4 том русская эстетика 19 в

проникнется этим условием всецело, если он будет видеть в людях носителей ярлыков или представителей известных фирм, то результатом его работы будут не живые люди, а тени или по меньшей мере мертвые тела. [...]

Что реализм есть действительно господствующее направление в нашей литературе — это совершенно справедливо... Но дело в том, что мы иногда ошибочно понимаем тот смысл, который заключается в слове «реализм», и охотно соединяем с ним понятие о чем-то вроде грубого, механического списывания с натуры, подобно тому как многие с понятием о материа­ лизме соединяют понятие о всякого рода физической сытости.

Это, однако ж, не так. Мы замечаем, что произведения реальной шко­ лы нам нравятся, возбуждают в нас участие, трогают нас и потрясают,

иэто одно уже служит достаточным доказательством, что в них есть нечто большее, нежели простое умение копировать. И действительно, ум чело­ веческий с трудом удовлетворяется одною голою передачей внешних при­ знаков; он останавливается на этих признаках только случайно, и притом лишь на самое короткое время. Везде, даже в самой ничтожной подроб­ ности, он допытывается того интимного смысла, той внутренней жизни, которые одни только и могут дать факту действительное значение и силу. Очевидно, что если б реализм не отвечал этой потребности, то он ни под каким видом н.е мог бы войти в искусство как основной и преобладающий его элемент.

Ив самом деле, истинный реализм не только не потворствует исключи­ тельности и односторонности, но даже положительно враждебен им. Таким образом, имея в виду человека и дела его, он берет его со всеми его опре­ делениями, ибо все эти определения равно реальны, то есть равно законны

иравно необходимы для объяснения человеческой личности. Обращаться с ними грубо, выставлять напоказ только те из них, которые сами по себе выдаются наиболее резко, он не имеет права под опасением впасть в про­ тиворечие с самим собою, под опасением оказаться совершенно несостоя­ тельным перед тем делом, которое, собственно, и составляет его задачу. Точно таким же образом, приступая к воспроизведению какого-либо факта, реализм не имеет права ни обойти молчанием его прошлое, ни отказаться от исследования (быть может, и гадательного, но тем не менее вполне естест­ венного и необходимого) будущих судеб его, ибо это прошедшее и буду­ щее хотя и закрыты для невооруженного глаза, но тем не менее совер­ шенно настолько же реальны, как настоящее. Конечно, очерчивая таким образом значение реализма в искусстве, мы очень хорошо понимаем, что рисуем идеал очень трудно достижимый, но дело не в том, в какой степени легко или трудно достается та или другая задача искусства, а в том, чтобы отыскать мерило, которое дало бы нам возможность с большею или мень­ шею безошибочностью обращаться с произведениями человеческой мысли

иотдавать себе отчет в том впечатлении, которое они на нас производят.

371

СТИХОТВОРЕНИЯ Α. ΦΕΤΑ (1863)

[...] Это вообще участь всех сильных и энергических талантов—вести за собой длинный ряд подражателей и последователей, которые охотно овладевают пышною ризой богатого патрона, но, не будучи в состоянии совла­ дать с нею, расщипывают ее по кусочкам. Там, где патрон отзывается на многочисленные и разнообразные запросы жизни, клиенты его выбирают какой-нибудь один мотив, и притом по большей части самый слабенький* и, овладевши им, изувечивают его вконец. И несмотря на то, что в некото­ рых из этих второстепенных деятелей отнюдь нельзя отрицать присутствия таланта, бессилие и ограниченность этого последнего скажется непременно, и скажется очень скоро. В двух, трех пьесах он выльется весь, со всем своим внутренним содержанием, и затем вся его дальнейшая поэтическая деятельность будет не более как повторением задов, иногда даже очень неловким. [...]

Там же, стр. 552.

