4 том русская эстетика 19 в

ПИСЬМО H. А. НЕКРАСОВУ от 5 ноября 1856 года

[...] Сочувствие публики к Вам очень сильное,— сильнее, нежели пред­ полагал я даже, упрекаемый Вами в пристрастии к Вашим стихотворениям. Восторг всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли «Ревизор» ют «Мертвые души» имели такой успех, как Ваша книга. Мне очень хотелось написать о Ваших стихотворениях...

Вы находите, что в прежнем письме я преувеличил достоинство Ваших стихотворений,— напротив, я выражался слишком слабо, как вижу теперь, перечитав Ваши стихотворения. Такого поэта, как Вы, у нас еще не было. Пушкин, Лермонтов, Кольцов, как лирики, не могут идти в сравнение с Вами.

Не думайте, что я увлекаюсь в этом суждении Вашей тенденциею,— тенденция может быть хороша, а талант слаб, я это знаю не хуже других,— притом же я вовсе не исключительный поклонник тенденции,— это так кажется только потому, что я человек крайних мнений и нахожу иногда нужным защищать их против людей, не имеющих ровно никакого образа мыслей. Но я сам по опыту знаю, что убеждения не.составляют еще всего в жизни — потребности сердца существуют, и в жизни сердца истинное горе или истинная радость для каждого из нас. Это и я знаю по опыту, знаю лучше других. Убеждения занимают наш ум только тогда, когда отдыхает сердце от своего горя или радости. Скажу даже, что лично для меня личные мои дела имеют более значения, нежели все мировые вопро­ сы — не от мировых вопросов люди топятся, стреляются, делаются пьяни­ цами,— я испытал это и знаю, что поэзия сердца имеет такие [же] права, как и поэзия мысли,— лично для меня первая привлекательнее последней, и потому, например, лично для меня Ваши пьесы без тенденции производят сильнейшее впечатление, нежели пьесы с тенденциею.

«Когда из мрака заблужденья...», «Давно отвергнутый тобою...», «Я посетил твое кладбпще...»,

«Ах ты, страсть роковая, бесплодная...» —

и т. п. буквально заставляют меня рыдать, чего не в состоянии сделать никакая тенденция. Я пустился в откровенности,— но только затем, чтобы сказать Вам, что я смотрю (лично я) на поэзию вовсе не исключительно с политической точки зрения. Напротив,— политика только насильно вры­ вается в мое сердце, которое живет вовсе не ею или по крайней мере хотело бы жить не ею.

Не подумайте также, что я увлекаюсь общим мнением,— я люблю про­ тиворечить ему, если только можно. Восторг других возбуждает во мне потребность противоречия,— но что же делать, когда другие справедливы? Нельзя же отказаться от своего мнения только потому, что оно разде­ ляется другими.

331

Не думайте, что мне легко или приятно признать Ваше превосходство над другими поэтами,— я старовер по влечению своей натуры и признаю новое, только вынужденный решительною невозможностью отрицать его. Я люблю Пушкина, еще больше Кольцова,— мне вовсе нет особенной при­ ятности думать: «поэты, которые доставили мне столько часов восторга, превзойдены» — но что делать? Нельзя же отрицать истины только потому, что она лично мне не совсем приятна.

Словом, я чужд всякого пристрастия к Вам — напротив, Ваши достоин­ ства признаются мною почти против воли,— по крайней мере с некоторою неприятностью для меня.

[...] Мне хотелось бы поговорить много о Ваших стихотворениях — не с политической, а с поэтической точки зрения. А между тем негде напеча­ тать эту статью. В «Современнике» я написал только: «Читатели, конечно, не могут ожидать, чтобы «Совр.» представил суждение о ст[ихотворе]ниях одного из. своих редакторов...»

