4 том русская эстетика 19 в

жали красоту, как и греки; но в свое понятие о красоте внесли духовный элемент. Греки понимали красоту только как красоту, строго правиль­ ную, с изящными формами, оживленными грациею; красота средних веков была красотою не одной формы, но и как чувственное выражение нравственных качеств, кросота более духовная, чем телесная, красота, для художественного воссоздания которой скульптура была уже слишком бед­ ным искусством и которую могла воспроизводить только живопись. Для греков красота существовала в целом, и потому их статуи были нагие или полунагие; красота средних веков вся была сосредоточена в выраже­ нии лица и глаз. Нельзя не согласиться, что понятие средних веков о кра­ соте — более романтическое и более глубокое, чем понятие древних. Но средние века и тут не умели не исказить дела крайностию и преувеличе­ нием: они слишком любили туманную неопределенность выражения в лице женщины, и в их картинах она является как будто совсем без форм, совсем без тела, как будто тенью, призраком каким-то. [...]

Вследствие страшных потрясений и ударов, нанесенных романтизму XVIII веком, романтизм явился в наше время совершенно перерожденным и преображенным. Романтизм нашего времени есть сын романтизма сред­ них веков, но он же очень сродни и романтизму греческому. Говоря точ­ нее, наш романтизм есть органическая полнота и всецелость романтизма всех веков и всех фазисов развития человеческого рода: в нашем роман­ тизме, как лучи солнца в фокусе зажигательного стекла, сосредоточились все моменты романтизма, развивавшегося в истории человечества, и обра­ зовали совершенно новое целое. Общество все еще держится принципами старого, средневекового романтизма, обратившегося уже в пустые формы за отсутствием умершего содержания, но люди, имеющие право назы­ ваться солью земли, уже силятся осуществить идеал нового романтизма. Наше время есть эпоха гармонического уравновешения всех сторон чело­ веческого духа. Стороны духа человеческого неисчислимы в их разно­ образии; но главных сторон только две: сторона внутренняя, задушевная, сторона сердца, словом, романтика,— и сторона сознающего себя разума, сторона общего, разумея под этим словом сочетание интересов, выходящих из сферы индивидуальности и личности. В гармонии, то есть во взаимном сопроникновении одной другою этих двух сторон духа заключается сча­ стие современного человека. [...]

Много нужно было времени, битв, борений, переворотов и страданий, чтоб явилась человечеству заря нового романтизма и настала для него эпоха освобождения от романтизма средних веков. Давно уже условия жизни и основы общества были другие, не похожие на те, которыми крепки были средние века; но романтизм средних веков все еще держал Европу в своих душных оковах, и — боже мой! — как еще для многих гибельны клещи этого искаженного и выродившегося призрака!.. XVIII век нанес ему удар страшный и решительный; но дело тем не кончилось: как лампа вспыхивает ярче перед тем, когда ей надо угаснуть, так сильнее в начале нынешнего века восстал было из своего гроба этот покойник.

251

Всякое сильное историческое движение необходимо порождает реакцию своей крайности: вот причина внезапного появления романтизма средних веков в литературе XIX века. Он воскрес в стране, которой умственную жизнь составляет теория, созерцание, мистицизм и фантазерство и кото­ рой действительную жизнь составляет пошлость бюргерства, гофратства и филистерства,— в Германии. [...]

В. Г. Белинский, Полное собрание сочинений, т. VII, 1955, стр. 145, 154—156, 158-164.

СОЧИНЕНИЯ АЛРЖСАНДРА ПУШКИНА (1843—1846) С т а т ь я п я т а я

[...] Гёте где-то сказал: «Какого читателя желаю я? — такого, который бы меня, себя и целый мир забыл, и жил бы только в книге моей». Неко­ торые немецкие Аристархи оперлись на это выражение великого поэта как на основной краеугольный камень эстетической критики. И однако ж, односторонность Гётевой мысли очевидна. Подобное требование очень выгодно для всякого поэта, не только великого, но и маленького: приняв

