17. Синтез «акционистского» подхода и «теории систем» в работах ю. Хабермаса

Теоретические источники социальной теории Ю. Хабермаса

По признанию многих исследователей Ю. Хабермас является одним из самых значимых представителей современной социальной теории, а его главная работа, двухтомная «Теория коммуникативного действия» представляет собой, по-видимому, самую фундаментальную попытку теоретического синтеза из предпринимавшихся в современную эпоху. Квалифицируя эту работу как попытку создания «синтетического нарратива» в социальной теории, Д. Ливайн особо подчёркивает следующие три преимущества версии Хабермаса: во-первых, немецкий автор предлагает первый нарратив, в котором оценка прогресса социологии как научной дисциплины сочетается с этическими мотивами, во-вторых, он особо отмечает конститутивную роль диалога во всех структурах человеческого действия, причём в этом Хабермас весьма близко подходит к артикуляции того, что сам Ливайн называет диалогическим нарративом социологической мысли. Наконец, в-третьих, Хабермас предлагает такое видение социологической традиции, в котором дисциплинарные границы социологии оказываются весьма и весьма проницаемыми, если не растворяются совсем [6. P. 58].

Исследователи, описывающие работу Хабермаса (П. Монсон, Д. Лэйдер, Х. Йоас), отмечают такую особенность его метода как стремление «развивать свою точку зрения в её сравнении с чужими» [2. C. 308]. Такой метод выражает концептуальную позицию Хабермаса, основанную на «возможности рациональной беседы» как на межличностном уровне, так и на уровне демократического социального идеала. Он ведёт такую беседу с практически всеми значимыми представителями социальной теории, «поэтому практически невозможно ограничить Хабермаса какой-нибудь отдельной традицией». Вместе с тем его работа, как правило ассоциируется с критической теорией и для того, чтобы понять смысл его проекта, целесообразно рассматривать Хабермаса в контексте истории марксизма.

Если Дюркгейм и Вебер задали парадигмы, определившие облик академической социальной науки, то марксизм превратился в основную разновидность социальной критики и стал неотъемлемой частью политической культуры Европы. Интеллектуальное наследие Маркса противоречиво. В основе противоречивости лежат два вида противоречий: между материализмом и идеализмом, а также между научным и политическим видением наук о человеке. Первое противоречие целесообразно рассмотреть на примере понятия, играющего центральную роль в социальной теории Маркса, - понятие труда. Человек создаёт и изменяет свою природу и социальный мир именно в процессе труда, то есть производительной деятельности. Однако не вполне ясно, что подразумевал под «трудом» Маркс - понимал ли он труд в узком смысле - как экономическую деятельность, или в широком смысле - как любую производительную, практическую деятельность. Если в узком, то Маркс исповедует упрощённый экономизм, если в широком - то необоснован приоритет материалистического объяснения. Сходным образом двойственно и Марксово понимание истории, с одной стороны в нём присутствует механистический мотив, поскольку история управляется неизменными, объективными законами, с другой, гуманистический, поскольку история видится в качестве продукта человеческих действий [7. P. 179-180].

Противоречие между научным и моральным видением наук о человеке связано с тем, что в марксизме присутствует как стремление к обнаружению всеобщих законов истории и общества (и в этой части марксизм научен), так и понимание теории в качестве социальной критики существующего общества.

Такого рода противоречия были восприняты и наследниками Маркса. Представителями Франкфуртской школы, к которой примыкает Хабермас, критическая теория мыслилась как «гуманитарная дисциплина» нового типа: она должна была объединять философский подход с эмпиризмом социальной науки и иметь практически-политическую направленность. Эмпиризм социальных наук был необходим для построения синтетических концепций общества как исторически изменяющегося социального целого. Франкфуртцы отказывались от догмы ценностной нейтральности и стремились изучать важнейшие источники социальных конфликтов и процессов с целью способствовать определённой политической деятельности.

Между франкфуртцами и Хабермасом лежит не только возрастное пространство, но и историческое. Хабермас гораздо более оптимистичен. Франкфуртцы отвергли просвещенческую мечту об освобождении человечества силами разума. Хабермас стремится её возродить. Он считает, что для современного Запада характерна возможность прогрессивных изменений. Отсюда возможно и обновлённое воссоединение теории и социальной практики (он осуждает франкфуртцев за отход от эмпирии в философии и эстетический анализ). В рамках критической теории должна возродиться изначальная диагностическая (обнаружить источники социальных кризисов и конфликтов) и преобразовательная направленность марксизма. Но для этого требуется реконструкция марксизма. Хабермас видит три основания для реконструкции марксизма. Во-первых, марксизм оказался отвергнут и лишился общественной поддержки из-за обвинения в идеологичности. Хабермас предпринимает попытку эпистемологического обоснования критической теории. Он стремится показать, что марксизм (и критическая теория) есть выражение разума, а не идеологическое построение. Во-вторых, не выдержали проверки временем концептуальные основания марксизма. Марксизм не смог объяснить отсутствия революции на Западе и её наличия на Востоке, возникновения фашизма и возникновения новых социальных движений в послевоенные годы. В-третьих, дефекты концептуальных оснований марксизма, а также социальные изменения, произошедшие в послевоенные годы, делают марксистскую теорию капиталистического развития неадекватной в качестве базиса для понимания динамики и перспектив социальных изменений в современном мире.

В основе хабермасовской реконструкции марксизма лежит то, что, по мнению Хабермаса, Маркс не имел склонности к чёткому определению основных концептов и предпосылок своей социальной теории. Вследствие этого достаточно расплывчатым видится и его социальный идеал. Например, Марксова апелляция к либеральным, демократическим ценностям, на основе которых Маркс критиковал современные ему буржуазные общества, вызывала серьёзные сомнения уже в середине ХХ века. Это же и касается и тезиса о том, что рабочий класс представляет интересы всего человечества, а также, что истинность его идей докажет их неизбежный триумф.

Ядром марксизма является материалистическая социальная теория. Однако нередко Маркс описывает материализм как подход, основанный на приоритете экономических и политических процессов перед идеями и культурными процессами (идеализм). В других случаях Маркс понимает материализм в узком смысле - как экономическую модель - базис - надстройка, нивелирующую культурные и политические процессы. Именно в «односторонности» марксова материализма заключается, по мнению Хабермаса, причина неуспеха Маркса на Западе. Хабермас стремится модернизировать марксизм как инструмент критического социального анализа, расширив и преобразовав его концептуальные основания.

