4 том русская эстетика 19 в

в сапогах, запачканных известью; от колоссальной физиономии бога­ тыря Бульбы, который не боялся ничего в свете, с люлькою в зубах и саблею в руках, до стоического философа Хомы, который не боялся ни­ чего в свете, даже чертей и ведьм, когда у него люлька в зубах и рюмка в руках.

[...] Повести г. Гоголя народны в высочайшей степени; но я не хочу слишком распространяться о их народности, ибо народность есть не до­ стоинство, а необходимое условие истинно художественного произведе­ ния, если под народностию должно разуметь верность изображения нравов, обычаев и характера того или другого народа, той или другой страны. Жизнь всякого народа проявляется в своих, ей одной свойствен­ ных, формах, следовательно, если изображение жизни верно, то и на­ родно. Народность, чтобы отразиться в поэтическом произведении, не требует такого глубокого изучения со стороны художника, как обыкно­ венно думают. Поэту стоит только мимоходом взглянуть на ту или другую жизнь, и она уже усвоена им. Как малороссу, г. Гоголю с детства знакома жизнь малороссийская, но народность его поэзии не ограничивается одною Малороссиею. В его «Записках сумасшедшего», в его «Невском

писать, не имея таланта; ибо эта народность очень похожа на тень в басне Крылова: г. Гоголь о ней нимало не думает, и она сама напраши­ вается к нему, тогда как многие из всех сил гоняются за нею й ловят — одну тривиальность.

Почти то же самое можно сказать и об оригинальности; как и на­ родность, она есть необходимое условие истинного таланта...

[...].Один из самых отличительных признаков творческой оригиналь­ ности или, лучше сказать, самого творчества состоит в этом типизме, если можно так выразиться, который есть гербовая печать автора. У ис­ тинного таланта каждое лицо — тип, и каждый тип, для читателя, есть

знакомый незнакомец.

[...] Но есть еще другая оригинальность, проистекающая из индиви­ дуальности автора, следствие цвета очков, сквозь которые смотрит он на мир. Такая оригинальность у г. Гоголя состоит, как я уже сказал вы­ ше, в комическом одушевлении, всегда побеждаемом чувством глубокой грусти.

Там же, стр. 290—293, 295—297.

СТАТЬИ О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ (1841) С т а т ь я I

[...] Все особное и единичное, всякая индивидуальность действительно существует только общим, которое есть его содержание и которого она

231

только выражение и форма. Индивидуальность призрачна без общего; общее, в свою очередь, есть призрак без особного, индивидуального про­ явления. И потому люди, которые требуют в литературе одной «народ­ ности», требуют какого-то призрачного и пустого «ничего»; с другой стороны, люди, которые требуют в литературе совершенного отсутствия народности, думая тем сделать литературу всем равно доступною и об­ щею, то есть человеческою, также требуют какого-то призрачного и пу­ стого «ничего». Первые хлопочут о форме без содержания; вторые — о содержании без формы. Те и другие не понимают, что ни форма без содержания, ни содержание без формы существовать не могут, а если существуют, то в первом случае как пустой сосуд странного и нелепого вида, а во втором случае — как миражи, которых все видят, но которых в то же время почитают несуществующими предметами. Итак, очевидно, что только та литература есть истинно народная, которая в то же время есть общечеловеческая; и только та литература есть истинно человече­ ская, которая в то же время есть и народная. Одно без другого существо· вать не должно и не может. [...]

Поэзия каждого народа есть непосредственное выражение его созна­ ния; посему поэзия тесно слита с жизнию народа. Вот причина, почему поэзия должна быть народною и < почему> поэзия одного народа не по­ хожа на поэзию всех других народов. Для всякого народа есть две ве­ ликие эпохи жизни: эпоха естественной непосредственности, или младен­ чества, и эпоха сознательного существования. В первую эпоху жизни национальная особность каждого народа выражается резче, и тогда его поэзия бывает по преимуществу народною. В этом смысле народная по­ эзия отличается резкою особностию и потому более доступна для других народов. Русская песня сильно действует на русскую душу и нема для иностранца и не переводима ни на какой другой язык. Во вторую эпоху существования народа его поэзия делается менее доступною для массы народа и более доступною для всех других народов. Пушкина русский мужик не поймет, но зато пушкинская поэзия доступна всякому обра­ зованному иностранцу и удобопереводима на все языки. [...] Художест­ венная поэзия всегда выше естественной, или собственно народной. Последняя есть только младенческий лепет народа, мир темных пред­ ощущений, смутных предчувствий; часто она не находит слова для выра­ жения мысли и прибегает к условным формам — к аллегориям и симво­ лам; художественная поэзия есть, напротив, определенное слово муже­ ственного сознания, форма, равновесная заключающейся в ней мысли, мир положительной действительности; она всегда выражается образами определенными и точными, прозрачными и ясными, равносильными идее. [...] И со всем тем в народной, или естественной, поэзии есть нечто такое, чего не может заменить нам художественная поэзия. Никто не будет спорить, что реквием Моцарта или соната Бетховена неизмеримо выше всякой народной музыки, что уже доказывается даже и тем, что первые никогда не наскучат, но всегда являются более новыми, а вторая