[...] Кстати, в XI № «Отечественных записок» продолжаются выходки против моих статей — на это я не буду отвечать, как и вообще не буду отвечать на то, что касается лично только меня.[...] Мне действительно не хотелось начинать и не хочется продолжать полемики. Но когда надобно защищать Григоровича], Остр[овского], Толстого] и Тургенева], я буду писать с возможною ядовитостью и беспощадностью — кроме журнальных соображений тут есть и нравственная причина: как сметь чернить такого благороднейшего человека, как Тургенев? Это низко и глупо. Да и Гри­ горович], Толстой имеют права на уважение, и защищать их — обязан­ ность добросовестности, а не один расчет.[.,.]

Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й , Полное собрание сочине­ ний, т. XIV, 1949, стр. 321—323, 325, 326.

Н. А. ДОБРОЛЮБОВ

1836-1861

Николай Александрович Добролюбов — знаменитый русский литературный кри­ тик и публицист, друг и соратник Чернышевского, один из крупнейших предста­ вителей революционно-демократической эстетики. В 1856 году, будучи студентом Главного педагогического института в Петербурге, познакомился с Чернышевским и начал сотрудничать в «Современнике»; с начала 1858 года возглавлял критикобиблиографический отдел «Современника».

Литературно-эстетические взгляды Добролюбова опирались на его материали­ стические философские убеждения. Деятельность Добролюбова, развертывавшаяся в период назревания в России революционной ситуации, вдохновлялась ожиданием народной революции, стремлением распространить в среде передовой интеллиген­ ции революционные идеи. Эта революционная позиция Добролюбова определила

332

его подход к проблемам эстетики и литературной критики. В основу его эстетиче­ ских воззрений легло убеждение в том, что главная роль в жизни и развитии об­ щества принадлежит народу, трудящимся массам, и потому любое явление общест­ венной жизни, в том числе и искусство, должно быть понято и оценено в его отно­ шении к интересам и потребностям этих масс.

В эстетике Добролюбова своеобразно выразилось характерное для всей революционно-демократической эстетики стремление органически соединить в це­ лостной концепции реализма понятия правдивости искусства и его народности, выяснить связь и взаимозависимость этих понятий. В художественной правде, то есть в образном раскрытии «натурального смысла» явлений действительности, Доб­ ролюбов видел необходимое условие произведения искусства. Самый талант худож­ ника он понимал как способность чувствовать и изображать жизненную правду явлений. Но «натуральный смысл» жизненных фактов определяется тем значением, которое они имеют в народной жизни; таким образом, верное воспроизведение этого «смысла» явлений уже само по себе дает возможность составить такое представ­ ление о действительности, которое отвечает интересам народа. Чем шире круг общественно важных явлений, охваченный художником, чем глубже проникает ху­ дожник в смысл этих явлений и чем живее изображены они им, тем полнее и ярче выражаются в его творчестве «естественные стремления народа». Соответствие идей, объективно содержащихся в художественном произведении, «естественным стремлениям народа» и является для Добролюбова «мерою достоинства» писателя или отдельного произведения.

Признание внутренней связи художественной правды с «естественными стрем­ лениями народа» служило Добролюбову основанием для вывода, что правдивое отображение жизни в искусстве отвечает интересам народа и в том случае, если сам художник не принадлежит к «партии народа в литературе». «Реальная кри­ тика» Добролюбова была блестящим образцом использования художественной силы русской реалистической литературы для пропаганды революционных идей.

ТЕМНОЕ ЦАРСТВО

(Сочинения А. Островского. Два тома. Спб., 1859 г.)

[...] В произведениях талантливого художника, как бы они ни были раз­ нообразны, всегда можно примечать нечто общее, характеризующее все их и отличающее их от произведений других писателей. На техническом языке искусства принято называть это миросозерцанием художника. Но напрасно стали бы мы хлопотать о том, чтобы привести это миросозерцание в определенные логические построения, выразить его в отвлеченных фор­ мулах. Отвлеченностей этих обыкновенно не бывает в самом сознании художника; нередко даже в отвлеченных рассуждениях он высказывает понятия, разительно противоположные тому, что выражается в его худо­ жественной деятельности,— понятия, принятые им на веру или добытые им посредством ложных, наскоро, чисто внешним образом составленных