Теоретическое ядро марксизма строится вокруг марксовой концепции труда. В процессе труда человек создаёт и преобразует себя, общество и историю. Однако труд у Маркса понимается недостаточно чётко и нередко его понимание оказывается односторонне материалистическим. В принципе «труд» - это «материалистическая» борьба за овладение социальными и природными силами (ресурсами), служащими средствами выживания и доминирования. Однако «труд» обнаруживает также «идеалистическое» измерение, поскольку всякое поведение подчиняется нормам и предполагает общие ценности и убеждения, поскольку без них невозможна социальная кооперация и управление социальными конфликтами. Такое многостороннее видение труда, присущее Марксу, должно было вдохновить его на выработку концептов и социальных моделей, в которых сочетались бы материалистические факторы, то есть технические и организационные процессы, и идеалистические аспекты, связанные с изменением социальных норм и идеалов справедливости. Этого, однако, не случилось.

Хабермас обращается к материализму Маркса в работе «Реконструкция исторического материализма». Отталкиваясь от результатов новейших антропологических исследований, Хабермас оспаривает марксово определение человеческого вида в терминах трудовой деятельности. Труд не является чертой, присущей только человеку, поскольку это общее свойство гоминоидов. Действительно, оригинальной чертой ранних стадий человеческой эволюции является то, что труд организуется по линиям родственных отношений. В свою очередь, родственные отношения организуются с помощью языковых средств и культурных кодов. Другими словами, Хабермас говорит, что как труд, так и язык, или иначе, как работа, так и коммуникативное или символическое действие являются базовыми для человечества. Соответственно, концептуальные стратегии социальной теории должны быть перестроены таким образом, чтобы они могли включать как материалистический, так и идеалистический компоненты: то есть материалистические процессы, связанные с трудом и борьбой за выживание и доминирование, и идеалистические процессы, процессы создания символического мира смыслов, идентичностей и т.д.

Стремясь превратить марксизм в многомерную социальную теорию, Хабермас подвергает критике центральную для социальных построений Маркса концепцию способа производства. По Марксу, способ производства определяет структуру и динамику общества. Способ производства состоит из производительных сил и производственных отношений. Производительные силы включают сырьё, технологию, рабочую силу, организационные навыки и знания, производственные отношения - это отношения собственности на средства производства. Маркс считал, что класс, владеющий собственностью, осуществляет контроль над производительными силами (то есть определяет характер разделения труда) и над рабочими. По Марксу, производственные отношения составляют экономический базис общества, определяющий его культурную и политическую надстройку. История есть прогрессивное развёртывание внутренних противоречий способа производства или экономического базиса. Развитие производительных сил неизбежно вступает в противоречие с производственными отношениями или с социальными аспектами, обусловленными рамками данного типа экономики. Так, развитие торговли и мануфактурного производства в позднефеодальной Европе вступает в противоречие с преобладающими в этот период аграрными социоэкономическими отношениями и институтами. Новый способ производства приходит на смену старому через конфликт классов. Так, борьба нового буржуазного класса против земельной аристократии в позднефеодальной Европе заканчивается победой буржуазии. Пришествие к власти рабочего класса и установление социализма знаменует собой конец истории как истории классового конфликта.

Хабермас утверждает, что преобразованная критическая теория должна отказаться от подобной модели. Последняя не учитывает взаимозависимости экономики, государства и культуры в позднекапиталистическом обществе. Концепция производственных отношений, то есть отношений между собственниками средств производства и рабочими, Маркса может способствовать объяснению того, как строятся и упорядочиваются действия индивидов - рабочих и капиталистов. При этом Маркс опирается на власть официальных, легальных норм и экономическую и политическую власть, дающую возможность контролировать процессы социальной регуляции и интеграции. Однако у Маркса отсутствует анализ несанкционированных, незаконных социальных норм и идеалов, также регулирующих человеческую деятельность, у него отсутствует понимание того, что для отношений социальной регуляции и конфликта центральное значение имеют процессы формирования идентичности, у Маркса нигде не встречается анализа процесса построения солидарных общностей у рабочих или у капиталистов.

Хабермас упрекает Маркса в сведении социального базиса к экономическому базису. Маркс определяет экономику как фактор, детерминирующий культурные, правовые и политические структуры. Такой же редукционизм проявляется в марксовом отождествлении производственных отношений с узко экономическими отношениями собственности. Маркс полагает, что во всех обществах оформленная законным образом собственность на средства производства определяет производственные отношения, то есть владельцы собственности контролируют рабочую силу, разделение труда, распределение богатства и весь институциональный общественный уклад. Отсюда, все общества могут быть описаны в терминах классовых отношений, имеющих экономическую основу: любая институциональная динамика является лишь модификацией данного экономического базиса. Хабермас возражает против такой точки зрения. Он утверждает, что только в либеральных капиталистических обществах, существовавших примерно с середины 19 до середины 20 века, производственные отношения принимают непосредственную экономическую форму или, другими словами, экономика оказывается базисом институционального устройства. В других обществах доступ к средствам производства регулируется неэкономическими сферами, они же определяют распределение богатства и определяют господствующие формы идентичности или социальной интеграции. Например, в "примитивных" обществах социальный или институциональный базис определяется структурами родственных отношений. При этом Хабермас не принижает значимость экономических отношений, но возражает против сведения культурных и политических процессов к экономическим.