232

хороша вовремя и изредка; но тем не менее неоспоримо, что власть народ­ ной музыки бесконечна над чувством. Не диво, что русский мужичок и плачет и пляшет от своей музыки; но то диво, что и образованный русский, музыкант в душе, поклонник Моцарта и Бетховена, не может защититься от неотразимого обаяния однообразного, заунывного и уда­ лого напева народной песни... [...]

художник изображает в своем произведении людей, то, во-первых, каж­ дый из них должен быть человеком, а не призраком, должен иметь фи­

от всякой другой личности. Потом, каждый из них должен принадле­ жать к известной нации и к известной эпохе, ибо человек вне националь­ ности есть не действительное существо, а отвлеченное понятие. Из это­ го ясно видно, что национальность в художественном произведении есть не заслуга, а только необходимая принадлежность творчества, являю­ щаяся без всякого усилия со стороны поэта. И потому чем выше произ­ ведение в художественном отношении, тем оно и национальнее, и хва­ лить великого художника за национальность его творения — все равно что хвалить великого астронома за то, что в своих вычислениях он не ошибается в таблице умножения. В самом деле, что за заслуга со сто­ роны русского, что его дети отличаются русскою физиономией)? Конеч­ но, чтоб быть национальным поэтом, нужно сперва быть великим чело­ веком, представителем духа своей нации; но из этого-то и следует, что великий талант делает поэта национальным, а не национальность де­ лает его великим поэтом: последнее есть только необходимое следствие первого. При известии о вновь родившемся человеке никто не спраши­ вает, есть ли у него глаза и руки, сколько ног и нет ли рогов и хвоста: если он человек, так уж само собою разумеется, что у него есть и глаза и руки, ног всего две, а не четыре, а рогов и хвоста нет. Так и в искус­ стве: если произведение художественно, то само собою оно и националь­ но; в противном же случае оно не может быть и художественным произ­ ведением, а будет аллегориею, символом или просто надутым и холодным призраком, где общее не обособилось органически, а только прикрылось лоскутьями натянутого вымысла, который не вывел вовне, а только за­ крыл его смысл. Это относится не к одним тем произведениям, которых содержание берется из действительной жизни, как в романе, повести, драме, комедии, но и к лирическим поэмам. «Фауст» Гёте —- мировое,

233

общечеловеческое произведение, но тем не менее, читая его, вы видите, что оно могло родиться только в фантазии немца, и Байронов «Манфред», явно навеянный «Фаустом», уже нисколько не веет германским духом. Хотя Шекспир в своих драмах выводил и не одних англичан, но и французов, и немцев, и итальянцев, и даже древних римлян и греков, но, читая его, вы понимаете, что только в Англии мог явиться такой драматург: кому эта мысль показалась бы странною, тех просим про­ честь в «Отечественных записках» статью «Мария Стюарт» *: этот исто­ рический отрывок представляет все элементы драмы, кроющиеся в ан­ глийской истории. Как ни разнообразен, ни мирообъемлющ Гёте в своих созданиях, но каждое из них веет немецким и, сверх того, еще «гётевским» духом. Хотя в большей части лирических пьес Пушкина, и даже в некоторых эпических его произведениях, как в «Дон Хуане» 2, и содер­ жание, и форма, по-видимому, чисто европейские, но и в них Пушкин является истинным национальным русским поэтом уже по одному тому, что их никогда нельзя смешать ни с байроновскими, ни с гётевскими, ни с шиллеровскими созданиями и их нельзя иначе назвать, как «пуш­ кинскими». И повторяем: это необходимо, это лежит в сущности творче­ ства: из какого бы мира ни брал поэт содержание для своих созданий, к какой бы нации ни принадлежали его герои, но сам-то он всегда оста­ ется представителем духа своей нации, смотрит на предметы ее глазами и кладет на них ее печать. И чем гениальнее поэт, тем общее его созда­ ния, а чем общее они, тем национальнее и оригинальнее. [...]

