4 том русская эстетика 19 в

чувствует свои прежние силы упраздненными, а новых еще не сознает, то литература обязывается вызвать из тьмы эти новые силы, указать на них обществу и убедить его, что отныне его существование фаталистически с ними связано. Никаких других обязанностей литература иметь не может и не вправе дать обществу ничего иного, кроме того, что таится в нем самом. Все эти скромные деятели, на которых свысока смотрят наши выдохшиеся и выболтавшиеся литературные авторитеты, в сущности, делают единственно почтенное дело, которое доступно в настоящее время для литературы. Они не лгут и не клевещут на жизнь и не выдают за исти­ ну праздных фантазий подкупленного воображения, но скромно собирают материалы для будущего творчества, ничего не прибавляя и ничего не утаивая.

Да, старое искусство падает. Привыкши заявлять свою силу только в мире вымыслов и более или менее искусственных построений, оно при­ ходит наконец к сознанию, что вымысел уже никого не удовлетворяет, что общество жаждет не выдумок, а настоящей жизни, той самой, которая покамест проявляет себя в отрывках и осколках. Это сознание наводит мно­ гих жрецов на мысль об обновлении, но, увы! на этом поприще с ними повторяется история, случившаяся с малороссом, у которого спрашивали, что бы он сделал, если б был царем? «Украл бы сто рублей и утек бы!» отвечал малоросс. Именно так поступают и представители нашего старого искусства, ищущие обновиться. Они подозревают, что вокруг них поро­ ждается что-то новое, и, весьма естественно, желают приобщиться к этому новому; но, приступая к этой новой жизни, они всецело оставляют при себе свое прежнее миросозерцание и по-старому продолжают думать, что высшее в мире благо меряется обладанием ста рублей. Понятно, какой сумбур должен вносить в их произведения этот сторублевый взгляд на жизнь, которой фонды уже значительно поднялись; понятно, какое тупое недоумение должно охватывать их самих при взгляде на новые, доселе им не известные движения жизни. Но понятно также, что, стремясь соз­ дать монумент, они в действительности созидают лишь невзрачное убе­ жище для застигнутых врасплох проходящих.

[...] Уважение к народу (принимая это выражение в смысле массы) и служение его интересам представляет, как известно, один из тех богатых жизненных идеалов, которые могут наполнить собою все содержание чело­ веческой мысли и деятельности. Это истина, которую могут отрицать лишь очень ограниченные люди, не понимающие, что все общественные идеалы, как бы ни было велико их разнообразие, все-таки в окончательном резуль­ тате сливаются и сосредоточиваются в одном великом понятии о народе как о конечной цели всех стремлений и усилий, порабощающей себе даже те высшие представления о правде, добре и истине, которые успело вырабо­ тать человечество.

Н. Щедрин (M. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VI, М., 1941, стр. 208—209, 213.

361

НАПРАСНЫЕ ОПАСЕНИЯ (1868)

[...] Взятая в общем фокусе, литература есть тот очаг общественной мысли, который служит представителем не только насущной физиономии и насущных потребностей общества, но и тех стремлений, которые в дан­ ную минуту хотя и не вошли еще в сознание общества, но тем не менее существуют бесспорно и должны определить будущую его физиономию. Она приводит эти стремления в ясность, она отыскивает для них надлежа­ щие формы, и в особенности важны ее заслуги в этом смысле там, где замечается недостаток в публичности и где, следовательно, общество пред­ ставляет собой не что иное, как собрание разрозненных единиц. Очень понятно, что такого рода задача может быть выполнена только под усло­ вием известной умственной подготовки, и потому весьма естественно, что к литературному труду привлекаются лучшие силы общества и что, в строгом смысле, общественною интеллигенцией может быть названа не другая какая-нибудь среда, а именно и исключительно среда литера­ турная.