В том же духе развивается Хабермасом реконструкция марксовой теории социальных изменений. Классический марксизм исходит из того, что в основе изменений лежат внутренние противоречия способа производства. В определённые переломные периоды производственные отношения становятся препятствием на пути развития производительных сил. Вследствие дисбаланса производственной системы возникает социальный кризис, разрешением которого является адаптация производственных отношений к более высокому уровню развития производительных сил. Хабермас утверждает, что хотя давление производительных сил на производственные отношения может объяснить возникновение социального кризиса, оно не объясняет тех институциональных и культурных сдвигов, которые необходимо должны предварять социальную революцию. Крупные изменения в «производственных отношениях» предполагают новые социальные нормы, идеалы социальной справедливости, институциональные формы, новые типы личностной и социальной идентичности и интеграции. Перед лицом социального кризиса, требующего изменения социальных норм, невозможно просто применять новое научно-техническое знание, широкие институциональные сдвиги немыслимы без изменения характера нашего морального знания, то есть представления о социальных нормах, справедливости и идентичности. Иными словами, эволюция научно-технического и административного знания может объяснить развитие производительных сил, но адекватное объяснение организации производственных отношений или институциональных рамок общества возможно только с учётом морального и ценностного аспектов. Социальная революция совершается под воздействием научно-технических изменений, но также и морального знания, воплощённого в традициях культуры, праве, обычаях и мировоззрении.

Итак, Хабермас считает, что только такие концепции могут способствовать пониманию современного общества, которые способны учитывать не только материальные процессы (экономического производства), но и идеальные процессы (изменение идентичности, типов солидарности). Хабермас считает, что человечество развивается по двоякому пути - по пути усиления контроля над обществом и душой человека через научно-технологический прогресс и по пути моральной эволюции, которая проявляется в развитии этических традиций.

Как, в этой связи, возможно рациональное обоснование критической теории общества? По мнению Хабермаса, апелляция к внеобщественному и внеисторическому разуму изжила себя. Традиция, идущая от Маркса через Ницше к Фрейду, продемонстрировала раз и навсегда, что за «такой» «внеисторической» рациональностью лежат интересы и подсознательные влечения. Признавая, что структуру знания обусловливают социальные интересы, Хабермас, тем не менее, желает избежать релятивизма. Релятивизм делает человечество уязвимым перед тоталитарными режимами и идеологиями.

Представление о том, что человеческие интересы выступают структурирующим началом знания, лежит в основе работы «Знание и человеческий интерес», 1971. Однако Хабермас избегает полной релятивизации знания и интересов, указывая на три фундаментальных человеческих интереса, каждый из которых является базисным для воспроизводства человека. Эмпирико-аналитические дисциплины, например, воплощающие естественнонаучный идеал, имеют своей целью выявление эмпирических закономерностей и обеспечение соответствующих прогнозов. В их основе лежит «технический» интерес или интерес в обеспечении контроля над природой и обществом. Для обеспечения такого контроля над природой и поведением людям необходимы эмпирические знания о соответствующих каузальных отношениях в природе и человеческом мире. Воспроизводство человека через овладение собой и миром возможно благодаря способности людей к совместному труду, коммуникации и образованию единого пространства человеческого понимания. Коммуникация, в свою очередь, возможна потому, что люди имеют общий язык и единое пространство смыслов. Отсюда «практический» когнитивный интерес, лежащий в основе исторических, интерпретативных наук, наук о культуре. Цель этих дисциплин - обеспечение взаимного понимания людей, посредством прояснения смыслов текстов, действий и социальных событий.

Третий - «эмансипативный» интерес является базисным по отношению к техническому и практическому когнитивному интересам. Технический когнитивный интерес свидетельствует о стремлении человека к освобождению от ограничений, накладываемых природой, стремлении к самоопределению. Сходным образом практический когнитивный интерес выражает желание устранить препятствия на пути человеческого взаимодействия, обеспечить открытость и свободу процессу коммуникации, то есть свободу «услышать голос разума в шуме частных интересов». Эмансипативный когнитивный интерес лежит в основе критических наук - марксизма и психоанализа. Их целью является идентификация избыточных внутренних (психологических) и внешних (социальных или связанных с окружением человека) препятствий на пути человеческого действия. При этом предполагается, что знание о таких препятствиях будет способствовать свободе человека. Хабермас написал «Знание и человеческий интерес», чтобы защитить критическую теорию от обвинений в идеологичности. Он показывает, что она, в отличие от позитивизма, основывающегося на универсальной человеческой потребности в контроле, и интерпретативных наук, выражающих потребность в лингвистической коммуникации, основывается на универсальной человеческой потребности в автономии. Целью самого Хабермаса, в этой связи, является совмещение, в рамках критической теории, легитимных аспектов позитивисткого интереса к «овладению» и герменевтического к «пониманию» [2. C. 319]. В данной попытке присутствует импульс к совершенно особому пониманию роли науки об обществе. По мнению П. Монсона, «Хабермас полагает, что критическая теория общества должна ставить и вопросы, относящиеся к практике, то есть должна уметь сказать что-либо и о том, как нам следует жить, а не только ограничиваться практическим применением в технике». В этой связи Хабермас следует Аристотелевскому различению практики и техники, в котором с техникой связывается компетентность в решении конкретных задач и производственные навыки, тогда как практика была связана с политикой, которая, в свою очередь, «всегда была направлена на выработку и шлифовку (человеческого) характера, и здесь речь шла о педагогике, а не о технике» [2. C. 320].

Под давлением критики в отношении статуса когнитивных (интересов) потребностей, в особенности эмансипативного интереса, Хабермас оставил позиции, выраженные в «Знании и человеческом интересе». Он продолжил поиск рациональных оснований критической теории, но вместо попыток обоснования эмансипативного когнитивного интереса он попытался выявить универсальную человеческую потребность в автономии в структуре языка и коммуникации.

«Теория коммуникативного действия»: двойственное видение общества - как «жизненного мира» и как «системы»

Важнейшим мотивом творчества Хабермаса является попытка построения целостной теории общества, пригодной для объяснения современной западной модели социального развития. Одним из аспектов этой работы является оценка возможности построения (или модернизации) критической социальной теории.

Идея создания целостной теории общества, как уже говорилось выше, имеет у Хабермаса не только познавательный, но и этический и политический смыслы. В этой связи П. Монсон указывает на сходство с Марксом, поскольку, подобно последнему, Хабермас «пытается найти «социальные корни разума в самом способе функционирования общества, не пытаясь укоренять его в абстрактной теории познания» [2. C. 313], однако, существенное отличие от Маркса заключается в том, что Хабермас не считает носителем такого разума современный промышленный пролетариат и в целом иначе относится к идее социально-классового деления общества в современных условиях. Мысль Хабермаса состоит в том, что современный исторический опыт свидетельствует об отсутствии «чётко идентифицируемых классов или ограниченных социальных слоёв, на которых при всех обстоятельствах можно указать как представителей нарушенного всеобщего интереса» [2. C. 313]. Что в таком случае может быть источником «разумного потенциала» в социальной реальности? Таким источником является для Хабермаса коммуникативный разум, активизирующийся в ситуациях коммуникации людей друг с другом. Этот разум как раз и обусловливает возможность критической социальной теории, а также демократического общественного развития [2. C. 314].