Но условия обособления общего в произведениях искусства не окан­ чиваются только национальностию и оригинальностию: без типизма нет

органического слияния двух крайностей — общего и особного. Типиче­ ское лицо есть представитель целого рода лиц, есть нарицательное имя многих предметов, выражаемое, однако же, собственным именем. Так, например, Отелло есть собственное имя, принадлежащее только одному лицу, изображенному Шекспиром; но, видя человека в припадке ревно­ сти, мы говорим: «Какой Отелло!»—хотя бы этот человек назывался Иваном или Петром и был русский или немец, а не мавр. В этом же смысле все герои поэм, драм и повестей Пушкина, «Горя от ума» Гри­ боедова, повестей Гоголя — типы. Боже мой, если посмотреть, на сколь­ ких людей приходится так ловко, как по них шито, достославное имя

и та же идея является в действительности в бесконечном разнообразии, то в лице, вполне выразившем ее собою, видится множество лиц.

234

Но и здесь еще не конец условиям обособления общего в искусстве. Художественное произведение должно быть целым, единым, особным и замкнутым в себе миром. В нем общая идея, принявши плоть и образ, так сказать, приковывается к пространству и времени, и притом к из­ вестному пространству и к известному времени. Оно овеществляется, явившись в форме; но, делаясь материею, оно не перестает быть духом: принадлежа ничтожному клочку земли, на котором разыгралась драма, оно — гражданин всего мира; принадлежа к ничтожному мгновению, в которое совершилось событие, оно есть достояние вечности. И потому художественное произведение и конечно и бесконечно вместе: конечно потому, что состоит в куске мрамора, в лоскутке полотна, в книге, мо­ жет быть взято руками, перенесено, истреблено, а главное, потому, что выражает один известный случай, небольшое число людей или мгновенное ощущение; оно бесконечно потому, что выраженный им случай заклю­ чает в себе возможность бесчисленного множества подобных случаев; изображенные им люди заключают в себе множество людей, которые были, есть и всегда могут быть, а мгновенное ощущение одного поэта есть достояние, собственность миллионов людей, словом: потому, что в его конечной форме выразилось бесконечное, общее, непреходящее — идея, дух. [...]

Та м ж е, стр. 317—319.

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В 1841 ГОДУ

[...] В.— Да что же вы разумеете под словом «содержание», которое служит основанием всех ваших суждений о поэзии и поэтах?

А.— Я не берусь вам определять философски, что такое «содержа­ ние» в жизни, в истории, в искусстве, в науке, но охарактеризую его вам общими признаками и объясню примерами, взятыми из сферы искус­ ства. Содержание в искусстве не всегда то, что можно с первого взгляда выговорить и определить; оно не есть воззрение, или определенный взгляд на жизнь, не начало или система каких-либо верований и убежде­

собственного пребывания в лоне мира и присутствие мира во внутреннем святилище его духа. Когда вы читаете поэта без содержания, но обладаю­ щего большим талантом, вы чувствуете, что вас что-то растревожило, возбудило в вас стремление к чему-то, повергло вас в какое-то неопре­ деленное состояние, но не удовлетворило, не наполнило ничем; здесь самое наслаждение — только раздражение, а не удовлетворение. Напротив, когда вы читаете поэтические произведения, проникнутые глубоким содер­ жанием, вы чувствуете, что стремитесь к чему-нибудь определенному,

2S5

наслаждаетесь чем-нибудь положительным, что вы приняли в себя новую силу, что вашего существования прибавилось, что вы чем-то преисполни­ лись. Тогда вы. страдаете страданием вашего поэта, блаженствуете его блаженством, потому что в его страдании или его блаженстве узнаёте общечеловеческую скорбь или радость, душу века, интерес времени. Ваш поэт покоряет вас, заставляет видеть все в том колорите, в каком сам все видит. Такое влияние производят на душу читателя великие поэты, ка­ ковы, например, Байрон, Шиллер, Гёте. [...]