и основание — даже эгоизм, дурное направление, самое невежество поэта, то, если критик будет смотреть на произведение поэта без всякого отноше­ ния к его личности, забыв о самом себе и о целом мире,— естественно, что творения этого поэта, будь они только ознаменованы большею или мень­ шею степенью таланта, явятся непогрешительными и достойными безу­ словной похвалы. При немецкой апатической терпимости ко всему, что бывает и делается на белом свете, при немецкой безличной универсально­ сти, которая, признавая все, сама не может сделаться ничем,— мысль, высказанная Гёте, поставляет искусство целью самому себе, и через это самое освобождает его от всякого соотношения с жизнию, которая всегда выше искусства, потому что искусство есть только одно из бесчисленных проявлений жизни. Действительно, немецкая критика при рассматрива­ нии произведений искусства всегда опирается на само искусство и на дух художника и потому исключительно вращается в тесной сфере эстетики, выходя из нее только для того, чтобы обращаться изредка к характери­ стике личности поэта, а на историю, общество —- словом, на жизнь — не обращает никакого внимания. И оттого жизнь давно уже оставила тех немецких поэтов, которые своими произведениями угождают такой кри­ тике! Но с другой стороны, мысль Гёте «имеет глубокий смысл, если ее

принимать не безусловно, но как первый необходимый акт в процессе критики. Чтоб разбирать критически писателя, прежде всего должно изу­ чить его. [...] Все произведения поэта, как бы ни были разнообразны и по содержанию и по форме, цмеют общую всем им физиономию, запечатлены только им свойственною особностию, ибо все они истекли из одной лично-

252

сти, из единого и нераздельного «я». Таким образом, приступая к изуче­ нию поэта, прежде всего должно уловить в многоразличии и разнообразии его произведений тайну его личности, то есть те особности его духа, которые принадлежат только ему одному. Это, впрочем, значит не то, чтоб эти особности были чем-то частным, исключительным, чуждым для остальных людей: это значит, что все общее человечеству никогда не является в одном человеке; но каждый человек в большей или меньшей мере родится для того, чтоб своею личностию осуществить одну из бес­ конечно разнообразных сторон необъемлемого, как мир и вечность, духа человеческого. [...]

...Чем выше поэт, тем оригинальнее мир его творчества,— и не только великие, даже просто замечательные поэты тем и отличаются от обыкно­ венных, что их поэтическая деятельность ознаменована печатью самобыт­ ного и оригинального характера. В этой характерной особности заклю­ чается тайна их личности и тайна их поэзии. Уловить и определить сущ­ ность этой особности значит найти ключ к тайне личности и поэзии поэта.

В чем же должно искать этого ключа?

Каждое поэтическое произведение есть плод могучей мысли, овладев­ шей поэтом. Если бы мы допустили, что эта мысль есть только результат деятельности его рассудка, мы убили бы этим не только искусство, но и самую возможность искусства. В самом деле, что мудреного было бы сделаться поэтом, и кто бы не в состоянии был сделаться поэтом по нужде, по выгоде или по прихоти, если б для этого стоило только придумать какую-нибудь мысль да и втискать ее в придуманную же форму? Нет, не так это делается поэтами по натуре и призванию! У того, кто не поэт по натуре, пусть придуманная им мысль будет глубока, истинна, даже свята,— произведение все-таки выйдет мелочное, ложное, фальшивое, уродливое, мертвое, и никого не убедит оно, а скорее разочарует каждого в выраженной им мысли, несмотря на всю ее правдивость! Но между тем так-то именно и понимает толпа искусство, этого-то именно и требует она от поэтов! Придумайте ей на досуге мысль получше да потом и обделайте ее в какой-нибудь вымысел, словно брильянт в золото! Вот и дело с кон­ дом! Нет, не такие мысли и не так овладевают поэтом и бывают живыми зародышами живых созданий! Искусство не допускает к себе отвлеченных философских, а тем менее рассудочных идей: оно допускает только идеи поэтические; а поэтическая идея — это не силлогизм, не догмат, не пра­ вило, это — живая страсть, это — пафос... Что такое пафос? — Творче­ ство — не забава, и художественное произведение — не плод досуга или прихоти; оно стоит художнику труда; он сам не знает, как западает в его душу зародыш нового произведения; он носит и вынашивает в себе зерно поэтической мысли, как носит и вынашивает мать младенца в утробе своей; процесс творчества имеет аналогию с процессом деторождения и не чужд мук, разумеется, духовных, этого физического акта. И потому, если поэт решится на труд и подвиг творчества, значит, что его к этому движет.