[...] Литература наша — и это приносит ей величайшую честь — никогда не предавалась неправде сознательно; напротив того, она постоянно обна­ руживала в этом отношении похвальную брезгливость. Типы, созданные Гоголем и Тургеневым, были, несомненно, представителями реальной правды своего времени; все дело в том, что круг этой правды был слишком ограничен, чтобы дать место достаточному разнообразию мотивов. Нам могут возразить, что человек сам по себе, в каком бы тесном кругу его ни заключили, представляет такой разнообразный нравственный мир, в кото­ ром легко найдется место для всевозможных качественных определений. Но это положительно несправедливо, ибо, исходя из этой теории, мы можем дойти наконец до дикого человека, до тюрьмы. Чем меньше разнообразия представляет среда, в которой обращается человек, тем менее дает она ему впечатлений и тем скуднее становится его нравственный мир. Неко­ торые качественные определения могут развиваться не вполне, другие — получить развитие фальшивое, третьи — совсем заглохнуть. Постепенно уединяясь, человек может наконец дойти до крайней умственной и нравст­ венной ограниченности, которая едва ли и не составляет единственный источник разочарования и озлобления, нередко замечаемого в людях, к удивлению, признаваемых даже стоящими выше толпы. Следовательно, не вина писателей, а ограниченность самого круга правды, трудность, с которой сопряжен был доступ в него освежающей струе, вот действитель­ ная причина бедности мотивов, которою страдала наша литература сороко­ вых годов. Но приемы их были верны, отношение к изображаемому миру честно, и в этом смысле предания, которые она оставила молодому лите­ ратурному поколению, заслуживают полного уважения. Эти предания гла­ сят нам: во-первых, что с словом надобно обращаться честно; во-вторых, что есть нечто худшее, нежели самая худая действительность,— это пред­

ав

намеренная ложь на нее. Можно ли сказать что-нибудь более этого? Можно ли наметить задачу более серьезную и более трудную для выполнения?

Н. Щ е д р и н (M. Е. С а л т ы к о в ) , Полное собрание сочинений, т. VIII, М., 1937, стр. 51, 56—57.

УЛИЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ (1869)

[...] Литература и пропаганда — одно и то же. Как ни стара эта истина, однако ж она еще так мало вошла в сознание самой литературы, что повто­ рить ее вовсе не лишнее. Всякая светлая мысль, брошенная литературою, всякая новая истина, добытая ею, находит слишком большое количество прозелитов, чтоб можно было не дорожить этим присущим ей качеством побеждать мрак и покорять людей, наиболее упорствующих в предрассуд­ ках. Точно то же приблизительно должно сказать и о заблуждениях. Лите­ ратура, пропагандирующая бессознательность и беспечальное житие на авось, конечно, не может иметь особенных шансов навсегда покорить мир своему влиянию, но она может значительно задержать дело прогресса я наносить ему по временам такие удары, которые будут тем чувствитель­ нее, что представители прогресса все-таки люди и в этом качестве к пере­ несению ударов не всегда равнодушны.

В особенности важно, в смысле образовательном, влияние той отрасли литературы, которая называется беллетристикою, потому собственно, что эта отрасль есть наиболее доступная пониманию большинства. Конечно, беллетристика не дает читателю той полноты и уверенности знания, к кото­ рым приведет его наука путем доказательств, но влияние беллетристики все-таки может быть благотворным в том отношении, что она предраспола­ гает к исканию истины и заставляет читателя скептически отнестись к тем неосознанным аксиомам, которыми он до того руководился. По нашему мнению, это заслуга немаловажная, и только совсем лишенные смысла люди могут называть беллетристику, как орудие пропаганды, литературою легкого поведения. Эти люди, очевидно, не понимают, что дело совсем не в названии и что можно, пожалуй, отыскать и науку легкого поведения, то есть ту самую, которая служит популяризированию первоначальных истин, без знакомства с которыми невозможно, однако ж, дальнейшее дви­ жение общества на поприще знания. И беллетристика и наука в этом слу­ чае, конечно, заслуживают название «легких», но воспитательное их зна­ чение от того нисколько не умаляется.

Каждое произведение беллетристики, не хуже любого ученого трак­ тата, выдает своего автора со всем его внутренним миром. Читая роман, повести, сатиру, очерк, мы без труда можем определить не только миро­ созерцание автора, но и то, в какой степени он развит или невежествен. Ошибочно думают те, которые утверждают, что интерес беллетристического произведения исчерпывается одною художественною стороною, одною

363

авторскою способностью живо схватывать признаки того или другого явле­ ния. Выбор явления в этом случае далеко не индифферентен, как равно не индифферентно д отношение к нему автора... Интерес беллетристиче­ ского произведения, при равных художественных силах, всегда пропорци­ онален степени умственного развития автора.