РОЛЛА. ПОЭМА А. МЮССЕ (1864)

[...] Мы думаем, что поэзия сама по себе представляет одну из законных отраслей умственной человеческой деятельности и что она ничуть не враждебна ни знанию, ни истине. В подтверждение этой мысли мы можем привести множество примеров, которые прямо доказывают, что чем выше и многообъемлющее поэтическая сила, тем реальнее и истиннее ее миро­ созерцание. [...]

Там же, стр. 392.

СОВРЕМЕННАЯ ИДИЛЛИЯ (1883)

Я надеюсь, что читатель отнесется ко мне снисходительно. Но ежели бы он напомнил мне об ответственности писателя перед читающей публикой, то я отвечу ему, что ответственность эта взаимная. По крайней мере я совершенно искренно убежден, что в большем или меньшем понижении литературного уровня читатель играет очень существенную роль.

Мысль о солидарности между литературой и читающей публикой не пользуется у нас кредитом. Как-то чересчур охотно предоставляют у нас писателю играть роль вьючного животного, обязанности нести бремя все­ возможных ответственностей. Но сдается, что недалеко время, когда для читателя само собой выяснится, что добрая половина этого бремени должна пасть и на него.

372

НЕМНОГО ЛЕТ НАЗАД (1863)

[...]Не в укор будь сказано критикам-эстетикам, современная русская критика, приступая к оценке произведений известного писателя, никак не может оставаться равнодушною к его личности или, лучше сказать, к тому живому нравственному образу, которого присутствие слышится в его про­ изведениях. Может быть, это отношение критики к автору и ненормальное; может быть, оно и в самую оценку литературных произведений вносит известную долю пристрастия; может быть, оно даже отвлекает критику от прямой ее задачи и уносит совсем в другую сторону... Все это очень и очень может быть. Но не надо забывать, что и вообще, и во всякое время критика современная не может быть критикою потомства, а тем менее это возможно в такое тревожное и горячее время, какое мы переживаем. Что там ни говорите, а сфера изящного точно так же следует своим истори­ ческим законам, как и всякая другая сфера человеческой деятельности; и она подлежит историческим колебаниям, и она фаталистически следует за интересами жизни и не над нею господствует, не ей предлагает готовое содержание, но сама у нее это содержание вымаливает. Недаром же самые рьяные служители так называемого искусства для искусства наперерыв друг перед другом стараются заявить, что и им не чужды общественные вопросы; недаром же в настоящее время ни один роман, ни одна повесть не смеют появиться в свет без какой-нибудь хоть крошечной, хоть невызревшей социальной тенденции; стало быть, иначе нельзя. Но если сам автор считает невозможным не приурочить себя к тому или другому обще­ ственному направлению, если сам автор громко вопиет: не смешивайте меня вот с такой-то и с такой-то личностью — я вот кто, вот мои убежде­ ния, вот мое нравственное или политическое «я», то тем менее возможно обойти это обстоятельство критике. Производительные силы литературы находятся в тревожном и напряженном состоянии — весьма естественно, что эта тревога, эта напряженность охватывает и критика. Автор стре­ мится показать свету все, что у него накопилось на дне взволнованной души, а также и все, чего там не накопилось,— критик не имеет ни малей­ шего права не сказать своего слова об этом накопленном и ненакопленном; он должен самому взволнованному автору разъяснить, почему одно накопилось, другое не накопилось. Тревожное время, тревожная литера­ тура, тревожная и критика. [...]

Д. И. ПИСАРЕВ

1840-1868

Литературно-критическая и публицистическая деятельность Дмитрия Иванови­ ча Писарева началась в 1858 г. в журнале «Рассвет». Наиболее важный и плодо-

373

творный ее период относится ко времени сотрудничества Писарева в видном орга­ не демократической журналистики 60-х годов — журнале «Русское слово» (1861— 1866). Написанная в начале 1862 года и напечатанная в подпольной типографии статья «Русское правительство под покровительством Шедо-Ферроти», содержавшая прямой революционный призыв к уничтожению царского самодержавия, повлекла за собой в июле 1862 года арест Писарева и заключение в Петропавловской кре­

го, Льва Толстого, Достоевского, Щедрина, Чернышевского, Генриха Гейне и других писателей) перу Писарева принадлежит ряд статей по вопросам философии, исто­ рии, естествознания, политической экономии.