Опираясь на идею, сформулированную Хоркхаймером и Адорно, и развитую постмодернистами, согласно которой «овладение при помощи разума вещами превратилось в овладение людьми, а овладение внешней природой ведёт к подавлению внутренней природы в человеке» [2. C. 309], Хабермас приходит к выводу о существовании наряду с инструментальным типом разума, о котором и говорят данные теоретики другого, более фундаментального типа - коммуникативного. Если инструментальный тип разума связан с поиском средств достижения определённых целей, то коммуникативный - на обеспечение процесса коммуникации, то есть взаимопонимания. Этот тип разума Хабермас считает особенно значимым для современного общества.

В работе «Теория коммуникативного действия» Хабермас утверждает, что всякое человеческое действие предполагает использование языковых средств. Однако лингвистическая коммуникация неизбежно подкрепляется той или иной аргументацией. В обычной беседе люди постоянно делают допущения относительно природы окружающего мира (например в отношении того, что он состоит из индивидов и что поведение последних объясняется бессознательными мотивами) и допущениями относительно уместности тех или иных социальных правил. Рутинная повседневная социальная интеракция возможна до тех пор, пока существует определённый уровень согласия относительно такого рода допущений. В целях обеспечения единства социального мира, кооперации и координации действий индивидов необходимо наличие некоторого консенсуса относительно того, что считать реальным и какие социальные нормы уместны в тех или иных ситуациях.

Социальный консенсус очень хрупкий и может быть легко нарушен. Если возникает ситуация, когда указанные допущения оспариваются (например, некто оспаривает уместность тех или иных норм), индивиды могут прибегнуть к принуждению или манипуляции, чтобы восстановить «консенсус». Но вместе с тем, люди могут отреагировать на нарушение консенсуса и иначе. Они могут приводить аргументы для подтверждения соответствующих взглядов относительно природы реальности или норм в надежде восстановить естественный, ненасильственный консенсус. Стремление достичь «консенсуса разумными средствами» является свидетельством того, что сама по себе сила разума, приведённых доводов или возможность прийти к определению общих убеждений, ценностей, социальных норм и интересов в результате аргументированной, то есть основанной на разумных доводах, дискуссии, является мощной силой, мотивирующей человеческое поведение и структурирующей интеракцию.

В этой связи Хабермас выделяет три уровня аргументации, используемой индивидом для обоснования рациональности действия: логический, риторический и диалектический. Согласно требованиям логического уровня, в аргументации должна соблюдаться внутренняя и внешняя консистентность значений понятий, употребляемых говорящими. Риторический уровень, эталоном которого выступает, так называемая «идеальная речевая ситуация», предполагает защищённость «рационально мотивированных попыток достижения соглашения» от внутреннего и внешнего подавления и возможность каждой из участвующих в обсуждении сторон в полной мере изложить свои доводы. Диалектический уровень квалифицируется как «особая форма взаимодействия», при которой требования валидности могут гипотетически критиковаться как независимые от повседневного опыта» [1. C. 314]. Действие рационально тогда, когда оно удовлетворяет требованиям всех трёх видов аргументации.

Описывая развитие рациональности в рамках теории социальной эволюции, Хабермас трактует его (развитие рациональности) как процесс децентрализации понимания реальности, роста способности дифференциации опыта и роста рациональности. В этом процессе Хабермас выделяет пять стадий: мифопоэтическую, космологическую, религиозную, метафизическую и современную. Эти стадии отражают, на филогенетическом уровне, процесс морального и когнитивного развития индивида, описанный Ж. Пиаже, на концепцию которого опирается Хабермас, в виде четырёх стадий: симбиотической, эгоцентрической (или до-операциональной), социоцентрической (стадией конкретных операций), универсалистской (стадией формальных операций). На симбиотической стадии ребёнок осваивает мир посредством движения и постепенно приходит к дифференциации мира материальных предметов, в том числе себя как материального субъекта и тех, кто являет собой его первичную референцию (родителей или тех, кто их заменяет). На эгоцентрической стадии уже имеет место способность к дифференциации себя и внешнего окружения, однако отсутствует различение физической и социальной реальности, что проявляется в свойственной ребёнку эгоцентрической позиции в отношении мира (мир только таков, каким видит его ребёнок). На социоцентрической стадии появляется способность различать физические объекты, поддающиеся восприятию и манипуляции, с одной стороны, и субъекты, поддающиеся пониманию, с другой. Ребёнок способен различать субъективные фантазии и представления, полученные в ходе взаимодействия с реально существующими предметами, а также исполнять социальные обязательства. Данная стадия называется стадией «конкретных операций», поскольку когнитивные и моральные операции оказываются возможны только при условии их наполненности конкретным содержанием ( в частности, ребёнок выполняет моральное требование, если оно подкреплено авторитетом реально существующей и известной ему инстанцией, апелляция к «общечеловеческим ценностям» на данной стадии остаётся неубедительной). На универсалистской стадии приобретается способность к критической рефлексии относительно собственного опыта и способность абстрагироваться от его конкретного содержания.

В ходе эволюции жизненного мира, который Хабермас понимает как «нетематизированный горизонт значений», составляющий основание жизненного опыта индивида и являющийся мерилом для всякого внешнего опыта [1. C. 312], происходит дифференциация изначально нерасчленённого опыта и в нём образуются структуры, конституирующие собой три мира референции, отличающиеся как «установками восприятия реальности» [1. C. 316], так и критериями рациональности. Речь идёт об объективном, социальном и субъективном мирах. Объективному миру соответствует описательная рациональность, социальному - ценностная и нормативная, субъективному - рациональность экспрессивная.