Что касается до миросозерцания, то хотя в большей части случаев бла­ годаря еще ходячему учению, будто художественная сила сама по себе индифферентна, оно не высказывается столь резко, как умственная разви­ тость и неразвитость авторов, но так как ледяная кора, дававшая возмож­ ность скрывать человеческие симпатии и антипатии, с каждым днем, с каждым часом становится тоньше и тоньше, то и шансы утаивать их делаются все менее и менее доступными. Олимпическое равнодушие к теку­ щим (или, как обыкновенно говорится, временным) интересам действи­ тельности понятно только тогда, когда интересы эти устраиваются сами собою, идут своим чередом, по раз заведенному порядку (так было у нас при крепостном праве) ; но когда действительность втягивает в себя чело­ века усиленно, когда наступает сознание, что без нашего личного участия никто нашего дела не сделает, да и само собою оно ни под каким видом не устроится, тогда необходимость сознать себя гражданином, необходимость принимать участие в общем течении жизни, а следова­ тельно, и иметь определенный взгляд на явления ее представляется на­ столько настоятельною, что едва ли кто-нибудь может уклониться от нее. И чем пристальнее художник вникает в эти текущие интересы, которые он не без презрительной улыбки именовал временными, тем более убеждается, что это суть интересы не менее важные, нежели те, которые он, перено­ сясь в другую сферу, несколько напыщенно называл вечными, и что, в ко­ нечном анализе, не может существовать того мелкого человеческого инте­ реса, который бы не был интересом вечным уже по тому одному, что он интерес человеческий.

Эта необходимость относиться к явлениям жизни под тем или иным углом зрения, укрепленная воспитанием и всею совокупностью жизненных условий, нимало не может служить стеснением для творческой деятель­ ности художника, а, напротив того, открывает ей новые горизонты, оплодо­ творяет ее, дает ей смысл. Художник становится существом не только созерцающим, но и мыслящим, не только страдательно принимает своею грудью лучи жизни, но и резонирует их. Ничто в такой степени не воз­ буждает умственную деятельность, не заставляет открывать новые стороны предметов и явлений, как сознательные симпатии или антипатии. Без этой подстрекающей силы художественное воспроизведение действительности было бы только бесконечным повторением описания одних и тех же при­ знаков. Нам могут, конечно, сказать, что в этих симпатиях и антипатиях именно и находится источник всевозможных преувеличений,— такое воз­ ражение, конечно, во многих случаях не лишено будет правдивости, но в том-то и дело, что от этих преувеличений должно предостеречь писателя то чувство меры, то критическое отношение к жизненному материалу,

364

в которых, собственно, и заключается мерило истинной силы художника. Как бы то ни было, однако ж, впадет ли художник в преувеличения или остережется от них, это обстоятельство может иметь влияние только на критическую оценку его произведения. В первом случае произведение будет менее современно, во втором — более. Но закон, в силу которого писатель-беллетрист не может уклониться от необходимости относиться к действительности под определенным углом зрения, остается непререкае­ мым, и избегнуть его имеет право лишь тот, кто в то же время заявляет право и на полное невнимание публики.

[...] Искусство имеет не более прав на человека, нежели общество с его арсеналом законов, обычаев и условных приличий. Искусству не возбра­ няется, конечно, проникать во внутреннюю храмину человека, но экскур­ сии такого рода могут быть терпимы только в таком случае, когда худож­ ник наверное знает, что он найдет в этой храмине то именно, что ему нуж­ но, и когда плодом таких экскурсий будет доказательство, то есть соединение

водном живом образе таких типических черт, из которых ни одна другую не исключает, ни одна другой не противоречит. Если художник вместо живого образа находит только сухой перечень мыслей человека, то это зна­ чит, что он забрался в такую сферу, которая ему не под силу, ибо эта сфе­ ра, не изобилуя внешними признаками, поддается только самому тонкому наблюдению и, во всяком случае, требует, чтобы наблюдатель стоял на одном уровне с наблюдаемым. [...] Мысль есть функция крайне неуловимая

иколеблющаяся; чтобы иметь возможность с уверенностью сказать, что вот такая-то мысль составляет существенное и жизненное достояние такогото субъекта (а только под таким условием она может подлежать какому бы то ни было суду), надобно, чтобы она выразилась или в целом ряде повто­ рительных действий, или хотя и в одиночном действии, но настолько харак­ терном и решительном, что оно дает поворот целой жизни, или же, наконец,

вполной и строго соглашенной теории. Покуда художник не успел добыть ни первого, <ни другого, ни третьего, дело его будет неверно, и как бы ни был пространен и разнообразен перечень мыслей, которыми он обогатит своего героя, какие бы он ни делал усилия, чтобы уверить читателя, что герой его мыслит именно так, как об этом свидетельствуется в книжке, читатель не поверит ему. Он скажет: я верю только тому, что вижу и в чем убеждаюсь; я не считаю себя вправе ни одобрять, ни порицать таких мыс­ лей, которые ничем себя не проявили, которые могли зародиться случайно

иумереть в следующую минуту после их зарождения.