333

силлогизмов. Собственный же взгляд его на мир, служащий ключом к характеристике его таланта, надо искать в живых образах, создаваемых им. Здесь-то и находится существенная разница между талантом худож­ ника и мыслителя. В сущности, мыслящая сила и творческая способность— обе равно присущи и равно необходимы — и философу и поэту. Величие философствующего ума и величие поэтического гения равно состоят в том, чтобы при взгляде на предмет тотчас уметь отличить его существенные черты от случайных, затем правильно организовать их в своем сознании и уметь овладеть ими так, чтобы иметь возможность свободно вызывать их для всевозможных комбинаций. Но разница между мыслителем и худож­ ником та, что у последнего восприимчивость гораздо живее и сильнее. Оба они почерпают свой взгляд на мир из фактов, успевших дойти до их созна­ ния. Но человек с более живой восприимчивостью, «художническая нату­ ра», сильно поражается самым первым фактом известного рода, предста­ вившимся ему в окружающей действительности. У него еще нет теорети­ ческих соображений, которые бы могли объяснить этот факт; но он видит, что тут есть что-то особенное, заслуживающее внимания, и с жадным любо­ пытством всматривается в самый факт, усваивает его, носит его в своей душе сначала как единичное представление, потом присоединяет к нему другие, однородные факты и образы и, наконец, создает тип, выражающий в себе все существенные черты всех частных явлений этого рода, прежде замеченных художником. Мыслитель, напротив, не так скоро и не так силь­ но поражается. Первый факт нового рода не производит на него живого впечатления; он большею частию едва% примечает этот факт и проходит мимо него, как мимо странной случайности, даже не трудясь его усвоить себе. (Не говорим, разумеется, о личных отношениях: влюбиться, рассер­ диться, опечалиться — всякий философ может столь же быстро, при первом же появлении факта, как и поэт.) Только уже потом, когда много одно­ родных фактов наберется в сознании, человек с слабой восприимчивостью обратит на них наконец свое внимание. Но тут обилие частных представ­ лений, собранных прежде и неприметно покоившихся в его сознании, дает ему возможность тотчас же составить из них общее понятие и, таким обра­ зом, немедленно перенести новый факт из живой действительности в отвле­ ченную сферу рассудка. А здесь уже приискивается для нового понятия надлежащее место в ряду других идей, объясняется его значение, делаются из него выводы и т. д. При этом мыслитель — или, говоря проще, человек рассуждающий — пользуется, как действительными фактами, и теми обра­ зами, которые воспроизведены из жизни искусством художника. Иногда даже эти самые образы наводят рассуждающего человека на составление правильных понятий о некоторых из явлений действительной жизни. Таким

образом, совершенно ясным становится значение художественной деятель­ ности в ряду других отправлений общественной жизни: образы, созданные художником, собирая в себе, как в фокусе, факты действительной жизни, весьма много способствуют составлению и распространению между людь­ ми правильных понятий о вещах.

334

Отсюда ясно, что главное достоинство писателя-художника состоит в правде его изображений; иначе из них будут ложные выводы, составятся по их милости ложные понятия. Но как понимать правду художественных изображений? Собственно говоря, безусловной неправды писатели никогда не выдумывают: о самых нелепых романах и мелодрамах нельзя сказать, чтобы представляемые в них страсти и пошлости были безусловно ложны, то есть невозможны, даже как уродливая случайность. Но неправда подоб­ ных романов и мелодрам именно в том и состоит, что в них берутся слу­ чайные черты действительной жизни, не составляющие ее сущности, ее характерных особенностей. Они представляются ложью и в том отноше­ нии, что если по ним составлять теоретические понятия, то можно прийти к идеям совершенно ложным. Есть, например, авторы, посвятившие свой талант на воспевание сладострастных сцен и развратных похождений; сла­ дострастие изображается ими в таком виде, что если им поверить, то в нем одном только и заключается истинное блаженство человека. Заключение, разумеется, нелепое, хотя, конечно, и бывают действительные люди, кото­ рые по степени своего развития и неспособны понять другого блаженства, кроме этого... Были другие писатели, еще более нелепые, которые превоз­ носили доблести воинственных феодалов, проливавших реки крови, сожпгавших города и грабивших вассалов своих. В описании подвигов этих грабителей не было прямой лжи; но они представлены в таком светег с такими восхвалениями, которые ясно свидетельствуют, что в душе авто­ ра, воспевавшего их, не было чувства человеческой правды. Таким обра­ зом, всякая односторонность и исключительность уже мешает полному соблюдению правды художником. Следовательно, художник должен или

