и Добро­ любова.

Известный драматизм личной судьбы и творческой биографии Антоновича опре­ делялся тем, что субъективно он всегда оставался искренним приверженцем вуль­ гаризируемых им принципов эстетической теории Чернышевского, воспринимая неприязненное отношение к своим выступлениям как выражение повального рет­ роградства русской общественности тех лет. В течение своей долгой жизни Анто­ нович чем дальше — тем больше расходился с революционными силами русского общества в понимании задач искусства и места художника в общественной жизни,

СОВРЕМЕННАЯ ЭСТЕТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ

[...] Какая же эстетическая теория изложена в книге «Эстетические отношения искусства к действительности»? Эта теория, как выражаются о ней ее противники, уничтожает самостоятельность искусства, порабощает его утилитарности, требуя от него полезных практических результатов,

и в то же время утверждает, что натуральное яблоко лучше нарисованного. Такие определения теории, хотя они выходят и из враждебных уст, до­ вольно верны, а главное, наглядны и осязательны. [...] Искусству предъ­ являются подобные же требования, как науке и знанию. [...] Так же верно и [...] определение, что по этой теории яблоко натуральное лучше нарисо­ ванного, то есть вообще природа лучше искусства, изображающего эту природу, и действительность лучше искусства даже в эстетическом отно­ шении, не говоря уже о других отношениях, что жизнь лучше, чем мерт­ вый образ ее, произведенный фантазиею художника. [...] Для распростра­ нения здравых практических идей искусство, в особенности поэзия, имеет могучие средства, в некоторых отношениях даже более действительные, чем те, какими обладает наука, имеющая своей специальной задачей разъя­ снение всех вообще явлений; [...] в художественном произведении пропа­ гандируемая идея представляется в живых образах, в лицах; вместо сухих доказательств приводятся житейские случаи, наглядные примеры. [...] Идея, проводимая посредством художественного произведения, сильнее действует на человека и глубже запечатлевается в нем, чем та же идея, облеченная в отвлеченную форму ученого трактата. [...] Вообще всегда поэзия служила одним из главных орудий публицистики. [...].

Достоинство идеалов измеряется не тем, возможно ли или невозможно их осуществление в известную, данную минуту, а другими их качествами, то есть их естественностью, разумностью и справедливостью. Самый рацио­ нальнейший и справедливейший идеал может быть неосуществимой уто­ пией при данных условиях действительности, не представляющей в себе решительно нисколько или весьма мало материалов, необходимых для осуществления идеала; но такая его неосуществимость ничего не говорит против его внутреннего достоинства, а свидетельствует только о неудовле­ творительности и недостатках данной действительности, и в таком случае по изложенной теории не идеал должен смягчаться и делать уступки дан­ ной действительности, а, напротив, действительность должна изменяться и по возможности приближаться к идеалу. [...]

«Современник», 1865, № 3.

АСМОДЕЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

[...]Если смотреть на роман [ «Отцы и дети» И. С. Тургенева] с точки зрения его тенденций, то он и с этой стороны так же неудовлетворителен, как и в художественном отношении. О качестве тенденций нечего пока сказать, а главное, проводятся они очень неловко, так что цель автора не достигается. Стараясь набросить невыгодную тень на молодое поколение, автор слишком уж погорячился, перепустил, как говорится, и уже стал выдумывать такие небылицы, что верится им с большим трудом — и обви­ нение кажется пристрастным. Но все недостатки романа выкупаются

386

одним достоинством, которое, впрочем, не имеет художественного значе­ ния, на которое не рассчитывал автор и которое, значит, принадлежит бес­ сознательному творчеству.Поэзия, конечно, всегда хороша и заслуживает полного уважения; но недурна также и прозаическая правда, и она имеет право на уважение; мы должны радоваться художественному произведе­ нию, которое хотя и не дает нам поэзии, но зато содействует правде. В этом смысле последний роман г. Тургенева — вещь превосходная; он не дает нам поэтического наслаждения, даже действует на чувство неприятно;

последнее слово, которое в прежних его произведениях было смягчено и затушевано разными поэтическими прикрасами и эффектами, скры­ вавшими его истинное значение [...]

«Современник», 1862, №3.

МИСТИКО-АСКЕТИЧЕСКИЙ РОМАН

Достоевский принадлежит к числу тех наших, так сказать, дореформен­ ных художников, на которых не имела никакого влияния критика добролюбовской школы. Талант Достоевского развился, окреп и установился еще до Добролюбова, и к критике последнего Достоевский всегда относился отрицательно. Да по своему огромному самомнению он и неспособен был принимать к сведению замечания критики и пользоваться ее указаниями. Значит, критика шестидесятых годов нимало не повинна в тех фазах раз­ вития, через которые проходил талант Достоевского и характер его лите­ ратурного творчества.