Общество, которое в этом смысле можно назвать художником в высшем значении этого слова, именно так и поступает. Оно простирает свои притя­ зания на внутренний мир человека только в той мере, в какой этот мир заявляет себя во внешности, и награждает или карает лишь то, что дейст­ вительно обнаружило себя добром или злом. Конечно, нельзя отрицать его права останавливаться и на некоторых частных признаках этого внутрен­ него мира, но, подмечая эти частности, оно получает основание только для одного и притом самого недостаточного из всех актов, в которых выра-

365

жается способность анализировать и обсуждать человеческие действия, а именно: для предчувствия и много-много для подозрения. Как бы ни казалось вероятным предчувствие или подозрение, все-таки оно только вероятно, а не достоверно. Отсутствие этой достоверности делает очертания неясными, вводит в них враждебный элемент сомнения. Материал, добытый этим неверным путем, может дать повод к дальнейшему исследованию, возбудить желание увеличить ту сумму признаков, которая отчасти уже собрана, но ни в каком случае не будет достаточным и прочным материа­ лом для суда. Поэтому общество, обыкновенно столь строгое к человече­ ским действиям, гораздо более осторожно и осмотрительно относительно человеческой мысли. Оно знает, что для действий нет ни возврата, ни поправки и что мысль, напротив того, воспитывается, развивается и, сле­ довательно, сама себя каждоминутно поправляет.

Повторяем: примеры истинно художественной силы и приемы общест­ венного суда в этом случае совершенно одинаковы. Как та, так и другой тогда только действительно овладевают своим предметом, когда из области гадательного и произвольного вступают в область достоверности. Подтасо­ вать признаки, нанизать их целую нить легко может любой адвокат, но ложь этой подтасовки немедленно обнаружится в тех перерывах, которые всегда влечет за собой преднамеренная подтасовка и которых не наполнит искусство самое кропотливое. Мы знаем, что в азбуках найдется довольно всяких сентенций, с помощью которых можно и возвеличить и убить чело­ века, но для этого надобно, чтобы эти сентенции, по малой мере, были предъявлены не в виде истрепанных листочков, случайно заблудившихся в письменном столе того человека, которого внутренний мир мы положили себе задачей раскрыть.

Там же, стр. 116—119, 134—136.

ИТОГИ

(1871)

[...]Здоровая традиция всякой литературы, претендующей на воспита­ тельное значение, заключается в подготовлении почвы будущего. Исследуя нравственную природу человека, литература не может не касаться и тех общественных комбинаций, среди которых человек проявляет свою твор­ ческую силу. Хотя с исторической точки зрения эти комбинации представ­ ляют не что иное, как создание самого человека, но то же историческое тяготение сделало их настолько плотными, что и они в свою очередь могут или вредить или споспешествовать человеческому развитию. Если б источ­ ник творчества иссяк, то человеку оставалось бы сложить руки и с покор­ ностью ожидать, ударов судьбы; но изменяемость общественных форм, для всех видимая и несомненная, доказывает совершенно противное и пред­ рекает человеческому творчеству обширное будущее. Ежели современный

366

человек зол, кровожаден, завистлив и алчен, если высшие интересы чело­ веческой природы он подчиняет интересам второстепенным, то это еще не устраняет возможности такой общественной комбинации, при которой эти свойства встретят иное применение, а следовательно, примут и иную складку. Это — искомое, но такое искомое, которое нимало не противо­ речит элементам, составляющим человеческую природу, ибо для всякого наблюдателя общественных явлений и теперь уже ясно, что одно и то же свойство на разных ступенях общественной иерархии проявляет себя совершенно различным образом, смотря по тому, в какой обстановке она находится. Содействовать обретению этого искомого и, не успокоиваясь на тех формах, которые уже выработала история, провидеть иные, которые хотя еще не составляют наличного достояния человека, но тем не менее не противоречат его природе и, следовательно, рано или поздно могут сделаться его достоянием,— в этом заключается высшая задача литера­ туры, сознающей свою деятельность плодотворною.

Литература провидит законы будущего, воспроизводит образ будущего человека. Утопизм не пугает ее, потому что он может запугать и поставить в тупик только улицу. Типы, созданные литературой, всегда идут далее тех, которые имеют ход на рынке, и потому-то именно они и кладут извест­ ную печать даже на такое общество, которое, по-видимому, всецело нахо­ дится под гнетом эмпирических тревог и опасений. Под влиянием этих новых типов современный человек незаметно для самого себя получает новые привычки, ассимилирует себе новые взгляды, приобретает новую складку, одним словом — постепенно вырабатывает из себя нового чело­ века. [...]