вполной неприкосновенности сохранить свой простой, младенчески непо­ средственный взгляд на весь мир, или (так как это совершенно невозможно

вжизни) спасаться от односторонности возможным расширением своего взгляда посредством усвоения себе тех общих понятий, которые вырабо­

таны людьми рассуждающими. В этом может выразиться связь знания с искусством. Свободное претворение самых высших умозрений в живые образы и вместе с тем полное сознание высшего, общего смысла во всяком, самом частном и случайном факте жизни — это есть идеал, представляю­ щий полное слияние науки и поэзии и доселе еще никем не достигнутый. Но художник, руководимый правильными началами в своих общих поня­ тиях, имеет все-таки ту выгоду пред неразвитым или ложно развитым писателем, что может свободнее предаваться внушениям своей художест­ венной натуры. Его непосредственное чувство всегда верно указывает ему на предметы; но когда его общие понятия ложны, то в нем неизбежно начинается борьба, сомнения, нерешительность, и если произведение его и не делается оттого окончательно фальшивым, то все-таки выходит сла­ бым, бесцветным и нестройным. Напротив, когда общие понятия художника правильны и вполне гармонируют с его натурой, тогда эта гармония и един­ ство отражаются и в произведении. Тогда действительность отражается в произведении ярче и живее, и оно легче может привести рассуждающего

335

человека к правильным выводам и, следовательно иметь более значения для жизни...

[...] Признавая главным достоинством художественного произведения жизненную правду его, мы тем самым указываем и мерку, которою опреде­ ляется для нас степень достоинства и значения каждого литературного явления. Судя по тому, как глубоко проникает взгляд писателя в самую сущность явлений, как широко захватывает он в своих изображениях раз­ личные стороны жизни,— можно решить и то, как велик его талант. Без этого все толкования будут напрасны. Например, у г. Фета есть талант,

иу г, Тютчева есть талант: как определить их относительное значение? Без сомнения, не иначе как рассмотрением сферы, доступной каждому из них. Тогда и окажется, что талант одного способен во всей силе проявиться только в уловлении мимолетных впечатлений от тихих явлений природы; а другому доступна, кроме того, и знойная страстность, и суровая энергии

иглубокая дума, возбуждаемая не одними стихийными явлениями, но и вопросами нравственными, интересами общественной жизни. В показании всего этого и должна бы, собственно, заключаться опенка таланта обоих поэтов. Тогда читатели и без всяких эстетических (обыкновенно очень туманных) рассуждений поняли бы, какое место в литературе принадле­ жит и тому и другому поэту. Так мы полагаем поступить и с произведе­ ниями Островского. Все предыдущее изложение привело нас до сих пор

кпризнанию того, что верность действительности, жизненная правда посто­ янно соблюдаются в произведениях Островского и стоят на первом плане, впереди всяких задач и задних мыслей. Но этого еще мало: ведь и г. Фет очень верно выражает неопределенные впечатления природы, и, однако ж, отсюда вовсе не следует, чтобы его стихи имели большое значение в рус­ ской литературе. Для того чтобы сказать что-нибудь определенное о талан­ те Островского, нельзя, стало быть, ограничиться общим выводом, что он верно изображает действительность; нужно еще показать, как обширна сфера, подлежащая его наблюдениям, до какой степени важны те стороны фактов, которые его занимают, и как глубоко проникает он в них. Для этого-то и необходимо реальное рассмотрение того, что есть в его произве­ дениях.