В соответствии с интенциями, присущими каждому из трёх миров (корректнее, «способов схематизации реальности», а не «областей реальности как таковых»), Хабермас выделяет четыре идеальных типа социального действия: стратегическое действие, нормативное, драматургическое и коммуникативное. Стратегическое действие основано на эгоистическом целеполагании, другие индивиды и предметы воспринимаются либо как средства для достижения целей действующего, либо как препятствия, рациональность действия определяется эффективностью средств достижения цели. Нормативное действие предполагает реализацию взаимовыгодных ожиданий, а эгоистическое поведение сдерживается нормами, которых придерживаются действующие стороны. Рациональность нормативного действия определяется его соответствием социальным нормам (и соответственно, выгодами, которые каждая из сторон получает вследствие соблюдения норм). Драматургическое действие ориентировано на самопрезентацию, но не в виде реализации некоей стандартной роли, а как проявление индивидуальности действующего в каждом акте, направленном вовне. Соответственно, рациональность такого действия определяется уровнем его аутентичности или соответствия реальным характеристикам самовыражающегося деятеля. Наконец, коммуникативное действие предполагает свободное (от какого-либо внешнего или внутреннего принуждения) соглашение участников, необходимое для совместной деятельности в той или иной ситуации. При этом «коммуникативное действие включает в себя эксплицитно выраженное усилие, направленное на достижение согласия относительно всех критериев рациональности, выдвигаемых мирами референции, и ... противостоит остальным, более ограниченным и менее рефлексивным типам действия» [1. C. 318], то есть стратегическому, нормативному и драматургическому. Если данные виды действия представляют собой различные виды координации участников взаимодействия, то коммуникативое действие представляет собой вид координации, основанный на понимании друг друга участниками. В свою очередь, «понимание это процесс единения субъектов, способных владеть языком и действовать» [9. P. 73]. При этом, «языковые средства могут использоваться и в других целях, в частности, в рамках стратегического действия, но только для коммуникативного действия они имеют «конститутивное значение» [там же].

Напомним, что понятие «коммуникативного действия» противостоит в концепции Хабермаса понятию «инструментального действия». Такое противостояние обусловлено тем, что в ходе эволюционного развития в обществе выделилось две части, связанные с данными типами действия, соответственно «жизненный мир» и «система». Значимость понятия «жизненный мир» обусловлена тем, что поскольку его можно интерпретировать как культурно обусловленное знание и языковые ресурсы, определяющие как поведение в конкретных жизненных ситуациях, так и восприятие и понимание мира в целом и общие для представителей данной социальной группы (или общества), оно оказывается связующим звеном между концепцией Хабермаса и парадигмой действия. Однако, как указывает Д. Лэйдер, различные способы аргументации, соответствующие трём различным мирам обусловливают большую открытость его теории, по сравнению с другими теориями, тяготеющими к парадигме действия [5. P. 192]. В частности, от большинства теорий такого направления теорию Хабермаса отличает наличие идеи объективного мира, несводимого к социальному и, в свою очередь, представление о несводимости социального мира к субъективному. При этом Хабермас не говорит об автономности этих миров или их независимости друг от друга. Он подчёркивает их взаимосвязь друг с другом, но в тоже время считает необходимым «различать их в качестве конституирующих атрибутов внешне единообразного целого» [там же].

Следует иметь в виду, что речь идёт именно об онтологических атрибутах, а не просто о методологических различиях. Однако онтологический статус таких различий не означает отсутствие взаимосвязи между соответствующими уровнями реальности. То же самое верно и в отношении других аспектов жизненного мира: «нетематизированный горизонт значений», с которым субъекты соотносят свою деятельность в контексте повседневности «также предполагает соотнесённость с такими различными социальными сферами как личность, а также структурные, институциональные и культурные аспекты общества» [там же]. Таким образом, в жизненном мире, посредством коммуникативного действия оказываются сведены воедино такие ипостаси социальной жизни как поддержание самоидентичности, регулятивное воздействие социальных норм, а также массивов знания, определяющих общность понимания.

Отмечая сходство данной концепции с Парсонианской идеей различных уровней системы и признавая влияние Парсонса, Хабермас указывает на проблематичность Парсонианского представления о взаимопроникновении данных уровней или систем в контексте понимания действия в качестве целенаправленного и регулируемого посредством ценностей. В этом смысле, «жизненный мир», реализующийся посредством коммуникативного действия связывает воедино культуру, общество и личность.

«Жизненный мир» это также точка пересечения социального действия и социальной структуры. В этом смысле, он необходимым образом предполагает существование системы. Как же взаимосвязаны жизненный мир и система? «Жизненный мир» - это та область человеческого поведения, в которой господствуют общие убеждения и ценности, служащие средством социальной координации и регуляции. Т.е. в жизненном мире происходит воссоздание идентичностей, задаётся определение ситуаций, координируются действия и воссоздаётся социальная солидарность. Всё это происходит на основе обычая и культурных традиций. Жизненный мир обеспечивает существование общества, обеспечивая воспроизведение мотивации и идентичностей, необходимых для институциональной стабильности. Однако социальная жизнь требует не только общих смыслов, но и стратегий координации ресурсов и управления природными и социальными силами. Это функция системного уровня общества. В ходе социального развития под давлением роста населения, межсоциетальных контактов, технологических инноваций, войн возникает потребность организовать комплексную человеческую деятельность и ресурсы. Средством такой организации выступают функционально дифференцированные бюрократические административные структуры. Если на уровне жизненного мира действие ориентируется на взаимное понимание, то на уровне систем акцент делается на институциональном контроле и эффективности. Социальная эволюция представляет собой двусторонний процесс рационализации социальной системы и жизненного мира. Развитие социальных систем или социальная рационализация - это процесс нарастающей институциональной дифференциации, сложности и организационной предсказуемости. Например, возникновение функционально дифференцированных институтов и ролей (семьи, государства, образования, экономики и т.д.), у каждого из которых своя функция, способствует максимизации социального контроля.

Хабермас утверждает, что такие новые системные элементы возникают и изначально существуют в недрах жизненного мира, однако по мере роста рационализации мира и формирования сфер особого экспертного знания, связанных с новыми функциональными секторами общества, жизненный мир оказывается «перегруженным» [5. P. 194; 3. C. 88-89]. Возрастающая сложность аргументации, обусловленная развитием специализации функциональных сфер общества, например, таких как политика и экономика, затрудняют достижение общности понимания. В этой связи возникает необходимость в том, чтобы подсистемы общества, такие как правительство и рынок дистанцировались от жизненного мира и действовали на основе особого кодифицированного права.