Н. Щ е д р и н (M. Е. С а л т ы к о в ) , Полное собрание сочинений, т. VII, Л., 1935, стр. 454—455.

«СНОПЫ» Я. П. ПОЛОНСКОГО (1871)

[...] ...Мы утверждаем, что неясность миросозерцания есть недостаток на­ столько важный, что всю творческую деятельность художника сводит к нулю. В этом нас убеждают примеры таких великих и общепризнанных художни­ ков, как Сервантес, Гёте, Шиллер, Байрон и другие, которые всегда пола­ гали в основу своих произведений действительные стремления и нужды человечества и, сверх того, умели с полною ясностью определить свои отно­ шения к этим стремлениям и нуждам. Если произведения этих писателей имели в свое время громадное воспитательное значение, если это значение и поныне не утратило своей силы, то объяснения этого факта следует искать именно в их тенденциозности, в том, что они беседовали с читате­ лями не о сновидениях, а раскрывали перед ними ту жизненную разрознен­ ность и смуту, под гнетом которых страдало и страдает человечество. «Дон-Кихот», «Чайльд-Гарольд», «Фауст», «Разбойники» — все это произ-

367

ведения в высшей степени тенденциозные, и, стало быть, требуя от лите­ ратурного деятеля, чтобы он избегал оговорок и с полною ясностью опре­ делял свои отношения к вещам мира сего, мы не только не являемся отрицателями здоровых преданий искусства, но, напротив того, не отсту­ паем от них ни на шаг. [...]

...Без ясно сознанной идеи художественное произведение является сбро­ дом случайностей, в котором даже искусно начертанные образы теряют значительную долю своей цены, потому что не существует органической связи, которая объяснила бы их участие в общей экономии художествен­ ного произведения... Нет предвзятой идеи (не в смысле пригибания живых лиц требуем мы предвзятой идеи, а в смысле общих намерений произведе­ ния) — нет и животворящего духа. Разрозненность, случайность, вялость— вот характеристические качества произведений, отвергающих так назы­ ваемую тенденциозность, и не выкупятся эти недостатки никакими подроб­ ностями, как бы искусно и ловко они ни были составлены.

Н. Щ е д р и н (М. Е. Салтыков), Полное собрание сочинений, т. VIII, стр. 423—425.

«ЦЫГАНЕ» В. КЛЮШНИКОВА (1871)

[...] Может ли творить художник, не обладающий никаким миросозер­ цанием? Поборники свободы искусства не только отвечают на этот вопрос утвердительно, но даже полагают, что безразличное отношение к воспроиз­ водимым явлениям есть наилучшее положение, о котором художник может мечтать. Мы тоже, со своей стороны, думаем, что это положение очень выгодное; но для того, чтобы достигнуть его, по нашему мнению, необхо­ димы два условия. Во-первых, чтобы художник исключил из области искус­ ства целую категорию явлений умственного и нравственного мира, закон­ ности существования которых, однако ж, отрицать нельзя; и, во-вторых, чтобы он ограничил сферу искусства одними физическими отправлениями, то есть низвел уровень искусства до уровня того мира петухов (как, напри­ мер, герой разбираемого романа Зарницын) и других низших организмов, которые действительно живут одною бессознательною жизнью и, конечно, уже никакого миросозерцания иметь не могут. Что явления нравственного и умственного мира не могут подлежать воспроизведению человека, лишен­ ного миросозерцания, это явствует уже из того, что, прежде чем воспроиз­ водить такие явления, необходимо их понять и оценить, а это невозможно сделать без собственного миросозерцания. Нравы же и обычаи петухов действительно можно воспроизводить и без миросозерцания, потому что тут идет речь лишь о физических отправлениях, для воспроизведения кото­ рых достаточно одной сцособности копировать с прибавкой мелкой, низ­ менной наблюдательности. [...]

Там же, стр. 453.