253

стремит какая-то могучая сила, какая-то непобедимая страсть. Эта сила, эта страсть — пафос. В пафосе поэт является влюбленным в идею, как в прекрасное, живое существо, страстно проникнутым ею,— и он созер­ цает ее не разумом-, не рассудком, не чувством и не какою-либо одною спо­ собностью своей души, но всею полнотою и целостью своего нравствен­ ного бытия,— и потому идея является в его произведении не отвлеченною мыслью, не мертвою формою, а живым созданием, в котором живая кра­ сота формы свидетельствует о пребывании в ней божественной идеи, и в котором нет черты, свидетельствующей о сшивке или спайке,— нет границы между идеею отвлеченною и поэтическою: первая — нлод ума, вторая — плод любви как страсти. Но отчего же, скажут, называть это пафосом, а не страстью? — Оттого, что слово «страсть» заключает в себе понятие более чувственное, тогда как слово «пафос» заключает в себе понятие более нравственное. В страсти много индивидуального, личного, своекорыстного, темного; в ней может быть даже низкое и подлое, потому что можно питать страсть не только к женщине, но и к женщинам, не только к славе, но и к почестям, можно питать страсть к деньгам, к вину, к гастрономии. В страсти много чисто чувственного, кровного, нервиче­ ского, телесного, земного. Под «пафосом» разумеется тоже страсть, и при­ том соединенная с волнением крови, с потрясением всей нервной системы, как и всякая другая страсть; но пафос всегда есть страсть, возжигаемая в душе человека идеею и всегда стремящаяся к идее, следовательно, страсть чисто духовная, нравственная, небесная. Пафос простое умствен­ ное постижение идеи превращает в любовь к идее, полную энергии и стра­ стного стремления. В философии идея является бесплотною; через пафос она превращается в дело, в действительный факт, в живое создание. [...]

Как ни многочисленны, как ни разнообразны создания великого поэта, но каждое из них живет своею жизнию, а потому и имеет свой пафос. Тем не менее весь мир творчества поэта, вся полнота его поэтической дея­ тельности тоже имеет свой единый пафос, к которому пафос каждого отдельного произведения относится как часть к целому, как оттенок, видо­ изменение главной идеи, как одна из ее бесчисленных сторон. И это отно­ сится не к одним односторонним поэтам, каков был, например, Байрон, но также и к таким, которых произведения удивляют своею многосторонностию и многоразличием направлений, каков, например, Шекспир. И это очень естественно: всякая личность единична; у ней может быть много интересов и направлений, но всегда под преобладающим влиянием одного главного; а так как личность есть живой и непосредственный источник творческой деятельности, то и все произведения поэта должны быть запе­ чатлены единым духом, проникнуты единым пафосом. И вот этот-то пафос, различный в полноте творческой деятельности поэта, есть ключ к его лич­ ности и к его поэзии. Первым делом, первою задачею критика должна быть разгадка, в чем состоит пафос произведений поэта, которого взялся он быть изъяснителем и оценщиком. Без этого он может раскрыть некоторые частные красоты или частные недостатки в произведениях поэта, наго-

254

ворить много хорошего a propos к ним; но значение поэта и сущность его поэзии останутся для него так же тайною, как и для читателей, которые думали бы найти в его критике разрешение этой тайны. Сверх того, он рискует быть или пристрастным хвалителем, или, что одно и то же, при­ страстным порицателем поэта, приписать ему достоинства и недостатки, которых нет, или не заметить тех, которые в нем есть. Но главное — он всегда ошибется в общем выводе своих исследований о поэте. [...]