В истории русской эстетики XIX века Писарев занимает своеобразное место. Причисляя себя к последователям школы Белинского и действительно продолжая борьбу своих предшественников за идейность и реализм в литературе, Писарев вместе с тем в решении ряда важных эстетических проблем отступает от завоева­ ний революционно-демократической эстетики предшествующего периода и сам при­ знается, что во многом расходится с Белинским и Добролюбовым.

Своеобразие эстетической позиции Писарева проявилось во взглядах на пре­ красное. Писарев считал прекрасное субъективной категорией: представления о прекрасном целиком определяются, по его мнению, личными взглядами и вку­ сами. Отсюда он делал вывод, что эстетика как наука о прекрасном невозможна, ибо нельзя привести разнообразные личные вкусы к обязательному единству. Он пытался при этом доказать, что проповедуемые им взгляды на прекрасное и на эстетику содержались уже в диссертации Чернышевского, хотя и не были выска­

у Чернышевского: хотя автору «Эстетических отношений» и не удалось в его опре­ делении прекрасного выяснить органическое единство объективного и субъектив­ ного моментов, однако основной тенденцией его при определении прекрасного и дру­ гих эстетических категорий было как раз стремление установить такое единствоПорой Писарев употреблял понятие «эстетика» и «эстетический» в более широ­ ком смысле: он обозначал ими отношение к действительности, основанное не на размышлении и рациональном критическом анализе, а на бессознательных влече­ ниях, инстинкте, привычке. Понимаемая таким образом «эстетика» рассматривалась им как противоположность «реализма», то есть мировоззрения, в основе которого

лежат «сознательность, анализ, критика» (см., например, статью «Реалисты»).

На первый план в понимании искусства и его задач в современную эпоху Пи­ сарев выдвигал принцип общественной пользы; мерилом этой «пользы» было для него участие в разрешении основного вопроса современности — вопроса «о голодных и раздетых людях». Вопрос об уничтожении нищеты и улучшении благосостояния трудящихся масс столь важен, что на нем следует сосредоточить все внимание общества; необходима поэтому «экономия умственных сил», то есть нужно отбро­ сить все то, что так или иначе не способствует его решению. Писарев считал, что

374

литература может сыграть значительную роль в решении этого важнейшего вопроса: правдиво отображая жизнь общества, литература привлекает внимание к острым общественным проблемам, будит человеческую мысль, возбуждает желание активно участвовать в усовершенствовании общественных отношений. За другими же видами искусства Писарев не признавал возможности плодотворного участия в решении коренных проблем современности.

Придавая решающее значение в историческом прогрессе науке, Писарев упро­ щенно трактовал соотношение между искусством и наукой: роль писателей своди­ лась им, в сущности, к популяризации передовых идей общественной и естествен­ нонаучной мысли. Отошел Писарев и от историзма в эстетике-и литературной критике.

При несомненной односторонности, прямолинейности, упрощенном толковании многих эстетических проблем, при всех серьезных ошибках, допущенных Писаре­ вым в оценке ряда явлений русской литературы (такой ошибкой была, в частности, нигилистическая оценка творчества Пушкина), в эстетике Писарева отразились его талант, смелость и оригинальность его мысли, ее революционный характер.

