16. Микрометоды как основание для макросоциологии (р. Коллинз, и. Гофман, д. Смит)»

«КОНФЛИКТНАЯ СОЦИОЛОГИЯ» Р. КОЛЛИНЗА

Р. Коллинз является представителем «конфликтной парадигмы» в социологии. Однако его программная работа 1975 года. «Конфликтная социология» имеет подзаголовок: «К созданию экспланаторной науки». Много позднее Р. Коллинз утверждал, что его «конфликтная социология» действительно обладает уникальными объяснительными возможностями, поскольку ему практически единственному удалось предвидеть распад «социалистического блока» и «крушение коммунизма как идеологии»[2. C. 9-10]. Однако в середине 70-х годов на повестке дня социолога-теоретика были другие темы. По мнению Р. Коллинза, социология к этому времени добилась серьёзных успехов, что проявилось, прежде всего в накоплении значительного массива эмпирических данных. Однако достижения дисциплины неочевидны вследствие двух основных причин. Во-первых, исследовательская деятельность носит преимущественно узкоспециализированный характер, а стремление к концептуальной интеграции не свойственно социологическому сообществу. Во-вторых, гуманистически-ориентированные теоретики, создатели «больших теорий» игнорируют необходимость исследовательской деятельности. В результате практика оказывается отделена от социологической теории. «Конфликтная социология» призвана восстановить связь.

Главная работа Коллинза, «Конфликтная социология» начинается с утверждения о том, что социальная реальность представляет собой совокупность действий индивидов, мотивом которых является удовлетворение потребностей. Для достижения своих целей индивиды используют все имеющиеся у них материальные (например, богатство и физическая сила) и культурные ресурсы (например, образование и вербальные навыки). Реализация социальных интересов осуществляется в ходе социальных «столкновений» (encounters), во время которых проявляется наличие у индивидов неравных ресурсов. Поскольку объём доступных благ не соответствует спросу и, поскольку для достижения своих целей индивиды вынуждены использовать различные ресурсы, все социальные столкновения являются, по сути дела, конфликтами и структурируются отношениями доминирования и субординации. Институциональная и культурная структура общества отражает присущую ему систему стратификации, то есть деления на тех кто обладает и не обладает властью. Таким образом, социальная реальность становится сферой борьбы и конфликта.

В реальных социальных столкновениях индивиды стремятся добиться преимущественных позиций путём манипулирования доступными им символическими и идеологическими средствами, факторами окружающей среды, а также создавая альянсы друг с другом. Целью является достижение доминирования. В этом отношении Коллинз, по-видимому, ближе к Дарендорфу, чем к Марксу. Общество подразделяется им не на два конфликтующих класса, а на множество конфликтующих групп, членство в которых не всегда даёт основания для констатации классовой принадлежности индивидов. Социальная стратификация осуществляется по трём относительно автономным измерениям: экономическому (между профессиональными классами), культурному (между статусными группами) и политическому (между политическими партиями). Некоторые индивиды могут быть членами доминирующих групп в каждом из трёх видов конфликтов, но в целом это не типично. Индивид, принадлежащий к культурной элите как правило не принадлежит к политической или экономической элите. Более того, интересы доминирующих и подчинённых групп в данных трёх сферах совпадают далеко не всегда.

Своё видение социального конфликта Коллинз преобразует в программу социологического исследования. Он рассматривает власть как эмпирически полезную переменную и предполагает, что анализируя характер распределения материальных и культурных ресурсов, которыми обладают индивиды исследователь окажется в состоянии объяснить поведенческие паттерны релевантные для целого ряда сфер социальной жизни (например, организационной, политической, семейной). Коллинз утверждает, что уровень доступных индивиду ресурсов детерминирует отсутствие или наличие у него власти, а власть определяет социальное поведение и организацию. Связь уровня ресурсов и социального поведения двояка: во-первых, различные ресурсы предполагают различные объёмы и формы власти, а власть обладает собственным социальным эффектом; во-вторых, уровень ресурсов определяет доступ к социальной сети, которая также обладает независимым социальным эффектом (данная тема позднее преобразовалась в оригинальную концепцию социальных сетей интеллектуалов и была развита Р. Коллинзом в работе «Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения»).

Основные аргументы Коллинза в пользу предпочтительности его варианта конфликтной теории заключаются в том, что она способна объяснить эмпирические явления в целом ряде сфер социальной реальности, то есть в том, что его теория «работает». Коллинз считает, что социальную реальность следует концептуализировать как реально существующие модели взаимодействия индивидов, а не как реальность sui generis. В этой связи его позиция квалифицируется как эпистемологический реализм и методологический индивидуализм.

«Микрометоды как основание для макросоциологии»

Р. Коллинз исходит из того, что эмпирическая реальность всегда предстает нам в форме конкретных микродеталей [3]. Исследуемая реальность – это всегда набор микроситуаций, повторение которых составляет социальную структуру. Макротеории пытаются дать целостную картину, строя ее по аналогии с правилами, на которые ориентируются индивиды в микроситуациях, хотя наблюдаемые закономерности ничего не говорят о воспроизводящих их механизмах, для изучения которых необходимо изучение процесса социального познания. Количественные данные – результат трансформаций подлинной микрореальности. Таким образом, говорит Коллинз: «механизм, соединяющий макростуктуру воедино, следует искать на микроуровне, и в таких аспектах микровзаимодействия, которые располагаются глубже, чем нормы или убеждения. ...Существует ряд связанных между собой механизмов, которые в полной мере проявляются в диалоговой и невербальной интеракции и связаны с эмоциями, культурным капиталом и личной репутацией. Все это - микроресурсы, но они имеют макропоследствия, поскольку они воздействуют на то, каким образом организуются повторяющиеся эпизоды взаимодействия («эпизоды взаимодействия» в оригинале обозначены термином «encounter», который ранее использовался И. Гоффманом для обозначения «единичного фокусированного взаимодействия» - АР). К тому же они являются результатом последовательности эпизодов микровзаимодействий, через которые проходят индивиды. Макроструктура, как агрегация эпизодов взаимодействия, продуцирует изменчивые, быстротечные ситуационные ресурсы индивидов, и одновременно является результатом этих ситуационных ресурсов, поскольку индивиды используют их для организации каждого нового раунда ситуаций» [3. P. 433].

Итак, макроструктуры существуют. Однако механизм, который их конструирует, следует искать на микроуровне. Микроресурсы имеют макропоследствия.