Достоинство пушкинского стиха состоит не в одной легкости — лег­ кость одно из второстепенных качеств его: нет, достоинство этого стиха заключается в его художественности, в этой органической, живой соот­ ветственности между содержанием и формою, и наоборот. В этом отно­ шении стих Пушкина можно сравнить с красотою человеческих глаз, оживленных чувством и мыслию: отнимите у них оживляющее их чув­ ство и мысль — они останутся только красивыми, но уже не божествен­ но прекрасными глазами. Теперь многие пишут стихи и гладкие, и гар­ монические, и легкие; но пушкинский стих напомнила нам только муза Лермонтова... Поэзия Пушкина полна, насквозь проникнута содержанием, как граненый хрусталь лучом солнечным: у Пушкина нет ни одного стихотворения, которое не вышло бы из жизни и было бы написано вследствие желания так что-нибудь написать, в чаянии, что авось-да это будет недурно...

[...] Следствием глубоко истинного содержания, всегда скрывающегося в произведениях Пушкина, была их строго художественная форма. Каждое его стихотворение есть отдельный мир, замкнутый в самом себе, полный собственных сил, чуждый всяких несвойственных ему эле­ ментов, всего постороннего и лишнего, свободно движущийся в своей сфере. Как верна у Пушкцна всякая мысль, всякое чувство и всякое ощущение, так верен у него и всякий образ, каждая фраза, каждое сло­ во. Все на своем месте, все полно, ничего недоконченного, темного, не­ точного, неопределенного. Определенность есть свойство великих поэтов, и Пушкин вполне обладал этим свойством. Ограниченные люди ставили его поэзии в вину, что она все оземленяет и овеществляет,— обвинение, которое обнаруживает решительное отсутствие эстетического чувства, самое грубое неразумение поэзии! Поэт —соперник творящей природе; подобно ей, он стремится бесплотных духов жизни, реющих в беспре­ дельных пространствах, уловить в прекрасные и полные органически идеальной жизни образы, воплотить небесное в земное и земное просвет­ лять небесным... Поэт не терпит отвлеченных представлений: творя, он мыслит образами, а всякий образ только тогда и прекрасен, когда опреде­ лен и вполне доступен созерцанию. Из русского языка Пушкин сделал чудо. Справедливо сказал Гоголь, что «в Пушкице, как будто в лекси­ коне, заключилось все богатство, гибкость и сила нашего языка». Он ввел в употребление новые слова, старым дал новую жизнь; его эпитет столько же смел, оригинален, как и резко точен, математически опре-

236

делен. Многообъемлемость и многосторонность также принадлежат к чис­ лу качеств, которые срослись с поэзиею Пушкина. Грусть у него сменя­ ется шуткою, эпиграммою, тяжелая скорбь неожиданно разрешается освежающим душу юмором. Его нельзя назвать ни поэтом грусти, ни поэтом веселия, ни трагиком, ни комиком исключительно: он всё... Са­ мое простое ощущение звучит у него всеми струнами своими и потому чуждо монотонности; это всегда полный аккорд... Всего чаще ощущение у Пушкина — диссонанс, разрешающийся в гармонию, и всего реже — простая мелодия... Трудно было бы определить общее направление по­ эзии Пушкина; но можно сказать утвердительно, что имя романтика навязано на него не совсем впопад, так же как невпопад отнято оно у Жуковского. Характер чисто романтической поэзии всегда более или менее односторонний и исключительный. Поэзия Пушкина — самый раз­ нообразный мир, где примирены самые разнообразные и противореча­ щие элементы, где простая и вместе роскошная форма спокойно и равно­ весно овладела своим многосложным содержанием... Наконец, Пушкин — рполне национальный поэт, заключивший в духе своем все националь­ ные элементы. Это видно не только из тех произведений, где чисто рус­ ское содержание выражал он в чисто народной форме и где не имел он себе соперника; но еще более из тех произведений, которые ни по содер­ жанию, ни по форме, кажется, не могут иметь ничего русского. Я не знаю лучшей и определеннейшей характеристики национальности в по­ эзии, как ту, которую сделал Гоголь в этих коротких словах, врезав­ шихся в моей памяти: «Истинная национальность состоит не в описании сарафана, а в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда на­ ционален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа; когда чув­ ствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чув­ ствуют и говорят они сами». Мне кажется, что кроме грусти, как основ­ ного мотива пушкинской поэзии, и бодрого, мощного выхода из нее не в какое-нибудь тепленькое утешеньице, а в ощущение собственной силы, как самой характеристической черты ее,— национальность ее состоит еще во внешнем спокойствии, при внутренней движимости, в отсутствии одолевающей страстности. У Пушкина диссонанс и драма всегда внутри, а снаружи все спокойно, как будто ничего не случилось, так что грубая, невосприимчивая или неразвитая натура не может тут видеть ни силы, ни борьбы, ни величия... Заметьте, что герои Пушкина никогда не ли­ шают себя жизни, по силе трагической развязки, но остаются жить...