С самого начала Достоевский был истым художником, представителем искусства для искусства. В первых его произведениях до шестидесятых годов не было заметной тенденциозности. Правда, Добролюбов в большин­ стве типов, изображенных в этих произведениях, нашел общую мысль, общую всем им черту и всех их отнес к категории «забитых людей», у ко­ торых пострадало человеческое достоинство. Но эта мысль принадлежит самому Добролюбову, а не Достоевскому, который вовсе не задавался этой мыслью и брал для изображения типы, руководствуясь не какими-нибудь соображениями и целями, а художественным инстинктом или тактом, и он, вероятно, сам удивился, когда ему сказали, что его типы в большинстве принадлежат к категории забитых людей в смысле Добролюбова,— Но чем дальше, тем произведения его становились все тенденциознее, и тенденция их направлялась в сторону «Русского вестника» до такой степени заметно и явственно, что другие журналы, печатая его произведения, конфузились, извинялись, делали оговорки. Наконец, последнее произведение его, кото­ рое мы имеем в виду рассмотреть [«Братья Карамазовы»], есть верх тенденциозности; его как-то странно и называть романом. Это трактат

в лицах; действующие лица не разговаривают, а произносят рассужде­ ния, и притом большею частью на одну и ту же, очевидно, излюбленную автором, тему теологическую, или, лучше, мистико-аскетического свой­ ства... Это даже не новая вариация на старую тему, а просто та же тема, которую всегда развивали и развивают все обскуранты и ретрограды, противящиеся всяким улучшениям во внешнем быте и общественном положении и состоянии людей. [...]•

«Новое обозрение», 1881, № 3.

Н. В. ШЕЛГУНОВ 1824-1891

Виднейший демократический публицист Николай Васильевич Шелгунов был активным литературным критиком и значительным представителем русской эсте­ тической мысли последней трети XIX века.

Видный ученый, профессор по лесному законодательству, Шелгунов в середине 50-х годов познакомился с идеями Герцена, стал близким другом поэта-революцио­ нера М. Л. Михайлова, а затем вошел в тесный контакт с подпольной организацией «Земли и воли». По обвинению во вредном образе мыслей и в сношении с госу­ дарственными преступниками Шелгунов провел почти пятнадцать лет сначала в Петропавловской крепости, а потом в ссылке.

Еще до ареста Шелгунов начал выступать с критическими и публицистически­ ми статьями в журнале «Русское слово». Впоследствии он возглавил критический отдел демократического журнала «Дело».

В своей эстетике Шелгунов был близок идеям Белинского, Чернышевского, Добролюбова. Во многих работах он пропагандировал взгляды своих учителей, отстаивал концепции революционной демократии.

Одним из центральных вопросов, волновавших Н. В. Шелгунова, был вопрос о носителе положительных идеалов, «новом человеке». Критик выступил против иде­ ализации героя 40-х годов — «лишнего человека», он отрицал за лишними людьми право считаться положительными героями.

Шелгунов активно поддерживал в своих работах молодых писателей-разночин­ цев, особенно Помяловского и Решетникова. Именно основываясь на их произведе­ ниях, критик выдвинул теорию народного реализма. Реализм, по мысли Шелгунова, есть «формула прогресса и прогрессивного мышления».

Шелгунов всегда называл себя учеником Чернышевского. На его взгляды ока­ зала огромное воздействие и деятельность Д. И. Писарева.

Во многих своих работах (например, «Русские идеалы, герои и типы», «Бесси­ лие мысли и сила жизни», «О добролюбовцах и писаревцах») Шелгунов сумел дать превосходный анализ русской прогрессивной реалистической литературы.

Но Шелгунов не всегда понимал значение широкого художественного обоб­ щения.

388

Натурализм Золя представлялся Шелгунову вершиной реализма. В то же время Шелгунов не смог объективно оценить творчество Гончарова, Тургенева, Остров­

О РУССКОЙ МЫСЛИ И ЛИТЕРАТУРЕ ЗА 40 ЛЕТ

[...] Таково уж свойство идей; они, точно бациллы, развиваются до бес­ конечности в благоприятной для них среде. Конечно, если умственная среда не подготовлена, то и идейные бациллы не будут множиться. Но несомненно то, что верная идея, хотя и медленно, будет расти, шириться и пролагать себе путь. Такой, например, идеей была брошенная в обще­ ство мысль, что «прекрасное есть жизнь», что искусство служит только жизни, что оно напоминает своим произведением о том, что интересно для нас, и знакомит с теми сторонами жизни, которых нам не было случая наблюдать или испытывать, что художественная форма не спасает про­ изведение искусства от сострадательной улыбки, если оно важностью своей идеи не в состоянии дать ответа на вопрос: да стоило ли трудиться над пустяками? — что бесполезное не имеет права на уважение, что человек сам себе цель, но что дела человека должны иметь цель в потребности человека, а не в самих себе. Мысли эти явились истинным откровением и проходят затем ниточкой через всю работу русской мысли во все ее последующее время.