Микроредукция, считающая микроуровень единственным реально существующим, а макрофеномены – выдумкой, искусственным конструктом, не имеющим аналога в действительности, имеет больше сходства с психологией, чем с социологией. Взамен этого Коллинз предлагает микроперевод: макропроцесс расчленяется до уровня микрособытий, а затем демонстрируются связи между ними на макроуровне. Микроперевод – это разновидность частичной микроредукции, которая приводит исследователя к «некоему набору микромеханизмов», а также к трём макропеременным: простому количеству микростолкновений (microencounters), составляющих макроструктуры, способу их распределения в физическом пространстве (которое может простираться на тысячи миль, как, например в случае государства или мировой системы) и способы их организации во времени (которое может охватывать годы или даже столетия)» [3. P. 434]. Эти три макропеременные - единственные, «все другие макровариации (такие как, например, уровень централизации в организации) могут быть переведены во время, пространство и количество комбинаций определённых микропроцессов» [там же]. При микропереводе в фокусе анализа оказывается не индивид, а взаимодействие. Исход любого взаимодействия для индивида зависит от его «выступления», того, как он использует свои культурные, эмоциональные и репутационные ресурсы. И экспликацией этого исхода оказываются такие вещи, как власть, собственность, доминирование, положение, влияние, которые могут рассматриваться в качестве предмета анализа на макроуровне.

В основе социальной динамики, по Коллинзу, лежат «интеракционные ритуалы» (термин заимствован у И. Гофмана). Это базовый процесс, происходящий во всех эпизодах взаимодействия. Фактически, все взаимодействия это ритуалы: «когда условия для возникновения ритуалов достаточно сильны, результатом может явиться появления некой групповой солидарности и наполнения когнитивных символов эмоциональной значимостью, что и явится индикаторами членства в малой группе». Уровень интенсивности ритуала не всегда одинаков, поэтому взаимодействия различаются по уровню солидарности между участниками и по уровню эмоциональной наполненности символов, используемых индивидами в разговоре. «Именно вследствие этих различий макро социальный мир подразделяется на друзей, незнакомцев и врагов - иерархии подчинения и господства, короче - знакомую макроструктуру социальных классов, статусных групп и их «входы» и «выходы» в сети межличностных взаимодействий» [3. P. 437].

Коллинз особо указывает на то, что основной единицей анализа у него оказывается не индивид, а эпизод взаимодействия (encounter). Это как раз связано со стремлением сохранить социологическую точку зрения, поскольку «индивид – это гораздо больше, чем эпизод взаимодействия. То, что мы мыслим в качестве индивида или самости (self) в известной степени представляет собой некую макрореалию, поскольку он или она состоят из множества эпизодов взаимодействия. В каком-то смысле данная идея весьма радикальна, потому что таким образом мы редуцируем индивида до взаимодействия. С другой стороны, нам удаётся избежать ошибки традиционного редукционизма, который берет за единицу анализа индивида, тем самым редуцируя социологию к психологии. Я же считаю, что макросоциология должна быть редуцирована (до определенного уровня) до микросоциологии, но основная единица анализа при этом остаётся социологической. Именно взаимодействия индивидов, а не сами индивиды формируют основы общества в целом» [там же].

Вступая во взаимодействие каждый индивид привносит с собой социальные ресурсы, приобретённые в предыдущих эпизодах взаимодействия. Что это за ресурсы? Во-первых, определенное количество эмоциональной энергии, проявляющееся в таких чувствах как энтузиазм или депрессия, уверенность в себе или её отсутствие и т.д.; во-вторых, это разговорный или культурный капитал, проявляющийся в том, как говорят и о чем говорят индивиды; в-третьих, это социальная репутация, то есть то, «что другие знают или думают об этом человеке» [3. P. 438]. Каждое столкновение приводит в соприкосновение ресурсы нескольких различных индивидов. От степени сочетаемости этих ресурсов взаимодействие между индивидами зависит длительность взаимодействия, а также уровень ритуальной связанности: «в обыденном восприятии это обычно проявляется в том, насколько захватывающей оказывается беседа, насколько индивиды нравятся друг другу, насколько велико впечатление, произведённое ими друг на друга и так далее». Коллинз проводит аналогию между взаимодействием и рынком, где участники «осторожно сопоставляют уровень эмоциональной, культурной (conversational) и (возможно) репутационной отдачи, получаемой при взаимодействии с данной персоной, с другими доступными взаимодействиями» [там же]. «Рыночная» природа взаимодействия делает понятным почему одни взаимодействия происходят, а другие нет, а также наличие симметричной (взаимодействие между равными) и асимметричной (взаимодействие между господствующими и подчиненными) форм взаимодействия.

Предыдущий опыт взаимодействий дает индивиду ресурсы, которые он использует в следующих взаимодействиях. При этом каким будет взаимодействие, невозможно предсказать, ориентируясь лишь на прошлое участников, поскольку «оно будет зависеть от «выступления», которое развернётся по мере того как участники предъявят свои культурные (conversational), эмоциональные и репутационные ресурсы. Именно поэтому ситуации принято считать достаточно автономными, а «определение ситуации» расценивать как эмерджентное качество» [там же].

Каждое столкновение подтверждает старые ресурсы и одновременно создает новые, а иногда также уничтожает их. Всякий раз, когда в разговоре используется языковой код определенного социального класса, это закрепляет обладание им как неким ресурсом. Разумеется, новые ресурсы также могут появляться. Помимо собственных ресурсов важен эмоциональный поток, пронизывающий ситуации: «в симметричных взаимодействиях, когда индивиду удаётся достичь определённого уровня солидарности с кем-либо, он (или она) получает небольшую дозу позитивной эмоциональной энергии. Чем выше статус или влияние персоны, с которой установлена связь, тем большим будет приращение энергии. Взаимодействие, в котором индивида отвергают приводит к сокращению его эмоциональной энергии - возможно для одного взаимодействия и незначительному, но в итоге, если это происходит многократно, весьма ощутимому. Я склонен предположить, что в ассиметричных взаимодействиях персона, которой удаётся занять господствующее положение оказывается в эмоциональном выигрыше (приобретает большую уверенность в себе, большую энергию), тогда как индивид, оказавшийся в подчинённом положении в ходе взаимодействия (особенно высокоритуализированного), теряет эмоциональную энергию» [3. P. 439].

Одним из результатов наличия цепи взаимодействий, имеющих макроприроду является распределение и перераспределение различных микрорерурсов между агрегациями индивидов в данном обществе. Фактически, это распределение эмоциональной энергии, культурного капитала и репутации составляет стратифицированную структуру общества. Коллинз считает, что такие явления как обладание собственностью, авторитет, социальное положение, влияние и власть необходимо подвергнуть микропереводу. Тогда «собственность представляет собой поведение индивидов на уровне микроситуаций в отношении того, что позволено делать, кому и с какими физическими предметами. Иными словами, это не сами физические предметы, а окружающие их отношения. Индивиды обладают собственностью именно потому, что в цепи своих ежедневных взаимодействий, они имеют репутацию тех, кому доступны данные блага, обладают эмоциональной энергией, необходимой как для уверенного пользования ею, так и для предотвращения несанкционированного доступа к ней других и социальными связями, необходимыми для отражения посягательств на их право собственников» [3. P. 440]. Фактически речь здесь идёт о чувстве легитимности обладания собственностью, которое, будучи подвергнуто микроанализу сводится к такому распределению, эмоциональной энергии, связей и репутации. То же самое уместно и в отношении социального положения, авторитета и власти. Как утверждает Коллинз, это не реальные «вещи», «в чём легко убедиться, если подвергнуть их всестороннему эмпирическому осмыслению. Это скорее паттерны микровзаимодействия, фундаментальным образом основанные на социальных коалициях, с которыми соприкасаются индивиды в ходе непрекращающегося осуществления «интеракционных ритуалов» [там же].