Таким образом формируются системы экспертного знания, оперирующие вне пределов досягаемости повседневности (но воздействующие на неё). Появление сфер экспертного знания приводит к усложнению коммуникации и обусловливает потребность в новых механизмах, которые бы снимали противоречия между различными сферами экспертной аргументации. В экономической области и области государственного управления такими механизмами становятся деньги и власть. Деньги снимают проблему достижения соглашений по поводу распределения разного рода благ и услуг, а власть позволяет преодолеть проблему понимания при помощи лингвистических средств. Деньги и власть, оперирующие посредством политических и экономических сил и институтов являются важнейшими системными механизмами, выделяющимися из жизненного мира.

Развёртывание системных элементов означает формирование сложных социальных систем и форм интеракции, действующих вне поля зрения и неподвластных индивидам, оперирующим в контексте повседневности. Это создаёт ощущение утраты человеком контроля над социальными процессами и событиями, воздействующими на него. В то же время, появление системных механизмов означает и появление новых способов социальной интеграции. Так, социальная интеграции, ранее обеспечивавшаяся при помощи понимания возникающего в ходе коммуникативного действия заменяется интеграцией, основанной на рыночных и властных механизмах. Государство перестаёт быть субъектом коммуникативного действия, а оценка аргументации при помощи языковых средств и коммуникации оказывается избыточной. Координация деятельности в рамках системы основывается не на рациональной, а на эмпирической мотивации, в частности, эгоистической, что в свою очередь, приводит к выхолащиванию нормативного и морального содержания системных сфер, дистанцированных от жизненного мира (экономики и политики).

Прогрессирущая дистанцированность системы от жизненного мира обусловливает и особые требования к социальным наукам. Невозможность адекватного понимания системных аспектов с позиций повседневности и жизненного мира означает недостаточность перспектив, ограничивающихся «описанием тривиального повседневного знания» [5. P. 195], то есть феноменологической и этнометодологической. Такого рода перспективы ограничиваются проблемами социальной интеграции и игнорируют функциональные формы интеграции, то есть системные механизмы и институты, обеспечивающие функционирование общества как тотальности.

Оценивая общее направление социальной эволюции, Хабермас приходит к выводу о его прогрессивности. Дифференциация функциональных систем обеспечивает бесперебойное функционирование социальных институтов и делает возможными более высокие уровни автономии. Рационализация жизненного мира делает возможным более высокий уровень рефлексивности и расширения демократической культуры. К сожалению, западный капитализм препятствует полной реализации благотворного для человека потенциала социальной и культурной рационализации. В частности, при капитализме социальная рационализация осуществляется за счёт культурного развития. Например, развитие бюрократии далеко опережает развитие политической демократии, развитие научно-технологической рациональности превалирует над развитием морально-эстетического начала (разума). В этой связи Хабермас говорит о «колонизации жизненного мира».

Сам термин «колонизация» указывает на аналогию между воздействием системы на жизненный мир и воздействием метрополий на колониальные народы. Анализ с позиции одновременно двух перспектив, системной и акционистской позволяет Хабермасу построить совершенно новое объяснение патологических черт современности, обозначенных социологической классикой, таких как аномия, вследствие снижения уровня социальной сплочённости, утрата смысла и свободы вследствие рационализации, а также отчуждение как следствия капиталистической организации производства. «Колонизация жизненного мира» означает проникновение денег и власти в сферы повседневности, предполагающие коммуникативное действие, такие как культура и образование, разрушение сфер деятельности, обеспечивающих социальную интеграцию, таких как мораль, а также ценностных сфер, таких как религия. Функционирование таких сфер начинает определяться влиянием экономической и административной системы. В этой связи, моральные и практические аспекты коммуникативного действия уступают место техническим и утилитарным. На уровне повседневности это проявляется в господстве консьюмеризма, культе экономической (и не только) достижительности и росте эгоистических настроений.

Отличия позиции Хабермаса от классиков проявляются в целом ряде аспектов. Так, в отличие о Вебера, воспринимавшего рост бюрократической власти как неизбежный и необратимый процесс, Хабермас считает возможным восстановление позиций коммуникативной рациональности посредством политического и социального действия, воплощённого, в частности, новыми социальными движениями. Отличия от позиции Маркса заключаются в акцентировании Хабермасом роли коммуникативного аспекта интеракции. По мнению Хабермаса, Маркс не учитывал, что инструментальная рациональность, воплощённая в трудовой деятельности подменяет собой коммуникативную рациональность, которая собственно является базовой. Хабермас предлагает иное видение обозначенной Марксом идеологической проблематики. Колонизация жизненного мира неочевидна не вследствие идеологической зашоренности обыденного сознания, а вследствие его фрагментации, которая, в свою очередь, связана с рационализацией жизненного мира и появлением экспертного знания.

Хабермас также указывает на недостаточность концепции классового конфликта для объяснения современной социальной динамики. Современные социальные и политические конфликты и стоящие за ними движения связаны не с проблемой неравного распределения и доступа к средствам производства, а с попытками вернуть колонизированные системой сферы жизненного мира и привлечь публичное внимание к таким темам как качество жизни, самореализация, политическое участие, состояние окружающей среды и другие. Хабермас убеждён, что послевоенное развитие привело к глубочайшим изменениям в западных капиталистических обществах. Очагом социального кризиса вместо экономики стали культура и государство: важнейшие мотивы конфликтов - это борьба за гражданские права, качество жизни, защиту окружающей среды, контроль над решениями местных властей относительно образования и здравоохранения.... Инициаторами борьбы выступало множество локальных самодеятельных групп, действующих на основе прямой демократии и прямого политического действия. Понимание этих событий потребовало анализа динамических взаимосвязей между экономикой, государством и культурой.

Хабермас предполагал создать своего рода новый ««Капитал» для позднекапиталистической эпохи», который обеспечил бы оппозиционные группы средствами для критического понимания возможностей социального кризиса и политического действия [7. P. 183]. Таким образом, теоретизирование Хабермаса оказывается не просто чрезвычайно актуальным, но непосредственно ориентированным на потребности реального политического действия. В свою очередь, оценка его позиции в отношении ключевых социологических дуализмов представляется органически связанной с политическим содержанием его концепции.