368

ЛЕСНАЯ ГЛУШЬ. КАРТИНЫ НАРОДНОГО БЫТА С. МАКСИМОВА

(1871)

[...] Талант писателя, художника тогда только развивается и крепнет, когда его исследования встречают свободный доступ ко всем общественным сферам, ко всем вопросам, занимающим общество. Но этого еще мало: самый угол зрения его на исследуемые предметы должен быть изъят от какого бы то ни было давления. Диккенсы, Шпильгагены, Жорж Занды вводят за собой читателя всюду и притом не скрывают от него своих сим­ патий и антипатий. Никто не удивляется этому, никто не называет их за это ни нигилистами, ни попирателями авторитетов. Они свободны в своих воззрениях, свободны в своем творчестве, и потому всякий вправе требо­ вать, чтобы воззрения их были проведены последовательно и чтобы твор­ чество их было действительное, живое творчество, а не азбучное. [...]

Т ам же, стр 463.

КРУГЛЫЙ ГОД (1879)

[...] Все знания, которыми ты обладаешь, даны тебе литературой; все понятия, суждения, правила, все, чем ты руководишься в жизни, все выра­ ботано ею. Даже понятие о неблагонамеренности литературы, и то ты по­ черпал из нее, а никак не додумался бы до него непосредственно, потому что, повторяю, без литературы ты ходил бы на четвереньках и лакал бы болотную воду. Как это ни странно покажется для тебя, но без литературы не существовало бы ни живописи, ни музыки, ни искусств вообще, потому что она все разложила, и свет и звук, и она же все сочетала. Не будь того светоча, который она всюду приносит с собой, и звуки, и краски, и линии — все было бы смешение, хаос. Даже техника искусств, и та обязана тою или другою степенью своего совершенства посредничеству литературы, потому что искусство само по себе немо и разъединено, одна литература имеет привилегию «гласить во все концы», она одна имеет дар всех соеди­ нять под сению своею, всем давать возможность вкусить от сладостей общения...

Я страстно и исключительно предан литературе; нет для меня образа достолюбезнее, достохвальнее, дороже образа, представляемого литерату­ рой; я признаю литературу всецело, со всеми уклонениями и осложне­ ниями, даже с московскими кликушами. Порою эти осложнения бывают мучительны, но ведь они пройдут, исчезнут, растают, и, наверное, одни только усилия честной мысли останутся незыблемыми — таково мое глу­ бокое убеждение. Не будь у меня этого убеждения, этой веры в литературу, в ее животворящую мощь — мне было бы больно жить. Я так сжился с представлением, что литература есть то единственное, заповедное убе-

369

жище, где мысль человеческая имеет всю возможность остаться честною и незапятнанною, что всякое вторжение в эту сферу, всякая тень подозре­ ния, накидываемая на нее, кажутся мне жестокими и ничем не оправдан­ ными. Лично я обязан литературе лучшими минутами моей жизни, всеми сладкими волнениями ее, всеми утешениями; но я уверен, что не я один, лично обязанный, а и всякий, кто сознает себя человеком, не может не понимать, что вне литературы нет ни блага, ни наслаждения, ни даже самой жизни.

Там же, стр. 219—22Q, 223.

«ПИСЬМА К ТЕТЕНЬКЕ» (1882)

[...] Всем нынче стало известно, что слово тогда только оказывает надле­ жащее действие, когда оно высказано горячо и проникнуто убеждением, но что же, кроме совести и основанного на ней миросозерцания, может дать ему эти качества?..

Писатель не крот, который в темной норе выполняет свое провиден­ циальное назначение, а существо общественное и общительное, для кото­ рого полная радость наступает только тогда, когда он убеждается, что совесть его находится в соответствии с совестью его ближних. [...]

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТЕАТРЫ (1863)

f..J Одна из главных обязанностей художника заключается в устройстве внутреннего мира его героев. Человек есть организм сложный, а потому и внутренний его мир до крайности разнообразен; следовательно, тот писа­ тель, который населит этот мир признаками совершенно однообразными, который исчерпает его одной или немногими нотами,— тот писатель, гово­ рим мы, быть может, нарисует картину очень резкую и даже в известном смысле рельефную, но вместе с тем, наверное, и безобразную. Нет того человека на свете, который был бы сплошь злодеем или сплошь доброде­ тельным, сплошь трусом или сплошь храбрецом и т. д. У самого плохого индивидуума имеются свои проблески сознания, свои возвраты, свои, быть может, неясные, но тем не менее отнюдь не выдуманные порывания к чему-то такому, что зовется справедливостью и добром. Эта-то нравст­ венная невыдержанность и составляет ту общечеловеческую основу, на которой художественное чувство, с одной стороны, мирится с безобразием известных жизненных типов, а с другой стороны, не допускает себя рас­ плываться в море безразличия и отвлеченностей. Если художник не

370