Таков рост нашего общественного мышления. Если бы каждый русский человек понимал это, а каждый русский писатель растолковывал это непо­ нимающим, то никакого шатания мысли у нас бы не было. Но мы именно потеряли ниточку, и не читатель потерял, а писатель. Что же такой поте­ рявший дорогу писатель может дать читателю? Какие могут быть у него темы, какие могут быть у него мысли? [...]

Н. В. Шелгунов, Избранные литературно-критиче­ ские статьи, М., «ЗиФ», 1928, стр. 30.

ТАЛАНТЛИВАЯ БЕСТАЛАННОСТЬ

[...] Уже и во времена Белинского чувствовалось, что писателю кроме таланта нужно иметь еще нечто и что это нечто важнее самого таланта и составляет его силу. [...]

Что это такое за нечто и почему только в нем сила писателя, только в нем сила его таланта? Это нечто есть понимание жизни, понимание

389

общественных потребностей и социальных стремлений. Это нечто есть смысл руководящий; это нечто есть ум. Если у автора нет светлого, про­ грессивного ума — его не спасет никакой талант.

Что такое писатель, как не обществейный деятель; что такое писатель, как не интеллектуальная сила, как не путеводная звезда, за которой идут те, кто понимать и рассуждать безошибочно не в состоянии?

Чему же служит в этом случае талант, и для чего он нужен? [...] Никто не живет в пространстве. У всякого человека есть свое место

на земле, свои мысли, свой опыт, свое мировоззрение, свой круг деятель­ ности. У каждого человека есть, что он любит, и есть, что он ненавидит,

иэта ненависть и любовь скажутся в каждом его произведении, если он талант. Подборами сцен, характеров, обстоятельств талант выразит непре­ менно себя, выкажет свою душу, постарается передать вам свои симпатии

иантипатии, поставит вас на свою точку зрения, и это-то будет идеей его труда, его произведения. Поэтому чисто объективное поэтическое творче­ ство, в котором бы не высказался писатель как человек, как член обще­ ства, совершенно немыслимо; ибо каждый писатель, как бы он ни был силен как поэт и художник, прежде всего человек, существо, привязанное к земле, к людям, стремящееся к личному счастью. Дурак, как бы он ни был талантлив, обнаружит немедленно свою дурковатость социальной бесполезностью своего произведения, и эта бесполезность будет опять его идеей. Без идеи, без мысли никакое произведение невозможно. И эта со­ циальная мысль или нечто, как выражается Белинский, есть единственное мерило таланта, есть основная его сила. Не силой поэтического творчества определяется размер таланта, а силой воодушевляющей его мысли, силой

еесоциальной, прогрессивной полезности.

Неужели талант и искусство нужны только для того, чтобы рисовать необычайно живописно всякие житейские бесполезности? Поэт рисует вам необычайно верно завывание ветра в пустыне или ночной вой шака­ лов. Если при описании этих сцен у вас в уме не возникает никакой полез­ ной параллели, к чему служит такое описание? Станете ли вы читать книгу, не возбуждающую в вас никакого интереса? А что такое интерес, как не ваше ближайшее отношение к жизни? Во всем вы ищете себя, во всем вы ищете ответов на свои вопросы.

Описание природы имеет смысл настолько, насколько рисует ум или глупость коллективной жизни человека, силу и власть человека над этой природой. Почему весьма хитро измышленная статья г. Страхова «О жите­ лях луны» осталась незамеченной, несмотря на всю ловкость ее логиче­ ского построения? А только потому, что вам нет никакого дела до жителей луны, пока к ним не будет проведена железная дорога. Описание природы вам важно лишь в прогрессивно историческом смысле, то есть насколько человек в борьбе с природой торжествует или падает в бессилии. Природа важна для нас настолько, насколько человек зависит от нее. Безотноси­ тельной природы нет, и как бы ни были велики ураганы у жителей луны г. Страхова, вам нет до них никакого дела, пока лунный ураган не заденет

390