Оценка социального развития и перспективы колонизации «жизненного мира»: парадигма «действия - участия» и идеал политического участия

Первой попыткой Хабермаса построить развёрнутую теорию позднего капитализма стала работа «Кризис Легитимации». В этой работе он показал, что основной очаг социального кризиса переместился из сферы экономики в сферы политики и культуры. Капитализм по-прежнему испытывает спады и подъёмы, но государственное регулирование экономики, в форме монетаристской политики, позволяет избегать крупных социоэкономических кризисов. Кризис переместился в культурную и политическую сферы.

В этой связи Хабермас говорит о кризисе легитимации. Это положение, при котором население отказывает правительству в поддержке, поскольку политика этого правительства воспринимается населением как несправедливая. Проблема легитимации возникает потому, что государство должно выполнить противоречивые требования: обеспечить рост капиталистического хозяйства, с одной стороны, и обеспечить массовую поддержку среди населения, с другой стороны. Обеспечение капиталистического роста означает, что государство служит частным интересам владельцев собственности и их управляющих, второе (массовая поддержка) требует, чтобы государство действовало исходя из интересов всех сегментов общества. Иными словами, классовые интересы государства, которые проявляются в проводимой им социальной политике, приводит к утрате поддержки среди населения. Между тем, такая поддержка необходима в формально демократическом обществе. Кризис легитимации выражается в апатии граждан, массовом социальном недовольстве и инициативах проведения социальных реформ, угрожающих социальному статус-кво. Государство реагирует на эту ситуацию увеличением материальных компенсаций для широких слоёв населения в форме оплачиваемых государством услуг и программ социального обеспечения. Однако такая стратегия с необходимостью имеет ограниченные результаты, поскольку поглощает часть прибылей и угрожает экономическим спадом. Более эффективна такая реакция, когда государство избирает технократическую идеологию. Политика отныне получает иное определение. Она понимается как ряд административно-технических проблем, которые решаются экспертами. Граждане при этом не должны проявлять какой-либо политической активности, кроме периодического участия в выборах. Участие в выборах создаёт эффект устранения проблемы легитимации.

Проблемы легитимации перерастают в полномасштабный социальный кризис, если они дополняются «кризисом мотивации». Если концепция кризиса легитимации касается политической сферы, то понятие мотивационного кризиса связано со сферой культуры. В сущности мотивационный кризис указывает на противоречие между культурной и экономической сферами.

Социальные институты способны эффективно функционировать только тогда, когда индивиды разделяют соответствующие системы убеждений, ценностей и мотивов. Эти поведенческие ориентации воспроизводятся культурными традициями, которые индивид усваивает в семье, церкви, образовательных структурах и через масс-медиа. В позднекапиталистическом обществе жизнь человека вращается вокруг работы и семьи или вокруг семейного, карьерного и консьюмеристского идеалов. Эти ценности коренятся в иудейско-христианской и светской либеральной традициях. Сегодня эти традиции оказались подорваны секуляризацией, засилием государства, бюрократизацией и радикальными демократическими движениями. Таким образом культурная основа позднекапиталистического общества оказывается разрушена присущими ему социальными структурными процессами.

Хабермас указывает на два возможных исхода кризиса мотивации. В первом случае общество попытается восстановить институциональный порядок на технократической основе. Индивиды согласятся с предлагаемыми им социальными ролями и институциональной политикой в обмен на материальные вознаграждения, а также безопасность, порядок и статус и не будут требовать, чтобы институциональные нормы и цели соответствовали базовым ценностям - таким, как справедливость и свобода. Вторая возможность состоит в том, что западные общества будут двигаться в направлении социальной демократии. Хабермас видит возможность истинно демократического общества в требованиях социального равенства и представительной демократии, исходящих от новых социальных движений. Эти движения требуют рационального обоснования социальных решений и политических программ. Тем самым они воплощают идеал «коммуникативной этики».

Говоря о «колонизации жизненного мира» системой, Хабермас имеет ввиду то обстоятельство, что доминирующие научно-технологическая и административная рациональность и элита безраздельно овладевают повседневностью, переводя моральные проблемы на язык решений в терминах прибылей - издержек и переводя политические вопросы на язык административных и технических проблем. Овладевая жизненным миром, система разрушает культурные традиции, социальную солидарность, традиционные формы жизни и идентичности. В свою очередь, эрозия жизненного мира угрожает самому существованию общества. Таким образом, капитализм оказывается саморазрушающейся системой. Однако усматривая определённые основания для оптимизма в деятельности новых социальных движений, которые могут воспрепятствовать колонизации жизненного мира, Хабермас пишет [цит. по 7. P. 186-187]: «В последние 10 - 20 лет в развитых западных обществах разгораются конфликты, совершенно не похожие на типичный для государства всеобщего благосостояния конфликт по поводу распределения благ. Они не касаются сферы материального производства, они находятся вне ведения партий и ассоциаций, и их невозможно снять, используя компенсации. Эти новые конфликты возникают в сфере культурного воспроизводства, социальной интеграции и социализации, а реализуются они на субинституциональном уровне или во внепарламентарных формах протеста». В отличие от рабочего класса, предмет заботы новых социальных движений не зарплата и не условия труда, они озабочены «качеством жизни, равными правами, личностной самореализацией, участием в общественной жизни и принятии решений, правами человека. Новая политическая культура находит сильную поддержку у нового среднего класса, в среде молодого поколения и среди образованных слоёв» [там же]. Новые социальные движения, основанные на прямой демократии, мотивированные базовыми ценностями и моральными соображениями, имеют своей целью восстановление баланса между социальной и культурной рационализацией. Именно они являются носителями рационального общественного идеала. В свою очередь, критическая теория призвана определить условия (и препятствия на пути) человеческой свободы и обосновать саму идею человеческой эмансипации как рациональную, а не как идеологему.

Отвергая ценностную нейтральность науки, Хабермас стремится сохранить специфику науки как средства обретения истины. Наука не есть мнение, предрассудок или идеология. Хабермас стремится избежать релятивизма. Его цель - сохранить притязания науки на истину при расширении морального основания науки. При этом Хабермас отвергает прагматическое и историческое обоснования. В своих работах он стремится дать трансцендентное или универсалистское обоснование критической теории.