Тайна пушкинского стиха была заключена не в искусстве «сливать послушные слова в стройные размеры и замыкать их звонкою рифмою», но в тайне поэзии. Душе Пушкина присущна была прежде всего та поэ­ зия, которая не в книгах, а в природе, в жизни,— присущно художество, печать которого лежит на «полном творении славы». Разум — это дух жизни, душа ее; поэзия — это улыбка жизни, ее светлый взгляд, играю­ щий всеми переливами быстро сменяющихся ощущений. Бывают жен­ щины, одаренные от природы редкою красотою, но которых строго пра­ вильные черты лица поражают какою-то сухостью, а движения лишены грации: такие женщины могут быть по-своему ослепительно блестящи и возбуждать удивление; но их появление не заставит ничье сердце за­ биться от неведомого волнения, их красота не родит любви, а красота, не сопутствуемая харитою любви, лишена жизни, лишена поэзии. Так точно и природа и жизнь возбуждали бы только холодное удивление, если б они не были насквозь проникнуты поэзиею; не любовью — небесным огнем жизни, а холодною сыростью могилы веяло бы от них. Пусть светила небесные образуют собою стройные миры: не тем только возвышают они душу созерцающего их человека, но поэзиею своего таинственного мерца­ ния, но дивною красотою живой игры своих бледно-огнистых лучей: в их стройном ходе Пифагор видел не одну математику в факте, но и слышал гармонию миров... Если б солнце только грело и светило, оно было бы не более как огромный фонарь, огромная печка; но оно проливает на землю яркий, весело дрожащий, радостно играющий луч, и земля встречает этот луч улыбкою, а в этой улыбке — невыразимое очарование, неуловимая поэзия... Природа полна не одних органических сил — она полна и поэ­ зии, которая наиболее свидетельствует о ее жизни; в ее вечном движе­ нии, в колыхании ее лесов, в трепете серебристого листа, на котором любовно играет луч солнца, в ропоте ручья, в веянии ветра, волнующего золотистую жатву, разлит для человека таинственный блеск и слышатся ему живые голоса, то грустные и одинокие, как звуки Эоловой арфы, то веселые и радостные, как песнь взвивающегося под небеса жаворонка...

Человек еще более исполнен поэзии. Отчего вам так хочется расцеловать этого ребенка, шумно играющего на лугу, отчего так пленяют вас и его блестящие чистою радостию глаза, его дышащая блаженством улыбка, живость и резвость его движений? Что общего между вами, измученным жизнью, опытом и житейскими заботами, вами, человеком пожилым и муд­ рым, и между им — ничего не понимающим, почти бессознательным суще­ ством? Зачем же, торопливо бежа по важному делу, с озабоченным видом,

255

вы вдруг остановились на лугу, забыв ваши важные дела, и с улыбкою умиления смотрите на это дитя, и чело ваше разгладилось и прояснело, забота на миг слетела с него, и улыбка счастия на мгновение осветила ваше угрюмое лицо, как луч солнца, проникнувший сквозь щель в мрачное подземелье и трепетно заигравший на его сыром полу?.. Оттого, что вид этого дитяти пахнул на вас поэзиею жизни... Вот прекрасная, молодая женщина: в чертах лица ее вы не находите никакого определенного выра­ жения — это не олицетворение чувства, души, доброты, любви, самоот­ вержения, возвышенности мыслей и стремлений, словом, ничто не говорит вам в этом лице ни о каком резко выпечатавшемся нравственном качестве:

же время в ее присутствии сердце ваше бьется как-то живее, и кроткая гармония счастия мгновенно разливается в душе вашей... Отчего это, если не оттого, что красота сама по себе есть качество и заслуга, и притом еще великая? Прекрасна и любезна истина и добродетель, но и красота также прекрасна и любезна, и одно другого стоит, одно другого заменить не мо­ жет, но то и другое в одинаковой степени составляет потребность нашего духа. Вот почему древние греки в своем поэтическом политеизме обоже­ ствили не только истину, знание, могущество, мудрость, доблесть, спра­ ведливость, целомудрие, но и красоту, сопровождаемую харитами любви и желания...

[...] Общий колорит поэзии Пушкина и в особенности лирической — внутренняя красота человека и лелеющая душу гуманность. К этому при­ бавим мы, что если всякое человеческое чувство уже прекрасно по тому самому, что оно человеческое (а не животное), то у Пушкина всякое чув­ ство еще прекрасно, как чувство изящное. Мы здесь разумеем не поэти­ ческую форму, которая у Пушкина всегда в высшей степени прекрасна; нет, каждое чувство, лежащее в основании каждого его стихотворения, изящно, грациозно и виртуозно само по себе: это не просто чувство чело­ века, но чувство человека-художника, ч.еловека-артиста. Есть всегда чтото особенно благородное, кроткое, нежное, благоуханное и грациозное во всяком чувстве Пушкина. В этом отношении, читая его творения, можно превосходным образом воспитать в себе человека, и такое чтение особенно полезно для молодых людей обоего пола. Ни один из русских поэтов не может быть столько, как Пушкин, воспитателем юношества, образователем юного чувства. Поэзия его чужда всего фантастического, мечтатель­ ного, ложного, призрачно-идеального; она вся проникнута насквозь дейст­ вительностью; она не кладет на лицо жизни белил и румян, но показы­ вает ее в ее естественной, истинной красоте; в поэзии Пушкина есть небо, но им всегда проникнута земля. [...]