[...] Не сравнивая значения Островского с значением Гоголя в истории нашего развития, мы заметим, однако, что в комедиях Островского, под влиянием каких бы теорий они ни писались, всегда можно найти черты глубоко верные и яркие, доказывающие, что сознание жизненной правды никогда не покидало художника и не допускало его искажать действитель­ ность в угоду теории. А если так, то, значит, и основные черты миросозер­ цания художника не могли быть совершенно уничтожены рассудочными ошибками. Он мог брать для своих изображений не те жизненные факты, в которых известная идея отражается наилучшим образом, мог давать им произвольную связь, толковать их не совсем верно; но если художниче­ ское чутье не изменило ему, если правда в произведении сохранена,— кри­ тика обязана воспользоваться им для объяснения действительности, равно

336

как и для характеристики таланта писателя, но вовсе не для брани его за мысли, которых он, может быть, еще и не имел. Критика должна сказать: «Вот лица и явления, выводимые автором; вот сюжет пьесы; а вот смысл, какой, по нашему мнению, имеют жизненные факты, изображаемые художником, и вот степень их значения в общественной жизни». Из этого суждения само собою и окажется, верно ли сам автор смотрел на созданные им образы. Если он, например, силится возвести какое-нибудь лицо во всеобщий тип, а критика докажет, что оно имеет значение очень частное и мелкое,— ясно, что автор повредил произведению ложным взглядом на героя. Если он ставит в зависимости один от другого несколько фактов, а по рассмотрении критики окажется, что эти факты никогда в такой зависимости не бывают, а зависят совершенно от других причин,— опять очевидно само собой, что автор неверно понял связь изображаемых им явлений. Но и тут критика должна быть очень осторожна в своих заклю­ чениях: если, например, автор награждает в конце пьесы негодяя или изображает благородного, но глупого человека,— от этого еще очень дале­ ко до заключения, что он хочет оправдывать негодяев или считает всех благородных людей дураками. Тут критика может рассмотреть только: точно ли человек, выставляемый автором как благородный дурак, дей­ ствительно таков по понятиям критики об уме и благородстве,— и затем: такое ли значение придает автор своим лицам, какое имеют они в дейст­ вительной жизни?

Таковы должны быть, по нашему мнению, отношения реальной критики

кхудожественным произведениям; таковы в особенности должны они быть

кписателю при обозрении целой его литературной деятельности. Говоря об отдельном произведении, критика может увлечься частностями и ста­ вить в вину писателю то, что им лишь недостаточно выяснено. Но при общей характеристике частности могут остаться в стороне, и на первом плане является изображение общего миросозерцания писателя, как оно выразилось во всей массе его произведений. А как оно выразилось, это определяется теми предметами и явлениями, которые привлекали к себе его внимание и сочувствие и послужили материалами для его изобра­ жений. [...]

Н. А. Д о б р о л ю б о в , Собрание сочинений в 9-ти то­ мах, т. 5, М.~Л., Гослитиздат, 1962, стр. 22—24, 28—29, 70—71.

КОГДА ЖЕ ПРИДЕТ НАСТОЯЩИЙ ДЕНЬ?

(«Накануне», повесть И. С. Тургенева, «Русский вестник», 1860 г., № 1)

[...] Мы знаем, что чистые эстетики сейчас же обвинят нас в стремле­ нии навязывать автору свои мнения и предписывать задачи его таланту. По­ этому оговоримся, хоть это и скучно. Нет, мы ничего автору не навязываем,

337

мы заранее говорим, что не знаем, с какой целью, вследствие каких предварительных соображений изобразил он историю, составляющую со­ держание повести «Накануне». Для нас не столько важно то, что хотел сказать автор, сколько то, что сказалось им, хотя бы и ненамеренно, про­ сто вследствие правдивого воспроизведения фактов жизни. Мы дорожим всяким талантливым произведением именно потому, что в нем можем изучать факты нашей родной жизни, которая без того так мало открыта взору простого наблюдателя.