РЕАЛИСТЫ

(1864) XXIV

Последовательный реализм безусловно презирает все, что не приносит существенной пользы; но слово «польза» мы принимаем совсем не в том узком смысле, в каком его навязывают нам наши литературные антаго­ нисты. Мы вовсе не говорим поэту: «шей сапоги», или историку: «пеки кулебяки», но мы требуем непременно, чтобы поэт как поэт и историк как историк приносили каждый в своей специальности действительную пользу. Мы хотим, чтобы создания поэта ясно и ярко рисовали перед нами те стороны человеческой жизни, которые нам необходимо знать для того, чтобы основательно размышлять и действовать. Мы хотим, чтобы исследо­ вание историка раскрывало нам настоящие причины процветания и упадка отживших цивилизаций. Мы читаем книги единственно для того, чтобы посредством чтения расширить пределы нашего личного опыта. Если книга в этом отношении не дает нам ровно ничего, ни одного нового факта, ни одного оригинального взгляда, ни одной самостоятельной идеи, если она ничем не шевелит и не оживляет нашей мысли, то мы называем такую книгу пустою и дрянною книгою, не обращая внимания на то, писана ли она прозою или стихами; и автору такой книги мы всегда с искренним доброжелательством готовы посоветовать, чтобы он принялся шить сапоги или печь кулебяки.

Постараемся же теперь обсудить вопрос: каким образом поэт, не пере­ ставая быть поэтом, может принести обществу и человечеству действитель­ ную и несомненную пользу? Само собою разумеется, что название «поэт» прилагается здесь не к одним стихотворцам, а вообще ко всем художникам,

375

создающим образы посредством слова. Прежде всего скажу откровенно: я решительно не признаю так называемого бессознательного и бесцельного творчества. Я подозреваю, что это просто миф, созданный эстетическою критикою для пущей таинственности. В древности, когда поэт был певцом

иимпровизатором, тогда, пожалуй, еще можно было допустить, что его осеняло вдохновение и что он сам не отдавал себе ясного отчета в том, как

изачем слагалась его песня. Но теперь, когда поэт носит не хламиду и лав­ ровый венок, а сюртук и круглую шляпу, теперь, когда он не поет, а пишет

ипечатает, теперь, говорю я, уже поздно видеть в поэте близкого родствен­ ника исступленной дельфийской пифии. Поэт прежде всего такой же член

гражданского общества, как и каждый из нас. [...] Когда общество доходит до известной высоты развития, тогда оно начинает требовать от своих членов, чтобы у них были определенные и сознательные убеждения и чтобы они держались за свои убеждения. Кроме обыкновенной честности является тогда еще высшая честность, честность политическая. Воспитавши в самом себе великое чувство политической честности, общество начинает вменять его в обязанность каждому из своих членов, и тем более таким людям, которые, опираясь на свои умственные дарования, приовоивают себе право действовать словом или пером на развитие общественных убеждений. [...]

Но одной голой честности и великого самородного таланта еще недоста­ точно, чтобы быть мировым поэтом. Самородки, подобные Бернсу или Кольцову, остаются навсегда блестящими, но бесплодными явлениями. Истинный, «полезный» поэт должен знать и понимать все, что в данную минуту интересует самых лучших, самых умных и самых просвещенных представителей его века и его народа. Понимая вполне глубокий смысл каждой пульсации общественной жизни, поэт, как человек страстный

ивпечатлительный, непременно должен всеми силами своего существа любить то, что кажется ему добрым, истинным и прекрасным, и ненавидеть святою и великою ненавистью ту огромную массу мелких и дрянных глу­ постей, которая мешает идеям истины, добра и красоты облечься в плоть

икровь и превратиться в живую действительность. Эта любовь, нераз­ рывно связанная с этою ненавистью, составляет и непременно должна со­ ставлять для истинного поэта душу его души, единственный и священней­ ший смысл всего его существования и всей его деятельности. «Я пишу не

чернилами, как другие, — говорит Берне, -г- я пишу кровью моего сердца и соком моих нервов». Так, и только так, должен писать каждый писатель. Кто пишет иначе, тому следует шить сапоги и печь кулебяки.