Адресуясь к ключевым дуализмам, Коллинз замечает, что цель предлагаемой теории состоит не просто в демонстрации взаимопереплетения микро и макро уровней анализа, а «в выработке чётких принципов, на которых основываются паттерны самого различного рода» [там же]. В описываемой статье указан только один из таких принципов, а именно «нисходящий анализа», отталкивающийся от уровня существующей макроэкспланаторной теории и ориентированный на соединение с реальными каузальными динамиками, «то есть индивидами, действующими в условиях реальных ситуаций» [там же]. Несмотря на то, что по признанию самого автора другие принципы «ещё только предстоит открыть» [там же], его теория продуктивна уже потому, что сосредоточиваясь на потоках ресурсов, пронизывающих микроситуации «мы приобретаем ключ как к принципам социальной стабильности, так и к механизмам социальных изменений» [там же].

Оценка: концепция Р. Коллинза и дуализм «микро-макро»

Коллинз претендует на создание универсальной методологии, но в его концепции не содержится доказательства того факта, что его экспланаторные цели и ценности (например, абстрактность и всеобщность, универсальность) обладают преимуществом над другими (например, концептуальной экономией). Кроме того, претензия Коллинза на исключительные экспланаторные возможности конфликтной теории не устраняют того факта, что его концепция представляет собой теоретическую артикуляцию популярного в американских социальных науках либерального утилитаризма [5, 6]. Помимо попытки разрешения теоретических дуализмов, значение работ Р. Коллинза заключается в том, что они обозначили поворот социологического «мэйнстрима» к внутридисциплинарным проблемам 80-х годов. При этом, Коллинз реализует стратегию, согласно которой дисциплинарная интеграция может быть достигнута на пути построения объединяющей перспективы естественнонаучного типа, а не на пути реализации гуманистического проекта. Вместе с тем, реализуя одну из версий естественнонаучной парадигмы в социальных науках, Коллинз стремится к сочетанию микро и макро подходов к анализу социальной реальности, учитывая при этом такую безусловно «человеческую» составляющую взаимодействия, как эмоциальная жизнь. По-видимому, он был одним из первых авторов, предпринявших до сих пор редкие попытки такого рода.

В качестве другого примера подобного «примирения» «микро» и «макро», можно рассматривать работу Арли Рассел Хохчайлд «Укрощённое сердце», где автор синтезирует марксистскую теорию отчуждения и теорию постиндустриального общества, анализируя явления микроуровня.

В современном обществе, в котором большинство людей так или иначе работают с людьми, а не с машинами, имеет место отчуждение, подобное марксистскому. Только вместо отчуждения от продукта труда в виде товаров имеет место отчуждение от продуктов труда в виде сервисных услуг.

Автор вводит понятие эмоционального труда, который требует вызывать или подавлять в себе чувства, чтобы создать некоторый образ, который вызовет у других определенное душевное состояние. Эмоциональный труд – неотъемлемая черта взаимодействия. Существуют определенные «правила чувствования», которые диктуют нам, что мы должны чувствовать в той или иной ситуации и роли. Это социальная сторона эмоций. В процессе взаимодействия мы эмоционально «платим, недоплачиваем, переплачиваем», то есть всегда имеет место обмен. Но когда управление чувствами обретает форму оплачиваемого труда, как это происходит в сервисно-ориентированном постиндустриальном обществе, эмоциональный труд отчуждается и становится объектом манипулирования со стороны крупных организаций, причем требования к такому труду могут различаться в зависимости от класса или гендера. Таким образом, феномен постиндустриального общества рассматривается через то, что происходит на микроуровне.

И. ГОФМАН КАК СИСТЕМАТИЧЕСКИЙ ТЕОРЕТИК

Работы И. Гофмана в последнее время пользуются повышенным вниманием. По мнению ряда исследователей, Гофман, особенно в последних своих работах наметил направление разрешения ключевого дуализма «микро-макро» [9, 10] или, по крайней мере, развивал собственную концепцию учитывая правомерность, легитимность обоих полюсов данного дуализма [8]. Своеобразие и оригинальность позиции Гофмана даёт основания считать его автором, в одиночку создавшим совершенно самостоятельное направление в социологии [1, 10], автором, в одиночку представлявшим самостоятельную парадигму. Анализ проблемы отнесения И. Гофмана к какой-либо школе не входит в наши задачи, поскольку требует развёрнутого обсуждения. Однако целесообразно назвать те компоненты работ Гофмана, которые собственно и придают им столь своеобразный характер.

Гофман известен прежде всего как создатель драматургической модели взаимодействия, взаимодействия как представления себя (self) другим. Цель данной модели заключается в выявлении «той структуры социальных контактов, непосредственных взаимодействий между людьми и, шире, той структуры явлений общественной жизни, которая возникает каждый раз, когда какие-либо лица физически со-присутствуют в ограниченном пространстве их взаимодействия» [2. C. 24]. Систему отношений, связанную с данной структурой Гофман называет «порядком взаимодействия» (за данным термином стоит концепция, развитая И. Гофманом в конце жизни, анализ данной концепции приводится ниже).

По-видимому, выбор театральной метафоры не случаен. Он позволяет анализировать ту проблематику, которая является сквозной для всех работ Гофмана, проблематику взаимодействия людей в ситуациях со-присутствия [8]. По отношению к ней «драматургический подход» представляет собой скорее средство, он не имеет самодовлеющего характера для данного исследователя. Вообще, характеризуя позицию данного социолога в целом, следует отметить дискуссионность не только её теоретического ядра, но и дискуссионность его наличия вообще. Число исследователей, не считающих Гофмана систематическим социальным теоретиком (и вообще теоретиком) не меньше, чем число тех, кто признаёт его в этом статусе. Разумеется, в дидактических целях целесообразно привести некое описание концептуального ядра работ И. Гофмана. Однако, учитывая упомянутую дискуссионность целесообразно привести несколько описаний такого рода.

Например, позиция И. Гофмана в целом может быть представлена в виде четырёх тезисов:

«- люди действуют в ситуациях не независимо друг от друга, а как участники ситуации;

- при этом они ориентируются на образцы поведения, которые они, однако, вызывают к жизни и интерпретируют лишь посредством своего «исполнения»;

- люди действуют не только с учётом некой цели, которая представляет содержание действия, и вступают, тем самым в контакт с другими, общаются друг с другом и на ином уровне, на котором они производят определённое впечатление о себе и истолковывают выразительное поведение других;

- люди в своей социальной коммуникации не всегда являются тем, чем они кажутся; впечатление, подразумеваемый смысл и содержание действия могут отличаться друг от друга» [1. C. 529].