[...] Что падает, что побеждает, что начинает водворяться и преобладать в нравственной жизни общества,— на это у нас нет другого показателя, кроме литературы, и преимущественно художественных ее произведений. Писатель-художник, не заботясь ни о каких общих заключениях относи­ тельно состояния общественной мысли и нравственности, всегда умеет, однако же, уловить их существеннейшие черты, ярко осветить и прямо поставить их пред глазами людей размышляющих. Вот почему и полагаем мы, что как скоро в писателе-художнике признается талант, то есть уменье чувствовать и изображать жизненную правду явлений, то уже в силу этого самого признания произведения его дают законный повод к рассуждениям о той среде жизни, о той эпохе, которая вызвала в писателе то или другое произведение. И меркою для таланта писателя будет здесь то, до какой степени широко захвачена им жизнь, в какой мере прочны и многообъятны те образы, которые им созданы.

Н. А. Д о б р о л ю б о в , Собрание сочинений, т. 6, 1963, стр. 96—97.

ЛУЧ СВЕТА В ТЕМНОМ ЦАРСТВЕ («Гроза»· Драма в пяти действиях А. Н, Островского, Спб., 1860 г.)

[...] Очевидно, что критика, делающаяся союзницей школяров и прини­ мающая на себя ревизовку литературных произведений по параграфам учебников, должна очень часто ставить себя в такое жалкое положение: осудив себя на рабство пред господствующей теорией, она обрекает себя вместе с тем и на постоянную бесплодную вражду ко всякому прогрессу, ко всему новому и оригинальному в литературе. И чем сильнее новое лите­ ратурное движение, тем более она против него ожесточается и тем яснее выказывает свое беззубое бессилие. Отыскивая какого-то мертвого совер­ шенства, выставляя нам отжившие, индифферентные для нас идеалы, швы­ ряя в нас обломками, оторванными от прекрасного целого, адепты подобной критики постоянно остаются в стороне от живого движения, закрывают глаза от новой, живущей красоты, не хотят понять новой истины, резуль­ тата нового хода жизни. Они смотрят свысока на все, судят строго, готовы обьинять всякого автора за то, что он не равняется с их chefs-cToeuvres, и нахально пренебрегают живыми отношениями автора к своей публике

338

и к своей эпохе. Это все, видите ли, «интересы минуты»—можно ли серьез­ ным критикам компрометировать искусство, увлекаясь такими интере­ сами! Бедные, бездушные люди! как они жалки в глазах человека, умею­ щего дорожить делом жизни, ее трудами и благами. Человек обыкновен­ ный, здравомыслящий берет от жизни, что она дает ему, и отдает ей, что может; но педанты всегда забирают свысока и парализируют жизнь мерт­ выми идеалами и отвлечениями. Скажите, что подумать о человеке, кото­ рый при виде хорошенькой женщины начинает вдруг резонировать, что у нее стан не таков, как у Венеры Милосской, очертание рта не так хоро­ шо, как у Венеры Медицейской, взгляд не имеет того выражения, какое находим мы у рафаэлевских мадонн, и т. д. и т. д. Все рассуждения и срав­ нения подобного господина могут быть очень справедливы и остроумны, но к чему могут привести они? Докажут ли они вам, что женщина, о которой идет речь, не хороша собой? В состоянии ли они убедить вас даже в том, что эта женщина менее хороша, чем та или другая Венера? Конечно, нет, потому что красота заключается не в отдельных чертах и линиях, а в общем выражении лица, в том жизненном смысле, который в нем проявляется. Когда это выражение симпатично мне, когда этот смысл доступен и удо­ влетворителен для меня, тогда я просто отдаюсь красоте всем сердцем и смыслом, не делая никаких мертвых сравнений, не предъявляя претензий, освященных преданиями искусства. И если вы хотите живым образом дей­ ствовать на меня, хотите заставить меня полюбить красоту,— то умейте уловить в ней этот общий смысл, это веяние жизни, умейте указать и рас­ толковать его мне: тогда только вы достигнете вашей цели. То же самое и с истиною: она не в диалектических тонкостях, не в верности отдельных умозаключений, а в живой правде того, о чем рассуждаете. Дайте мне понять характер явления, его место в ряду других, его смысл и значение в общем ходе жизни, и поверьте, что этим путем вы приведете меня к пра­ вильному суждению о деле гораздо вернее, чем посредством всевозможных силлогизмов, подобранных для доказательства вашей мысли...