Поэт, самый страстный и впечатлительный из всех писателей, конечно, не может составлять исключение из этого правила. А чтобы действительно писать кровью сердца и соком нервов, необходимо беспредельно и глубоко сознательно любить и ненавидеть. А чтобы любить и ненавидеть и чтобы эта любовь и эта ненависть были чисты от всяких примесей личной ко­ рысти и мелкого тщеславия, необходимо много передумать и многое уз­ нать. А когда все это сделано, когда поэт охватил своим сильным умом весь великий смысл человеческой жизни, человеческой борьбы и человеческого

376

горя, когда он вдумался в причины, когда он уловил крепкую связь меж­ ду отдельными явлениями, когда он понял, что надо и что можно сде­ лать, в каком направлении и какими пружинами следует действовать на умы читающих людей, тогда бессознательное и бесцельное творчество делается для него безусловно невозможным. Общая цель его жизни

и деятельности не дает ему ни минуты покоя; эта цель манит и тянет его

ксебе; он счастлив, когда видит ее перед собою яснее и как будто ближе; он приходит в восхищение, когда видит, что другие люди понимают его пожирающую страсть и сами с трепетом томительной надежды смотрят вдаль, на ту же великую цель; он страдает и злится, корда цель исчезает

втумане человеческих глупостей и когда окружающие его люди бродят

и зачем лепечут его розовые губы! Вы хотите, чтобы он бесцельно тешился пестрыми картинками своей фантазии именно в те великие и священные минуты, когда его могучий ум, развертываясь в процессе творчества, льет в умы простых и темных людей целые потоки света и теплоты! Никогда этого не бывает и быть не может. Человек, прикоснувшийся рукою к древу познания добра и зла, никогда не сумеет и, что всего важнее, никогда не захочет возвратиться в растительное состояние первобытной невинности. Кто понял и прочувствовал до самой глубины взволнованной души разли­ чие между истиною и заблуждением, тот волею и неволею в каждое из своих созданий будет вкладывать идеи, чувства и стремления вечной борьбы за правду.

Итак, по моему мнению, истинный поэт, принимаясь за перо, отдает себе строгий и ясный отчет в том, к какой общей цели будет направлено его новое создание, какое впечатление оно должно будет произвести на умы читателей, какую святую истину оно докажет им своими яркими кар­ тинами, какое вредное заблуждение оно подроет под самый корень. Поэт — или великий боец мысли, бесстрашный и безукоризненный «рыцарь духа», как говорит Генрих Гейне, или же ничтожный паразит, потешающий других ничтожных паразитов мелкими фокусами бесплодного фиглярства. Середины нет. Поэт — или титан, потрясающий горы векового зла, или же козявка, копающаяся в цветочной пыли. И это не фраза. Это строгая пси­ хологическая истина. Действительно, каждый эстетик, конечно, согласится со мною, что искренность есть необходимейшее качество поэта. Драма, роман, поэма, лирическое стихотворение, в которых хоть сколько-нибудь проглядывают натянутые и обязательные отношения автора к его пред­ мету,— ни под каким видом не могут быть названы поэтическими произве­ дениями. Это риторические упражнения на заданные темы, а ритор и поэт, разумеется, не имеют между собою ничего общего. [...]

Искренность необходима; но поэт может быть искренним или в полном величии разумного миросозерцания, или в полной ограниченности мыслей, знаний, чувств и стремлений. В первом случае он — Шекспир, Дант, Бай-

377

рон, Гёте, Гейне. Во втором случае он — г. Фет.— В первом случае он носит в себе думы и печали всего современного мира. Во втором — он поет тоненькою фистулою о душистых локонах и еще более трогательным голо­ сом жалуется печатно на работника Семена. Вы не думайте, господа, что свистящая журналистика ухватилась так крепко за работника Семена по ребяческому пристрастию к бесплодному зубоскальству. Работник Се­ мен — лицо замечательное. Он непременно войдет в историю русской литературы, потому что ему назначено было провидением показать нам обратную сторону медали в самом яром представителе томной лирики. Благодаря работнику Семену мы увидели в нежном поэте, порхающем с цветка на цветок, расчетливого хозяина, солидного bourgeois и мелкого человека. Тогда мы задумались над этим фактом и быстро убедились в том, что тут нет ничего случайного. Такова должна быть непременно изнанка каждого поэта, воспевающего «шепот, робкое дыханье, трели соловья». [...]