Анализируя восприятие процесса интерперсональной коммуникации, Гофман выходит на проблему истинности. Однако в его формулировке проблема истины связана с её интерпретацией. При этом «объективная истина» распадается на многообразные субъективные истины» [1. C. 530], кроме того принимается во внимание человеческая способность к рефлексии, в том числе в отношении собственной интерпретации истины. На основе способности человека рефлексировать, а значит отстраняться от собственного понимания истины, строятся таки виды человеческой деятельности как наука и игра. С этой способностью связано такое качество «истинности» как способность «использоваться в качестве «рамки» и отчуждаться» [1. C. 530]. Понятие «рамки» (или как иногда транскрибируют его - «фрейма» - frame) Гофман использует в качестве основного в своём анализе организации опыта.

Познание и определение некоего явления, интерпретация ситуации задаются образцами интерпретации. Без них данная «сцена» оказывается бессмысленной. «Это первичные рамки», естественные или социальные образцы интерпретации. Они могут иметь различные уровни кодифицированности и организованности, но главное их свойство в том, что они «дают человеку возможность локализовать, воспринять, идентифицировать и определить кажущийся бесконечным ряд конкретных обстоятельств» [1. C. 530]. Обычно присутствие таких рамок человеком не осознаётся, они «воздействуют через процесс интернализации на сознание человека» и упорядочивают его опыт в соответствии со структурой.

В игре, анализе, а также при эксперименте, в случае лжи и т.д. образцы интерпретации переносятся на другие ситуации. «Благодаря такому переносу ситуации, к которым их применяют и которые тоже имеют первичные рамки, кажутся иными» [1. C. 531]. Однако первоначальный смысл также сохраняется. Отсюда, можно говорить о многослойности интерпретации, «внешний слой поясняет значение действия относительно внешнего мира, внутренние слои могут представлять другие значения» [там же]. Таким образом интерпретация действия предполагает поочерёдное снятие верхних слоёв значений и постепенное приближение к ядру.

Оборотной стороной многослойности восприятия является многослойность или изменчивость человеческого «Я» [5. C. 462-463; 518-523; 573-574]. Проблематичность интеракции, на которой акцентировал своё внимание Гофман состоит в том, что социальная идентичность предстаёт здесь как воплощение определённой социальной категории, что предполагает соответствие ожиданиям окружающих, а с другой - как индивидуальная идентичность, что предполагает собственное определение ситуации данным индивидом и способность настоять на нём. «Это предполагает некий рабочий консенсус, нестабильное состояние взаимного признания, временно принятое интерсубъективное определение ситуации» [1. C. 532]. Иными словами, для индивида «интерактивный процесс - это своего рода торг, при котором речь идёт о сохранении и утверждении собственной идентичности». Данный мотив Гофмана созвучен идее Р. Коллинза об эмоциональном обмене в процессе социального взаимодействия.

Если характеризовать концепцию И. Гофмана с точки зрения его влияния на понятие роли, являющееся одним из ключевых социологических понятий, то в соответствии с тем, что представляет для него первостепенный интерес, то есть анализом взаимодействия в ситуациях со-присутствия, он прежде всего акцентирует ситуативный аспект ролевого поведения. «Роль» у Гофмана, в отличие от структурного функционализма, рассматривается в первую очередь не как нормативно-структурно обусловленная, а как поведение в некой ситуации» [1. C. 533]. В этом смысле большое значение имеет определение ситуации. Индивид осуществляет мониторинг возлагаемых на него множественных ожиданий и осуществляет сегрегацию различных ролей друг от друга с помощью дифференциации публики.

Анализируя ролевое поведение Гофман указывает на такие его аспекты, которые позволяют связать ситуативное поведение с более широким социальным контекстом. В частности, он различает ролевое поведение «регулярных исполнителей», в случае которых давление ролевых требований особенно велико и роли закрепляются наиболее прочно. Таковы профессиональные роли. Возможны крайние формы восприятия роли, при которых имеет место аффективная ориентация на роль и полное и искреннее отождествление себя с ролью. В первом случае речь идёт, в терминологии Гофмана, о «закреплении роли», во втором - о «принятии роли». Противоположностью этим ситуациям является «симулирование роли», когда индивид идентифицирует себя с данной ролью лишь внешне, «на публике».

Такое симулирование, равно как и вообще возможность различной степени идентификации с ролью связано с наличием «ролевой дистанции» и ядра «самости» (core self), то есть элемента «Я» несводимого к ситуативным и более протяжённым ролям. Однако указывая на наличие такого ядра, Гофман «нигде не определяет, что же такое это самое «Я» [3. C. 278]. Не вполне ясно, в какой степени Гофман допускает существование, так сказать, «субстанциального «Я»». В работе «Презентация себя другим...» он пишет, что «Я», «как представленный образ роли не является органической вещью, локализованной в особом месте, чьей фундаментальной судьбой является рождение, созревание и смерть; нет, он представляет собой драматический эффект, который возникает в показываемой сцене, и всё зависит от того, сочтут ли его достоверным или вызывающим недоверие. Когда мы анализируем «Я», мы, таким образом, отвлекаемся от его носителя, от того лица, который более всего выигрывает или теряет на этом, потому что он и его тело - всего лишь та зацепка, за которую некоторое время будет цепляться коллективный на самом деле продукт. И средств производства и сохранения этого «Я» в самой этой зацепке нет» [Doubleday, 1959. 2. C. 252-253]. В то же время, воздерживаясь от анализа содержания «ядра самости» и индивидуальной мотивации [8], Гофман развивает тему социальной природы «Я», показывая связь последнего с социальным контекстом. Он вводит понятие «порядка взаимодействия» (the interaction order)

Таким образом, Гофману удаётся сочетать анализ микровзаимодействия, в форме ситуаций со-присутствия и представление о существовании особого уровня макрофеноменов, что делает его позицию особенно привлекательной и позволяет рассматривать её как возможный вариант преодоления дуализма микро-макро [1. C. 9] (противоположную т. зрения см. 8). Фокусируясь на взаимодействии в ситуациях со-присутствия, и рассматривая порядок взаимодействия как особую самостоятельную сферу, Гофман оставляет возможность для интерпретаций, демонстрирующих связь данного уровня социальной реальности с масштабными социальными феноменами [8].

Дж. Александер также квалифицирующий Гофмана как представителя символического интеракционизма, обращает внимание на то, что это такой вариант интеракционизма при котором «коллективное измерение социального действия признаётся как крайне важное» [4. P. 230], хотя при этом сохраняется характерный для интеракционистов фокус на спонтанной (индивидуальной) инициативе (contingent initiative). Представители этого направления, самым ярким из которых Александер считает Гофмана, предпринимают систематические попытки преодолеть разрыв между индивидом и обществом, причём в случае Гофмана, несмотря на свою противоречивость, эти попытки дали самую блестящую концептуализацию данной проблемы (в терминологии Александера - «индивидуалистской дилеммы») из когда-либо существовавших в социологии.