Хабермас отвергает прагматический или исторически ориентированный тип социальной критики, поскольку этот тип подвержен релятивизму. Если основания морального суждения привязаны к культурным традициям и если эти традиции открыты для противоречащих друг другу интерпретаций, такие основания не могут служить основой разрешения нормативного конфликта. Схожим образом прагматист может использовать утилитаристскую аргументацию для обоснования социальных норм, но он не способен идентифицировать всеобщие ценности, которые позволили бы задать объективные стандарты оценки утилитарных суждений. Таким образом, прагматист, не имея таких стандартов, всегда оставляет открытым вопрос - «полезно для кого». Прагматизм близок к релятивизму или к допущению множественности моральных стандартов. Релятивизм же, с точки зрения Хабермаса, не может препятствовать замене рациональной аргументации силовой в качестве средства разрешения морального конфликта.

Придерживаясь фундаменталистского варианта социальной критики, Хабермас пытается задать универсалистское, внеисторическое рациональное моральное основание исповедуемого им социального идеала [3. C. 104]. Для Хабермаса это природа коммуникативной рациональности. В самом акте лингвистической коммуникации содержится стремление к автономии, равенству и демократии. Однако, фундаменталистский тип социальной критики, иллюстрирующий не только политическую позицию Хабермаса, но и его отношение к ключевым дуализмам социальной теории вызывает не только восхищение, но и критику. «Практическим» отрицанием фундаментализма может служить деятельность новых социальных движений, артикулировавших значимость социальных различий. Вследствие нарастающей политизации таких различий, фундаменталистские апелляции воспринимаются скептически - как маскировку частных интересов. В свою очередь, отрицаемый Хабермасом прагматический подход способствует демократической культуре. Прагматическая культура не является культурой экспертов в области истины и доказательства, это демократическая общественная культура. Она тесно связана с идеалом публичной социологии. С другой стороны, формалистическая аргументация, подобная хабермасовской, оказывается неэффективной перед лицом реальных социальных конфликтов. Кроме того, сама возможность ситуационного определения или консенсуса относительно всеобщих интересов или норм представляется маловероятной. Однако, в этом случае коммуникативная этика оказывается также неэффективной. В свою очередь, современная (корректнее - «постсовременная») прагматическая культура (проявляющаяся в новых социальных движениях, например в работах рассмотренных выше феминисток второй волны) позволяет сохранить Просвещенческие ценности, которым верен Хабермас, реализуя при этом более локализованный стиль моральной легитимации.

Методический блок к главе 17

Основные понятия: коммуникация, жизненный мир, система, технологический интерес, когнитивный интерес, эмансипативный интерес, идеальная речевая ситуация, нетематизированный горизонт значений, коммуникативное действие, инструментальное действие, стратегическое действие, нормативное действие, драматургическое действие, кризис мотивации, колонизация жизненного мира, кризис легитимации.

Контрольные вопросы

1. Каковы причины, обусловливающие, по мнению Хабермаса, необходимость реконструкции марксизма?

2. Укажите основные элементы реконструкции критической теории Хабермасом.

3. Приведите примеры проявлений технического интереса, практического интереса, эмансипативного интереса.

4. Каково социально-политическое содержание позиции Хабермаса?

5. Как связаны критическая социальная теория и коммуникативный разум?

6. Назовите основные стадии эволюции рациональности.

7. Какова взаимосвязь жизненного мира и системы?

8. Каковы причины дифференциации жизненного мира и системы?

9. Почему Хабермас оценивает социальную эволюцию как прогрессивный процесс?

10. Проиллюстрируйте тезис о колонизации жизненного мира системой.

Литература

1. Громов И.А., Мацкевич А.Ю., Семёнов В.А. Западная социология. - СПб., «Ольга», 1997 - 372 с.

2. Монсон, П. Современная западная социология. - СПб.: «Нотабене», 1992. - С. 445.

3. Современная западная теоретическая социология. Выпуск I. Юрген Хабермас. Реферативный Сборник. - М., 1992. - С. 134.

4. Хэлд Д. Интересы, знание и действие (к критической методологии Ю. Хабермаса) // Современная социальная теория: Бурдьё, Гидденс, Хабермас. - Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1995. - С. 81 - 114.

5. Calhoun C. Social Theory and the Public Sphere // in Turner B.S. (Ed.) The Blackwell Companion to Social Theory. - Basil Blackwell, Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1996. - Pp. 429-470.

6. Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 230 p.

7. Levine D.E. Visions of the Sociological Tradition. - The University of Chicago Press, Chicago and London, 1995. - 365 p.

8. Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.

9. Therborn G. Critical Theory and the Legacy of Twentieth-Century Marxism // in Turner B.S. (Ed.) The Blackwell Companion to Social Theory. - Basil Blackwell, Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1996. - Pp. 53-82.

Литература основная

Хабермас Ю. Модерн - незавершённый проект // Вопросы философии. - М., 1992. - № 4. - С. 40-52.

Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром // THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Альманах. Весна, 1993. - Т 1. - Вып. 1. - М., 1993. - С. 123-136.

Хабермас Ю. Теория коммуникативного действия // Вестник Моск. Ун-та. Сер. 7, Философия. № 4. - М.: 1993. - С. 43-63.

Литература дополнительная

Громов И.А., Мацкевич А.Ю., Семёнов В.А. Западная социология. - СПб.; «Ольга», 1997. - 372 с.

Монсон, П. Современная западная социология. - СПб., «Нотабене», 1992. - С. 445.

Современная западная теоретическая социология. Выпуск I. Юрген Хабермас. Реферативный Сборник. - М., 1992. - С. 134.

Хэлд Д. Интересы, знание и действие (к критической методологии Ю. Хабермаса) // в кн. Современная социальная теория: Бурдьё, Гидденс, Хабермас. - Новосибирск, Издательство Новосибирского университета, 1995. - С. 81 - 114.

Therborn G. Critical Theory and the Legacy of Twentieth-Century Marxism // in Turner B.S. (Ed.) The Blackwell Companion to Social Theory. - Basil Blackwell, Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1996. - Pp. 53-82.