Там ж«, стр. 305-307, 311-313, 314-315, 321-322, 339.

256

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1843 ГОДУ

[...] Роман и повесть выше сатиры. Их цель — изображать верно, а не карикатурно, не преувеличенно. Произведения искусства, они должны не смешить, не поучать, а развивать истину творчески верным изображением действительности. Не их дело рассуждать, например, об отеческой власти и сыновнем повиновении: их дело — представить или норму истин­ ных семейственных отношений, основанных на любви, на общем стремлении ко всему справедливому, доброму, прекрасному, на взаим­

жение детей, их неуважение, неблагодарность к родителям. Если ваша

всякий, пораженный ее истинностью, и лучше почувствует и сознает сам все то, что вы стали бы толковать и чего бы никто не захотел от вас слушать... Только берите содержание для ваших картин в окружающей вас действительности и не украшайте, не перестраивайте ее, а изобра­ жайте такою, какова она есть на самом деле, да смотрите на нее глазами живой современности, а не сквозь закоптелые очки морали, которая была истинна во время оно, а теперь превратилась в общие места, мно­ гими повторяемые, но уже никого не убеждающие... Идеалы скрываются

а угаданная умом и воспроизведенная фантазиею возможность того или другого явления. Фантазия есть только одна из главнейщих способно­ стей, условливающих поэта; но она одна не составляет поэта; ему нужен еще глубокий ум, открывающий идею в факте, общее значение в частном явлении. Поэты, которые опираются на одну фантазию, всегда ищут содержания своих произведений за тридевять земель, в тридесятом цар­

ИВАН АНДРЕЕВИЧ КРЫЛОВ

[...] Да, народность в поэте есть такой же талант, как и способность творчества. Если надо родиться поэтом, чтоб быть поэтом,— то надо и ро­ диться народным, чтоб выразить своею личностью характеристические свойства своих соотечественников. Правда, в строгом смысле никто, принадлежа народу, не может не быть народным, да та беда, что в од­ ном черты народности обозначены слабо, вяло и незаметно, а другой представляет собою хотя и резко, но зато не такие стороны народности, которыми можно было бы гордиться. [...]

Так как способность быть народным есть своего рода талант, то она

низация одного вмещает в себе лучшие, высшие стороны национального духа; организация другого обнимает собою менее характеристические стороны народности; один выражает собою многие, другой весьма не­ многие стороны субстанции своего народа. Оттого в поэтах со стороны народности такая же разница, как и в поэтах со· стороны таланта. Пуш­ кин поэт народный, и Кольцов поэт народный,— однако же расстояние между обоими поэтами так огромно, что как-то странно видеть их имена,

и поящей миллионы людей. Но, во всяком случае, качество народности есть великое качество в поэте: и Кольцов переживет многих поэтов, кото­

натуру своего народа, и во внимании к нему выражается акт самосозна­ ния народа. Поэт же, талант которого лишен национальной струи, все­ гда более или менее есть явление временное и преходящее: это дерево, сначала пышно раскинувшее свои ветви, но потом скоро засохшее от бессилия глубоко пустить свои корни в почву. Поэтому народность в по­ эте есть своего рода гениальность, не всегда в смысле глубины и много­ сторонности, но всегда в смысле оригинальности. В самом деле, что же составляет первую, самую резкую черту гения, если не эта особенность, не эта оригинальная самобытность, которая всегда открывает своею деятельностию совершенно новую сферу мысли, которую талант по следам гения только разрабатывает, но под оригинальную форму которой он не может подделаться?..