Комментируя «наиболее влиятельную работу Гофмана» («Представление...»), Александер отмечает, что интерес Гофмана сосредоточивается вокруг «взаимодействия лицом к лицу» [4. P. 231]. Гофмановская схема общества воспринимается как состоящая из «совершенно атомизированных индивидов, индивидов, которые ведут себя так, как будто они никогда раньше друг друга не видели» и жили в абсолютно разных мирах. Необходимость вступать во взаимодействие обусловливает потребность в определении ситуации. В процессе выработки такого определения индивид может ориентироваться на знаки позволяющие актору понять незнакомого партнёра по взаимодействию, поскольку они дают возможность сравнить «ключи» к его поведению и внешности с предыдущим опытом. Актор также гипотетически может опираться на предыдущий опыт, относительно того, как обычно люди ведут себя в определённых условиях. Он может строить определённые предположения на основании опыта, касающегося природы «типичного актора». Такие ссылки на «структурированную культурную информацию» Александер интерпретирует как возможность сближения с подходами Мида, Пирса и Парсонса, однако самому Гофману эти ссылки представляются совершенно недостаточными, поскольку ни знаки, ни символические референции не только не могут дать актору окончательной информации, но и фактически скрывают важные социальные факты. Факты имеющие действительно важное значение принципиально отличаются от культурных паттернов, поскольку связаны с уникальными и совершенно непредвиденными аспектами ситуации. Реальность данной ситуации целиком и полностью связана с индивидом и основополагающие факты в отношении интеракции доступны только данному индивиду.

Однако, если ключевые факты, характеризующие интеракцию доступны только самому актору, как всё-таки возможна интеракция? Если акторы совершенно не знают друг друга, они вынуждены принимать информацию, вернее какие-то крупицы информации на веру и додумывать остальное. Впечатления, производимые актором на других с необходимостью будут ложными, потому что только сам актор обладает адекватным представлением о самом себе. Отсюда возможность осознанного или неосознанного управления впечатлениями других людей. Управление поведением других людей соответствует интересам актора, особенно в том, что касается их реакций на него самого. Такое управление осуществляется посредством влияния на определение, формулируемое другими. Индивид влияет на определение, когда выстраивает линию поведения так, чтобы произвести то впечатление на окружающих, чтобы они добровольно повели себя в соответствии с планами данного актора (2; издание Doubleday, 3-4).

Данная идея демонстрирует позицию Гофмана в отношении дилеммы «консенсус-конфликт». Управление впечатлениями позволяет интерпретировать реальность как «стратегическую и Маккиавеллианскую» [4. P. 232], чтобы осуществить свои намерения индивиды обманывают друг друга и создают о себе ложное впечатление. Отсюда, социальный порядок основывается на неискренности и не предполагает солидарности, «он не отражает всеобъемлющих ценностей». Напротив, «консенсус» - это не более чем видимость. В целях создания «видимости консенсуса» индивиды должны постоянно подавлять и маскировать свои подлинные чувства и декларировать приверженность общепринятым ценностям. Сопоставляя интеракционизм в версии Гофмана с Блумеровским вариантом этого подхода Александер указывает на два резких отличия: Гофмановскую предубеждённую интерпретацию мотивов и идею вездесущности манипуляции. По мнению Александера, в основании такого различия лежат идеологические причины. Гофман создавал свою концепцию в конце 1950-х, время упадка «оптимистического либерализма». Поэтому акторы у него не просто индивидуализированы (individuated), но отчуждены и их подлинные самости (selves) обречены оставаться скрытыми вечно. Если их деятельность и основана на вере, то это «дурная вера», основанная на неискренности и иллюзии. Таким образом, общество не является свободным, оно неспособно удовлетворить подлинные потребности индивидов. Перспективы такого общества безнадёжны.

В вышеуказанной интерпретации личность оказывается совершенно отделена от социальной системы и культурной жизни. Социальная роль никоим образом не является выражением самости. В свою очередь, состояние общества, подразумеваемое данной концепцией это состояние «радикальной дезинтеграции», предполагающее высокую вероятность девиации. Отсюда возникает вопрос о том, насколько жизнеспособно такое общество, как оно вообще может существовать в течение продолжительного времени. Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к теоретическим основаниям концепции Гофмана. Эти основания двойственны. Наряду с индивидуализмом, у Гофмана присутствует «насквозь» коллективистское, дюркгеймианское, понимание социального порядка. Отчасти наличие коллективистского элемента связано с влиянием Ллойда Уорнера, бывшего преподавателем Гофмана, во время обучения последнего в университете Чикаго. В чём конкретно проявляется влияние дюркгеймианства? Оно обнаруживается в анализе «реквизита» и «техник» драматического действия. Эти техники связаны с взаимодействием в условиях со-присутствия (лицом к лицу). Поэтому все они предполагают «лицевую сторону» (fronts), то есть внешние проявления, демонстрируемые актором публике. Каково происхождение таких «лицевых сторон»? В контексте сказанного выше логично предположить, что Гофман припишет их авторство самим акторам, однако он занимает противоположную позицию. «Лицо», это «экспрессивное снаряжение стандартного типа» [ Doubleday. 2. P. 22]. Оно состоит из трёх компонент: «реквизита» (setting), наборов знаков и символов, которыми может оперировать актор, индикаторов социального статуса (appearance), и манеры (личной презентации). Манера складывается из реквизита и индикаторов социального статуса (appearance), отсюда значимость реквизита и социального статуса. Таким образом, актор оказывается вынужден ориентироваться на культурные рамки.

Гофман не ограничивается упоминанием данного обстоятельства, но последовательно развивает эту тему дальше. Наличие «лица» (fronts) вовлекает индивидов в сети социального контроля. «Лицо» - это генерализация, возводящая данное конкретное представление (себя другим) к общему (коллективному) типу. Социальное лицо любого уникального рутинного (specialized and unique a routine) действия опирается на факты, объединяющие его с другими, отличными от него рутинными действиями (Doubleday. 2. P. 26]. Иными словами, особенности данной профессии, например, будучи явлены вовне ориентируются на те же образцы, что и формы самопрезентации каких-то других профессий. Например, многие профессиональные группы презентируют свой вид деятельности как «чистый, современный, компетентный и честный» [4. P. 234]. Такое «лицо» не является индивидуальным изобретением, это институционализированный продукт «абстрактных стереотипных экспектаций» [Doubleday. 2. P. 27]. Александер обращает внимание на дюркгеймианский язык Гофмана, описывающего «лицо» в терминах « «коллективного представления» и самостоятельной фактичности [4. P. 234]. Поскольку «лицевые стороны» (fronts) определяют роли, эти стороны не могут быть продуктом индивидуального творчества. Напротив, даже в тех случаях, когда роль недостаточно устоялась и индивид, казалось бы, может создавать её лицевые стороны сам, он обнаруживает, что уже существует готовый и достаточно ограниченный набор из которого он должен выбирать [Doubleday. 2. P. 27]. Если «вынести за скобки» Гофмановскую посылку относительно асоциальной автономии личности, окажется, что он, фактически развивает ничто иное как Парсонианское понятие роли, управляющей индивидуальным действием посредством институциональных норм и данного распределения ресурсов (facilities). По Гофману, «лицевые стороны» являются идеальными средствами социализации, поскольку обладают абстрактным и обобщённым характером. Благодаря «лицу» индивидуальные действия (performances) преобразуются в соответствии со смыслами и ожиданиями того общества, в котором они разворачиваются [Doubleday. 2. P. 35].