XXV

В числе титанов я назвал Гёте и Гейне. [...] Пример Гете доказывает как нельзя очевиднее, что всякая умственная

деятельность велика и плодотворна только до тех пор, пока она остается неразлучною с искренностью и твердостью глубокого убеждения. Гёте велик именно только в той сфере, в которой он действовал с полным и есте­ ственным воодушевлением, не стесняясь никакими житейскими расчетами,

иэтот Гете, великий Гёте, совершенно подходит под мое определение поэта

ис полною справедливостью может быть назван «полезным» поэтом, хотя, конечно, не в том смысле, в каком могут быть названы полезными поэтами Барбье, Беранже, Леопарди, Джусти, Шелли, Томас Гуд и другие двига­ тели общественного сознания. Эти люди были поэтами текущей минуты; они будили в людях ощущение и сознание настоятельных потребностей современной гражданской жизни; они любили живых людей и возились постоянно с их действительными глупостями и страданиями. А Гёте никого не любил, кроме самого себя и своих собственных идей; он нисколько не заботился об интересах человеческих обществ, и, несмотря на то, он всетаки принес и еще долго будет приносить своими произведениями много пользы тем самым человеческим обществам, к которым он был совершенно равнодушен. Только пустые и мелкие люди могут оставаться бесполезными, а великие умственные силы непременно приносят пользу, даже своими ошибками. Гёте никогда не был и не будет любимым поэтом читающих масс; вследствие этого он никогда не будет действовать прямо и непосред­ ственно на умственную жизнь массы, потому что на эту жизнь действует только тот, кто любит массу. Но эти наставники и руководители масс, люди различные между собою по своим дарованиям, но тесно свя­ занные друг с другом единством святой любви и честных стремлений,

эти люди, питающие других своими идеями, часто нуждаются сами в умственном подкреплении и обновлении. Эти люди — мыслящие и про­ свещенные работники, но совсем не мировые гении. Они по своему уму

378

и развитию способны понимать Гёте, но у них, разумеется, недостало бы сил произвести то, что он произвел. Для них-то его сочинения составляют огромную гальваническую батарею, которая постоянно снабжает их утом­ ляющиеся мозги новыми электрическими силами. Они читают Гёте и глу­ боко задумываются над его страницами, и ум их растет и крепнет в этой живительной работе. А приобретенный таким образом запас свежей энер­ гии и новых умственных сил отправляется все-таки вниз по течению, в то живое море, которое называется массою и в которое тем или другим путем рано или поздно вливаются, подобно скромным ручьям, или бурным по­ токам, или величественным рекам, все наши мысли, все наши труды и стремления. И холодный тайный советник и кавалер фон Гёте действует таким образом, и сильно действует, на пользу бедных и простых ближних посредством тех идей и ощущений, которые он возбуждает своими про­ изведениями в тесном кругу своих избранных и высокоразвитых читате­ лей. [...]

XXVI

А теперь потолкуем о Гейне. Мне кажется, этого писателя каждый истинный сын XIX века должен любить совсем особенною, нежною, исклю­ чительною, почти болезненною любовью. Мне кажется, все умственное развитие человека можно сразу измерить и обсудить, смотря по тому, как

инасколько он понимает поэтическую деятельность Генриха Гейне. Этот писатель — самый новейший из мировых поэтов; он всех ближе к нам по времени и по всему складу своих чувств и понятий. Он целиком принадле­ жит нашему веку; он воплотил в себе даже все его слабости и смешные стороны; даже расстроенные и разбитые нервы Гейне указывают ясно на его кровное родство с тем великим и просвещенным веком, в котором сред­ невековые костры и плахи сменились пенсильванскими общеполезными учреждениями для производства умалишенных и в котором феодальные права уступили место мануфактурному пауперизму. Гейне — поэт каприз­ ного, раздражительного, нетерпеливого и непоследовательного века. Он сам весь состоит из противоречий, и сам себя дразнит этими противоречиями,