[...] Если мы сказали, что поэзия Кольцова относится к поэзии Пушкина^ как родник, который поит деревню, относится к Волге, которая

258

поит более чем половину России,— то поэзия Крылова и в эстетическом и в национальном смысле должна относиться к поэзии Пушкина, как река, пусть даже самая огромная, относится к морю, принимающему в свое необъятное лоно тысячи рек, и больших и малых. В поэзии Пуш­ кина отразилась вся Русь, со всеми ее субстанциальными стихиями, все разнообразие, вся многосторонность ее национального духа. Крылов вы­ разил — и надо сказать, выразил широко и полно — одну только сторону русского духа — его здравый, практический смысл, его опытную житей­ скую мудрость, его простодушную и злую иронию. [...]

Там же, стр. 569—571.

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1845 ГОДУ

[...] Если бы нас спросили, в чем состоит существенная заслуга новой

от высших идеалов человеческой природы и жизни она обратилась к так

это значило сделать ее выражением и зеркалом русского общества, оду­ шевить ее живым национальным интересом. Уничтожение всего фаль­ шивого, ложного, неестественного долженствовало быть необходимым результатом этого нового направления нашей литературы, которое впол­

искусства, которое само себе цель и вне себя не признает никаких целей. В этой мысли есть основание, но ее преувеличенность заметна с первого взгляда. Мысль эта чисто немецкого происхождения: она могла родиться только у народа созерцательного, мыслящего и мечтающего и никак не могла бы явиться у народа практического, общественность которого для всех и каждого представляет широкое поле для живой деятельности. Что

чески. Оно, в сущности, есть дурная крайность другой дурной крайности, то есть искусства дидактического, поучительного, холодного, сухого, мерт­ вого, которого произведения не иное что, как риторические упражнения на заданные темы. Без всякого сомнения, искусство прежде всего должно быть искусством, а потом уже оно может быть выражением духа и напра­ вления общества в известную эпоху. Какими бы прекрасными мыслями ни было наполнено стихотворение, как бы ни сильно отзывалось оно совре­ менными вопросами, но если в нем нет поэзии,— в нем не может быть ни

в романе или повести нет образов и лиц, нет характеров, нет ничего типи­ ческого,— как бы верно и тщательно ни было списано с натуры все, что в нем рассказывается, читатель не найдет тут никакой натуральности, не заметит ничего верно подмеченного, ловко схваченного. Лица будут пере­ мешиваться между собою в его глазах; в рассказе он увидит путаницу непонятных происшествий. Невозможно безнаказанно нарушать законы искусства. Чтобы списывать верно с натуры, мало уметь писать, то есть владеть искусством писца или писаря, надобно уметь явления действитель­ ности провести через свою фантазию, дать им новую жизнь. Хорошо и верно изложенное следственное дело, имеющее романтический интерес, не есть роман и может служить разве только материалом для романа, то есть подать поэту повод написать роман. Но для этого он должен проник­ нуть мыслию во внутреннюю сущность дела, отгадать тайные душевные побуждения, заставившие эти лица действовать так, схватить ту точку этого дела, которая составляет центр круга этих событий, дает им смысл чего-то единого, полного, целого, замкнутого в самом себе. А это может сделать только поэт. Кажется, чего бы легче было верно списать портрет человека. И иной целый век упражняется в этом роде живописи, а все не может списать знакомого ему лица так, чтобы и другие узнали, чей это портрет. Уметь списать верно портрет есть уже своего рода талант, но этим не оканчивается все. Обыкновенный живописец сделал очень сходно портрет вашего знакомого; сходство не подвергается ни малейшему сомне­ нию в том смысле, что вы не можете не узнать сразу, чей это портрет, а все как-то недовольны им, вам кажется, будто он и похож на свой ори­ гинал и не похож на него... Но пусть с него же снимет портрет Тыранов или Брюллов, и вам покажется, что зеркало далеко не так верно повторяет образ вашего знакомого, как этот портрет, потому что это будет уже не только портрет, но и художественное произведение, в котором схвачено не одно внешнее сходство, но вся душа оригинала. Итак, верно списывать с действительности может только талант, и как бы ни ничтожно было про­ изведение в других отношениях, но чем более оно поражает верностию натуре, тем несомненнее талант его автора. [...]

Но, вполне признавая, что искусство прежде всего должно быть искус­ ством, мы тем не менее думаем, что мысль о каком-то чистом, отрешенном искусстве, живущем в своей собственной сфере, не имеющей ничего общего

260