Далее Гоффман предлагает «антииндивидуалистскую» интерпретацию мотива. Акторам присуще сильное стремление придерживаться принятых социальных ценностей, поэтому они склонны «идеализировать» свои действия (performances), таким образом, инкорпорируя и экземплифицируя официально принятые ценности [там же]. Вследствие подобной идеализации, действиям индивидов нередко оказывается присуща церемониальность, и они становятся средством обновления и подтверждения моральных ценностей данного общества. Таким образом, социальный порядок оказывается связан с целым рядом ритуальных действий весьма догматического свойства. [4. P. 236].

Наиболее последовательную попытку реконструировать систематическое содержание позиции Гофмана предпринял Э. Гидденс в статье «Ирвинг Гоффман как системный теоретик». Гидденс задаётся вопросом о том, почему Гофман, являющийся, пожалуй, самым популярным автором среди представителей смежных дисциплин и широкой публики, обычно не воспринимается в качестве крупнейшего социального теоретика. Это связано с тем, что как масштабы, так цель (intent) его работ разительно отличаются от работ Парсона, Мертона, и тем более Фуко, Хабермаса и Бурдье. В частности, в отличие от работ этих авторов, работы Гофмана написаны на обыденном языке. Его метод также нельзя назвать слишком строгим. Наконец, Гофман практически не использует эмпирический материал, предпочитая ему примеры из художественной литературы. Однако Гидденс считает, что Гофмана можно считать столь же крупным социальным теоретиком. Из его работ можно извлечь систематическую концепцию социальной жизни, хотя в известной степени этому препятствуют интерпретации собственных сочинений самим Гофманом.

Гофман сознательно избегал тем, связанных с долгосрочным и крупномасштбными процессами. Вместе с тем, его идеи в большей степени связаны с такого рода процессами, чем казалось самому Гофману. Работам Гофмана практически не присуща кумулятивность. Это скорее собрания эссе, нежели цельные работы. Аналогично, концепции (понятия и идеи) представленные в его книгах разумеется эволюционировали, однако особой преемственности в самих текстах не просматривается, их можно воспринимать как рядоположенные. Работы Гофмана на первый взгляд кажутся легковесными, обладающими гораздо меньшей интеллектуальной мощью по сравнению с работами авторов, занятых общими процессами общества и истории. Идею об интеллектуально мощи как атрибуте классика Гидденс развивает и дальше, проводя аналогию между Гофманом и Зиммелем и сравнивая последнего с Вебером, которому такая чистая интеллектуальная мощь (raw intellectual power) была присуща.

По мнению Гидденса, сочинения Гофмана остались во многом непонятыми. Помимо позиции самого Гофмана, это связано с причинами методологического и исторического характера. В период публикации важнейших работ Гофмана господствовали натуралистическая и функционалистская модели социальной деятельности [8. P. 110], с которыми эти работы не вполне совмещались. Сам Гофман неоднократно делал заявления относительно того, что его работы не имеют прямого отношения к центральным темам современной социологии. Так, в самой систематической своей работе – «Анализ фреймов» – Гофман говорит «Эта книга об организации опыта … а не об организации общества. Я никоим образом не претендую на то, чтобы говорить о ключевых материях социологии – социальной организации и социальной структуре. Эти материи прекрасно изучали без какой либо ссылки на «фреймы» и можно продолжать их изучать так и в будущем» [5. P. 586]. Гофман называл свою позицию микросоциологической в том смысле, что у него «акторы, по-видимому, действуют в пред-структурированном социальном мире, который они должны учитывать в своих действиях, но в создании или увековечении которого они не принимают участия» [8. P. 111]. Вместе с тем, Гофман нигде не защищает открыто позицию методологического индивидуализма.

После такого рода замечаний и исправления неверных интерпретаций Гофмана, (которые мы рассмотрим в разделе, касающемся оценок позиции Гофмана в отношении ключевых дуализмов социальной теории), Гидденс приступает к изложению систематического содержания его концепции.

Вопреки распространённому мнению, Гофман не является теоретиком малых групп. Он является теоретиком со-присутствия. В его работах преодолевается разграничение первичных и вторичных групп и ряд других разграничений, свойственных конвенциональным версиям социальной теории. Многие малые группы обладают способностью сохраняться в течение длительного времени. С другой стороны, соприсутствие может означать и большие собрания, как например на спектакле или спортивном мероприятии. Взаимодействие в ситуациях со-присутствия может быть сфокусированным и несфокусированным. Несфокусированное взаимодействие имеет место, когда присутствующие в той или иной степени осознают взаимное присутствие. Гофмана в большей степени интересует сфокусированное взаимодействие. Оно имеет место, когда индивиды обращают непосредственное внимание на слова и действия друг друга в течение определённых промежутков времени. Примером может быть разговор. Сфокусированное взаимодействие в некоторых отношениях сходно с малыми группами. Однако между ними существуют и важные различия. Всем группам, независимо от их размера и назначения присуща организованность. К компонентам организованности относятся распределение ролей, обеспечение процесса социализации, способность к коллективному действию, а также устойчивые формы взаимодействия с окружающей социальной средой. Группа продолжает существовать и тогда, когда её члены не присутствуют в одном и том же месте в данный момент времени. Столкновения же (encounters – эпизоды кратковременного сфокусированного взаимодействия), по определению предполагают физическое соприсутствие сторон. Поэтому главной их чертой является то, что участники обязаны поддерживать постоянную вовлечённость во взаимный фокус деятельности. Такая черта не может быть атрибутом групп, поскольку последние могут сохраняться в различных контекстах соприсутствия.

Группы могут собираться на регулярной основе, их члены могут присутствовать на значительной части таких собраний в полном составе. Гофман считает, что такие сборища следует трактовать не как «собрание той или иной группы», а как собрание индивидов, являющихся членами данной группы и стремящихся понять что происходит в терминах своего участия в данном столкновении, а не в терминах своего членства в данной группе. На этом пункте Гофман настаивает, поскольку он играет основополагающую роль в его попытке вычленить особую предметную область, связанную с «порядком взаимодействия» [8. P. 116]. Процессы лежащие в основании порядка взаимодействия не идентичны процессам, обеспечивающим сохранение групповых отношений в пространстве и времени. В частности, различаются способы (modes) управления напряжением. В столкновениях напряжение появляется тогда, когда имеет место какая-то угроза «официальному» фокусу внимания. Однако способы управления такого рода напряжением могут ослаблять основания групповой идентичности или лояльности к группе. Примерами «ситуативных систем деятельности» (situated activity systems) или столкновений, продуцирующих сфокусированную интеракцию с другими (то есть того, что интересует Гофмана) могут быть: проведение хирургической операции, проигрывание какой-либо игры, исполнение акта (одного данного) эксперимента в малой группе, процесс стрижки. Эти «системы деятельности» предполагают больше чем одного исполнителя, а также нахождение исполнителей в одном пространстве в один момент времени (то есть в одной ситуации).