[...] Мерою достоинства писателя или отдельного произведения мы при­ нимаем то, насколько служат они выражением естественных стремлений известного времени и народа. Естественные стремления человечества, при­ веденные к самому простому знаменателю, могут быть выражены в двух словах: «чтоб всем было хорошо». Понятно, что, стремясь к этой цели, люди, по самой сущности дела, сначала должны были от нее удалиться: каждый хотел, чтоб ему было хорошо, и, утверждая свое благо, мешал дру­ гим; устроиться же так, чтоб один другому не мешал, еще не умели. Так неопытные танцоры не умеют распорядиться своими движениями и беспре­ станно сталкиваются с другими парами, даже в довольно пространной зале. После, попривыкши, они станут лучше расходиться даже и в зале меньшего объема и при большем количестве танцующих. Но пока они не приобрели ловкости, до тех пор, разумеется, и невозможно допустить, что­ бы в зале пускались в вальс многие пары, чтобы не переколотиться друг об друга; необходимо многим пережидать, а самым неловким и вовсе

339

отказаться от танцев и, может быть, сесть за карты, проиграть, и даже много... Так было и в устройстве жизни: более ловкие продолжали оты­ скивать свое благо, другие сидели, принимались за то, за что не следовало, проигрывали; общий праздник жизни нарушался с самого начала; многим стало не до веселья; многие пришли к убеждению, что к веселью только те и призваны, кто ловко танцует. А ловкие танцоры, устроившие свое бла­ госостояние, продолжали следовать естественному влечению и забирали себе все больше простора, все больше средств для веселья. Наконец они теряли меру; остальным становилось от них очень тесно, и они вскакивали со своих мест и подпрыгивали — уже не затем, чтобы танцевать хотели, а просто потому, что им даже сидеть-то стало неловко. А между тем в этом движении оказалось, что и между ними есть люди, не лишенные некоторой легкости,— и те пробовали вступить в круг веселящихся. Но привилеги­ рованные, первоначальные танцоры смотрели на них уже очень неприяз­ ненно, как на непризванных, и не пускали их в круг. Начиналась борьба, разнообразная, долгая, большею частию неблагоприятная для новичков; их осмеивали, отталкивали, их осуждали платить издержки праздника, у них отнимали их дам, а у дам кавалеров, их совсем прогоняли с праздника. Но чем хуже становится людям, тем они сильнее чувствуют нужду, чтоб было хорошо. Лишениями не остановишь требований, а только раздра­ жишь; только принятие пищи может утолить голод. До сих пор поэтому борьба не кончена; естественные стремления, то как будто заглушаясь, то появляясь сильнее, все ищут своего удовлетворения. В этом состоит сущ­ ность истории.

Во все времена и во всех сферах человеческой деятельности появлялись люди, настолько здоровые и одаренные натурою, что естественные стрем­ ления говорили в них чрезвычайно сильно, незаглушаемо. В практической деятельности они часто делались мучениками своих стремлений, но никогда не проходили бесследно, никогда не оставались одинокими, в общественной деятельности они приобретали партию, в чистой науке делали открытия, в искусствах, в литературе образовали школу. Не говорим о деятелях общественных, которых роль в истории всякому должна быть понятна после того, что мы сказали на предыдущей странице. Но заметим, что и в деле науки и литературы за великими личностями всегда сохранялся тот характер, который мы обозначили выше,—- сила естественных, живых стремлений. С искажением этих стремлений в массе совпадает водворение многих нелепых понятий о мире и человеке; эти понятия в свою очередь мешали общему благу.

Чтобы не заходить далеко, вспомним, сколько зла причинили челове­ честву нелепости фетишизма и всякого рода космогонические бредни, а потом астрологические и кабалистические мистерии на разные лады. Люди чистой науки, делавшие астрономические и физические открытия или установлявшие новые философские начала, умели слушать голос естест­ венных, здравых требований ума и помогали человечеству избавляться от тех или других искусственных комбинаций, вредивших устройству общего

340