Пушкин в этой черте бывает страшно велик... Не бывало еще на Руси такой колоссальной творческой силы, и так национально, так русски про­ явившейся... Ни один поэт не имел на русскую литературу такого много­ стороннего, сильного и плодотворного влияния. Пушкин убил на Руси незаконное владычество французского псевдоклассицизма, расширил ис­ точники нашей поэзии, обратил ее к национальным элементам жизни, показал бесчисленные новые формы, сдружил ее впервые с русскою

237

жизнию и русскою современностию, обогатил идеями, пересоздал язык до такой степени, что и безграмотные не могли уже не писать хорошими стихами, если хотели писать. [...]

Там же, стр. 552, 556—558.

[ПО ПОВОДУ] РЕЧИ О КРИТИКЕ,

произнесенной в торжественном собрании императорского

Санкт-Петербургского университета марта 25 дня 1842 года экстраординарным профессором,

доктором философии Α. H и к и τ е н к о. Спб., 1842.

Статья I

Дух анализа и исследования — дух нашего времени. Теперь все под­ лежит критике, даже сама критика. Нате время ничего не принимает безусловно, не верит авторитетам, отвергает предание; но оно действует так не в смысле и духе прошедшего века, который почти до конца своего умел только разрушать, не умея созидать; напротив, наше время алчет убеждений, томится голодом истины. Оно готово принять всякую живую мысль, преклониться перед всяким живым явлением; но оно не спешит им навстречу, а спокойно ожидает их к себе, без страсти и увлечения. Боясь разочарования, оно боится и очаровывать наскоро. Как будто враждебно смотрит наш закаленный в бурях учений и событий век на все новое, котарое претендует заменить ему не удовлетворяющее его старое; но эта враждебность есть, в сущности, только благоразумная осто­ рожность, плод тяжелых опытов. Наш век и восхищается как будто холодно: но эта холодность у него не в сердце, а только в манере; она признак не старости, а возмужалости. Скажем более: эта холодность есть сосредоточенность внутреннего восторга, плод самообладания, уме­ ющего видеть всему настоящее место и настоящие границы, равно пре­ зирающего и искусственную, на живую нитку сметанную золотую сере­ дину — этого идола посредственности, и фанатическое увлечение крайно­ стями, этой болезни односторонних умов. [...]

ство его жизни. Мир возмужал: ему нужен не пестрый калейдоскоп во­ ображения, а микроскоп и телескоп разума, сближающий его с отдален­ ным, делающий для него видимым невидимое. Действительность — вот

[...] Нашему веку не нужно шутовских бубенчиков, приятных заблужде­ ний, ребяческих погремушек, отрадньи^ утешительных лжей. Если бы ложь предстала перед ним в виде юной и прекрасной женщины и с улыб­

ке

кою манила его в свои роскошные объятия, а истина в виде страшного остова смерти, летящего на гигантском коне, с косою в руках: он

в действительных объятиях страшной смерти духа, чем схватить в свои руки призрак, долженствующий исчезнуть при первом к нему прикосно­ вении... И это совсем не скептицизм: это, напротив, обожествление исти­ ны, которая может быть страшна только для ограниченности индивиду­ ального человека, а сама в себе вечная красота и вечное блаженство. Скептицизм отчаивается в истине и не ищет ее: наш век — весь вопрос, весь стремление, весь искание и тоска по истине... Он не боится, что его обманет истина, но боится лжи, которую человеческая ограниченность часто принимает за истину.