Фокус на со-присутствии означает внимание к телу, его расположению и демонстрации. Эта тема также присутствует во всех работах Гофмана. Способность воспринимать и передавать «воплощённую» (во плоти, то есть телесную) информацию имеет принципиальное значение, поскольку всякий индивид положение которого позволяет ему принимать «воплощённые» сообщения от других людей, становится сам источником такой информации. Вследствие такого рода взаимности каждый является и зрителем (реципиентом) и актёром. В такого рода взаимодействии мы не можем отречься от совершённых действий, также как и от того, что получили или передали те или иные (воплощённые) сообщения. По крайней мере это невозможно сделать в отношении непосредственных участников взаимодействия.

Нормы и правила, регулирующие поведение в ситуациях соприсутствия обладают рядом качеств, отсутствующих у норм, регулирующих другие виды поведения. Взаимное присутствие делает участников взаимодействия потенциально открытыми для физических и психических посягательств, отсюда «каждому случаю взаимодействия внутренне присущ конфронтационный характер» [8. P. 118]. Однако такие возможности уравновешиваются ресурсами поддержания взаимного уважения и такта.

Каждый участник данного эпизода взаимодействия привносит в него свою биографию и ряд личностных характеристик. С другой стороны ролевые требования задают достаточно чёткие рамки того, каковы экспектации в данном эпизоде у каждого участника. Однако все роли допускают проявление личностного начала. В то же время, в реальных ситуациях повседневной жизни, в отличие от театра где роль и персона – одно и то же, ни одна роль, ни ряд ролей не тождественен персоне. В этой связи в отношении работ Гофмана возникает следующий вопрос: Существует ли за многообразием ролей исполняемых каждым индивидом некая (цельная и единая) самость? Гофман предлагает достаточно размытое понимание действующей самости, однако его работы позволяют ответить на данный вопрос утвердительно. На заключительных страницах «Анализа фреймов» Гофман говорит: «Способ исполнения роли позволяет некоторое выражение личностной идентичности, материй, относящихся к чему-то более всеобъемлющему и прочному чем исполнение текущей роли… чему-то характеризующему не роль, а данного человека – его личностным характеристикам,… моральному характеру, животной природе…» [5. P. 573]. В то же время данную личность (person) не следует считать «мини-агентом», скрывающимся за разнообразными ролями и управляющим их исполнением. Исполнения играют существенную роль в участии (agency) (способности действовать) и демонстрации участия (способности действовать) другим. Самость предполагает «осознание идентичности одновременно трансцендирующей конкретные роли и обеспечивающей интегрирующие средства их соотнесения с личностной биографией, (она) задаёт набор установок обусловливающих возможность трансакций между мотивами и экспектациями, «предписанными» данными ролями» [8. P 118].

Роли предполагают ситуативное исполнение, но таким исполнением роли не исчерпываются. Также существует разница между «ситуативными ролями» (situated roles), возникающими в столкновениях и ролями, имеющими более целенаправленное значение (more encompasssing). Можно играть роли и можно играть В роли, делать вид, или изображать то, что в других обстоятельствах делается всерьёз и с реальными последствиями. Однако различие не является столь уж простым. Все роли требуют подтверждения способности индивида исполнять их. Отсюда привлекательность драматургической модели Гофмана. Условием подтверждения способности индивида исполнять данную роль может быть ролевая дистанция. Поглощённость ролью, отсутствие отстранённости от роли может означать сомнения в аутентичности исполнения и способностях актёра. И наоборот, например, хирург который находит время для обмена ничего не значащими репликами с другими членами бригады во время сложнейшей операции может восприниматься как профессионал высшего класса.

Вследствие концентрации на соприсутствии Гофман постоянно отмечает значимость времени и места для человеческой деятельности. Социальное взаимодействие по определению разворачивается в пространстве-времени. В свою очередь, наличие пространственной и временной сторон столкновений придаёт социальной жизни эпизодический характер. У всех столкновений есть «маркеры» определяющие их начало и завершение. Помимо этого, все столкновения ограничены характером физических, пространственных условий. При этом условия места и времени не являются просто средой в которой случилась данная деятельность. В ходе осуществления столкновения они подобно деятельности со-присутствующих также подвергаются рутинному мониторингу. Для исполнения представлений пространственно-временное зонирование столкновений нередко играет фундаментальную роль. В частности наличие задних планов (back regions) во многом объясняет происходящее на передних планах деятельности. В более формализованных условиях (эпизодах) взаимодействия передние регионы более явно отделены от задних, чем в более мимолётных случаях как, например, при разговоре двух людей на оживлённой улице.

В ситуациях соприсутствия индивиду недостаточно только быть агентом, то есть организовывать свою деятельность и осуществлять в отношении её рефлексивный мониторинг. Необходимо очевидным образом демонстрировать способность к действию (участию) другим. Гофман предпринимает анализ действия в трёх различных аспектах. Во-первых, действие означает способность агентов понимать что они делают и использовать это понимание как часть действия. В этом смысле действие происходит в первичных рамках (primary framework), то есть основаниях нашего опыта (восприятия) самих себя в качестве агентов. Гофман использует здесь термин «управляемые действия» (guided doings). При управляемых действиях мы осуществляем мониторинг того что делаем в отношении к естественному и социальному мирам. Первичные рамки используются агентами для определения и соблюдения направления действий и понимания действий других в качестве событий, отличных от природных. «Когда восходит солнце - природное явление, когда задёргивается занавеска, чтобы избежать того, что взошло - управляемое действие» [5. P. 24]. В отличие от других авторов, анализировавших действие, Гофман считает, что индивид должен постоянно демонстрировать участие, свою способность к участию или компетентность другим. Это касается телесных поз и восприятия и прочтения актов коммуникации со стороны других. Примерами являются ситуации оплошностей и соответствующих восклицаний. Такие восклицания это не заявления и они явным образом не направлены на других. Однако их следствием является демонстрация того, что произошедшая оплошность это всего лишь случайность и она не свидетельствует о об общей неспособности управлять своим телом. Таков второй аспект.

Третий аспект касается того «где происходит данное действие» (where the action is). Обнаружение того «где происходит данное действие» означает исследование и акцентуацию тех самых качеств, которые сообщают особый характер переживаниям (experiences) и столкновениям и отграничивают их от остального мира.

Особый сектор сфокусированного взаимодействия связан с выражениями лица (face engagements). При помощи определённых выражений лица мы демонстрируем (выполняем требования) «гражданского невнимания» (civil inattenion). При помощи гражданского невнимания актор показывает, что осознаёт присутствие других людей, однако не делает их объектами особого интереса. Например, обмен взглядами со случайным прохожим обычно не предполагает (не допускает) «узнавания». Гражданское внимание подобно другим аспектам управления телом и жестами предполагает постоянное (хроническое) внимание к деталям. Это необходимо для демонстрации того, что индивид таким образом демонстрирует другим, что им нечего его опасаться и наоборот. Взгляд, то есть основной инструмент гражданского невнимания, не должен быть слишком пристальным, при этом нельзя его нарочито отводить, поскольку в обоих случаях это служит сигналом того, что «что-то происходит». [5. P. 84-5].