идаже не пробует помирить их между собою, и сам то плачет, то смеется над своими ощущениями, то вдруг кидается в борьбу жизни и с полною силою юношеской горячности и мужественного убеждения объясняет людям раз­ личие между остатками прошедшего и живыми проблесками будущего. И этою последнею, живительною стороною своей деятельности Гейне также целиком принадлежит к нашему веку, который все-таки лучше всех про­ шедших веков и в котором все-таки, несмотря ни на какие глупости и под­ лости, химия и физиология подняли человеческий ум на беспримерную

идля наших предшественников непостижимую высоту самостоятельного знания.

Вот и соображайте, какого рода результат должен получиться, когда человеку приходится жить при ежеминутном столкновении таких несов­ местимых крайностей. Разумеется, должно получиться нечто вроде горя-

379

чего льда и сухой воды; и в человеческом характере действительно встре­ чаются ежеминутно такие вопиющие внутренние противоречия, которые сильно смахивают на сухую воду и горячий лед. Нам эти противоречия, порожденные всем складом европейской жизни, должны быть особенно дороги и интересны; нам необходимо внимательно изучать эту патологию нашего ума и характера, потому что только внимательное изучение болезни дает нам возможность отыскать лекарство. Вот тут-то именно никто не может заменить обществу великого поэта. Никакое научное исследование не определит вам душевную болезнь целой эпохи с такою ясностью, с какою нарисует ее великий художник. Тут вполне оправдывается глубокая мысль Пьера Леру о том, что поэты из века в век возвещают человечеству его страдания. Потом, когда поэт собрал в один фокус, в одну ярко освещен­ ную картину все разрозненные симптомы господствующей болезни века,— тогда начинается работа мыслителей, которые анализируют вопрос во всех его отдельных подробностях и выводят явления настоящей минуты из отдаленных и глубоко затаившихся исторических, бытовых и экономи­ ческих причин. Лирика Гейне есть не что иное, как неподражаемо полная и правдивая картина тех чувств и мыслей, тех тревог и огорчений, тех чередующихся припадков энергии и апатии, среди которых тратят свою жизнь лучшие люди XIX века. [...]

XXVII

Литературные противники нашего реализма простодушно убеждены в том, что мы затвердили несколько филантропических фраз и во имя этих афоризмов отрицаем сплошь все то, из чего нельзя изготовить обед, сшить платье или выстроить жилище голодным и прозябшим людям. Понимая нас таким образом, они, конечно, должны были ожидать, что мои размыш­ ления о науке и искусстве будут заключать в себе бесконечные упреки Шекспиру, Гёте, Гейне и другим подобным негодяям за трату драгоценного времени на непроизводительные занятия. Они ожидали, вероятно, что я так

ипойду косить без разбору: Шекспир — не Шекспир, Гёте — не Гёте, черт мне не брат, все дураки и знать никого не хочу. Такому направлению моих умозрений они были бы несказанно рады, потому что, разумеется, подобная премудрость не поколебала бы в умах читателей ни одной буквы из старого эстетического кодекса. Теперь, когда они увидят, что я взялся за дело совсем не таким косолапым манером,— им сделается очень досадно, и они начнут звонить в своих журналах, что реалисты доврались до чертиков

итеперь поневоле поворачивают оглобли назад.

И все это будет с их стороны голая выдумка. Все мысли, высказанные мною в этой статье, совершенно последовательно вытекают из того, что я говорил во всех моих предыдущих статьях. [...] Эти негодяи были прежде всего чрезвычайно умные люди, а я и теперь, и прежде, и всегда был глу­ боко убежден в том, что мысль, и только мысль, может переделать и об­ новить весь строй человеческой жизни. Все то безусловно полезно, что заставляет нас задумываться и что помогает нам мыслить. Конечная цель

380