[...] Критика всегда соответственна тем явлениям, о которых судит: поэтому она есть сознание действительности. Так, например, что такое Буало, Батте, Лагарп? Отчетливое сознание того, что непосредственно (как явление, как действительность) выразилось в произведениях Корнеля, Расина, Мольера, Лафонтена. Здесь не искусство создало критику и не критика создала искусство; но то и другое вышло из одного общего духа времени. То и другое — равно сознание эпохи; но критика есть сознание философское, а искусство — сознание непосредственное. Содер­ жание того и другого — одно и то же, разница только в форме. В этомто обстоятельстве и заключается важность критики, особенно для на­ шего времени, которое по преимуществу мыслящее и судящее, следова­ тельно, критикующее время. В критике нашего времени более, чем в чем-нибудь другом, выразился дух времени. Что такое само искусство нашего времени? — Суждение, анализ общества; следовательно, критика. Мыслительный элемент теперь слился даже с художественным,— и для нашего времени мертво художественное произведение, если оно изобра­ жает жизнь для того только, чтоб изображать жизнь, без всякого могу­ чего субъективного побуждения, имеющего свое начало в преобладаю­ щей думе эпохи, если оно не есть вопль страдания или дифирамб востор­ га, если оно не есть вопрос или ответ на вопрос. Удивляться ли после этого, что критика есть самовластная царица современного умственного мира? Теперь вопрос о том, что скажут о великом произведении, не менее важен самого великого произведения. Что бы и как бы ни сказали о нем, поверьте, это прочтется прежде всего, возбудит страсти, умы, тол­ ки. Иначе и быть не может: нам мало наслаждаться — мы хотим знать; без знания для нас нет наслаждения. Тот обманулся бы, кто сказал бы, что такое-то произведение наполнило его восторгом, если он не отдал

239

искусство еще не далеко уйдет, особенно в наше время. Красота есть необходимое условие всякого чувственного проявления идеи. Это мы ви­ дим в природе, в которой все прекрасно, исключая только те уродливые явления, которые сама природа оставила недоконченными и спрятала их во мраке земли и воды (моллюски, черви, инфузории и т. п.). Но нам мало красоты эмпирической действительности: любуясь ею, мы все-таки требуем другой красоты и отказываем в названии искусства самому точ­ ному копированию природы, самой удачной подделке под ее произведе­ ния. Мы называем это ремеслом. Какая же та красота, которой жаждет наш дух, не удовлетворяющийся красотою природы, и которой мы тре­ буем от искусства? Красота мира идеального, мира бесплотного, мира разума, где от века заключены все прототипы живых образов, откуда исходит все, реально существенное. Следовательно, красота есть дщерь разума, как Афродита — дщерь Зевеса. Но у греков, несмотря на это подчинение красоты разуму, красота более, чем у какого-нибудь другого народа, имела самостоятельное, абсолютное значение. Они все созерцали под преобладающим влиянием красоты, и у них было искусство, по пре­ имуществу имевшее целью красоту,— ваяние. Впрочем, и сами греки отделяли красоту от других сторон бытия и обожествили ее только в идеальном образе Афродиты. Красота Зевса есть красота царственного величия миродержавного разума; красота других богов также выражает и еще какую-нибудь идею, кроме красоты. Что же касается до их по­ эзии, в ее прекрасных образах выражалось целое содержание эллинской жизни, куда входили и религия, и нравственность, и наука, и мудрость, и история, и политика, и общественность. Красота безусловная, абсолют­ ная, красота как красота, выражалась только в Афродите, которую вполне могло выражать только ваяние. Следовательно, даже и о греческом искус­ стве нельзя сказать безусловно, чтоб целью его было одно воплощение изящества. Содержание каждой греческой трагедии есть нравственный вопрос, эстетически решаемый.

Христианство нанесло решительный удар безусловному обожанию красоты как красоты. Красота мадонны есть красота нравственного мира, красота девственной чистоты и материнской любви; ее могла вы­ разить только живопись, но уж никаким образом не могла выразить бедная скульптура. Конечно, какое нравственное выражение ни придайте дурному лицу, оно от этого все-таки не будет прекрасным лицом, и по­ тому красота греческая вошла и в новое искусство, но уже как элемент, подчиненный другому, высшему началу, следовательно, она стала уже скорее средством, чем целью искусства. Только здесь слово «средство» не должно понимать как что-то внешнее искусству, но как единую, ему присущую форму проявления, без которой искусство невозможно. С дру­ гой стороны, искусство без разумного содержания, имеющего историче­ ский смысл, как выражение современного сознания, может удовлетво­ рять разве только записных любителей художественности по старому преданию. Наш век особенно враждебен такому направлению искусства.

240