Важнейшим средством сфокусированного взаимодействия является разговор (talk). В отличие от «языка» (language), предполагающего формальную систему знаков и правил, разговор «в большей степени несёт на себе отпечаток ситуативной природы словесных реплик и жестов содержащихся в рутинном течении столкновений» [8. P. 126]. Предпочитая говорить об устных «беседах» (verbal conversations) вместо «речи» (speech) «Гофман тем самым подчёркивает, что смысл того, что говорится следует интерпретировать в терминах временной последовательности вербальных реплик (utterances)» [8. P. 126]. Разговор является больше чем средством, используемым в ситуациях взаимодействия. Смыслы, разворачивающиеся в процессе разговора организуются и уточняются при помощи целого ряда нюансов управления выражением лица, голосом, жестами и положениям тела, обычно осуществляемым в ситуациях соприсутствия. Анализ разговора, предпринятый Гофманом в ранних работах предвосхищает метод «анализ разговора» (conversation analysis), в поздних же работах содержится альтернатива этому методу. Правила и закономерности, проявляющиеся в разговоре и описываемые Гофманом характеризуют разговор с несколько иной стороны, чем это делает «ортодоксальная» лингвистика. Предложения часто имеют незаконченный вид и неправильную грамматическую форму, как правило они не соответствуют единицам реального разговора составляющих беседу, то есть тому, что Гофман называет «очерёдностью в разговоре» (turns at talk). Процедуры и механизмы распределения «очерёдности в разговоре» организуют все беседы, поскольку во время беседы в каждый момент времени может говорить только один человек. Реплики участников беседы происходят в различные периоды «последовательного времени» («sequence time»). То что говорит каждый ориентировано не только на сказанное перед этим, но и обычно предвосхищает дальнейшее развитие беседы. ««Последовательное время» чаще всего организуется диалогически, даже если в беседе несколько участников». Поэтому большинство бесед можно изучать как соединения диалогических единиц (dialogical units), с вкраплениями со стороны других участников. Смена очерёдности в ходе беседы не соответствует грамматически правильным единицам, именуемым предложениями. Отсюда различие Гофмановского видения разговора и версии ортодоксальной лингвистики.

Учитывая диалоговый характер беседы, две и более «очереди» (two or more turns) могут функционировать в качестве единицы взаимодействия. В этой связи Гофман говорит о «ходах» (moves), которые делаются поверх фрагментов разговора. Ход в разговоре подобен стратегии в игре и обычно имеет ритуализированный характер. Ходы предполагают не только вербальные реплики, но и молчание (ср. «выжидательное молчание», пауза перед репликой собеседника и молчание во время того, как другой говорит, или пауза когда предполагается ответ). Поскольку ходы предполагают использование различных средств (междометия, «перебивки» и т.д.), Гофман показывает, что беседа не может быть представлена только в терминах упорядоченной очерёдности реплик. Ключевым аспектом любого разговора в ситуации взаимодействия является то, что и говорящие и слушатели определяют смысл произносимого в соответствии с насыщенным физическим и социальным контекстом. Поэтому совершенно необязательно, чтобы реплики состояли из правильных и полных (well-formed) предложений, имеющих первостепенное значение в лингвистике. Правильная речь фактически используется крайне редко, например это речь радио или теледикторов.

В анализе разговора Гофман отводит важное место коммуникативной компетентности (КК). КК отнюдь не тождественна условным требованиям к правильной речи, искажающим природу реального разговора. КК предполагает владение всем набором ((средств и) качеств) правил, соблюдаемых в столкновениях различных форм. Неспособность компетентно исполнить тот или иной акт или коммуникативный ход сама по себе не дискредитирует компетентность агента и вызывает «исправительное (remedial) действие». Гофман использует понятие «исправительный обмен» (remedial interchanges), обозначающий как категорию взаимодействия, так и аспект определённых форм взаимодействия. Пример, случайное столкновение прохожих («Простите» - «ничего». Виновный произносит реплику, свидетельствующую об отсутствии у него агрессивных намерений и принципиальной способности контролировать своё тело, ответ свидетельствует о том, что объяснение и версия виновного принимаются. Такой обмен репликами имеет значение «исправительного действия», он не сводится к простому извинению (состав фраз может быть другим - «На поезд опаздываю»...) [8. P. 128]). Взаимодействуя друг с другом мы не просто занимаемся каждый своим делом. Мы постоянно заняты сохранением собственного дееспособного имиджа в глазах других. Наша постоянная и многоликая настороженность по поводу КК особенно заметна в ситуациях, когда КК не проявляется должным образом или подвергается давлению (карцерные организации, поведение психически больных людей).

На протяжении всей своей деятельности Гофман неукоснительно воздерживался от двух тем, которые, казалось бы, напрашивались сами собой. Во-первых, он дистанцировался от всего, что связано с макро-структурными свойствами социальных систем (единственное исключение представляет его анализ тотальных институтов в том аспекте, который касается их воздействия на деятельность индивида). Во-вторых, он воздерживался от сколько-нибудь систематического погружения в психологию самости (self). Гидденс считает, что Гофман установил для себя такие рамки по вполне понятным причинам: «как он полагал, анализ ситуаций соприсутствия в некотором роде являл собой нетронутое поле для социального анализа, поле, очертания которого возможно было исследовать только вынеся за скобки большую часть тем, которыми традиционно занимались социологи и психологи» [8. P. 131]. В целом, это дало ожидаемый результат. Но с другой стороны подобная последовательность привела к недооценке значения его собственной теории для анализа «макроструктурных» социологических проблем.

Принципиальная позиция Гофмана наиболее чётко изложена в его Президентском обращении к Американской Социологической Ассоциации (см. раздел, посвящённый работе «Порядок взаимодействия» данной главы). В тексте обращения Гофман по-прежнему настаивает на том, что для него первостепенное значение имеет «порядок взаимодействия» (the interaction order), как самостоятельная в содержательном отношении область. Большая часть нашей повседневной жизни проходит в присутствии других людей. Взаимодействие лицом-к-лицу не только ограничено пространственно-временными рамками, приобретая таким образом предметную оформленность, оно, в первую очередь, определяется требованиями самой ситуации соприсутствия. Взаимная вовлечённость участников имеет здесь принципиальное значение, поскольку структурирует те самые обстоятельства, которые структурируют её. Гофман демонстрирует убеждённость в универсальном, или почти универсальном характере компонент взаимодействия, проявляющихся в ситуациях со-присутствия (особенно в этом тексте). На стр. 5 он говорит, что по-видимому, часто встречающиеся характеристики взаимодействия «коренятся в определённых универсальных условиях социальной жизни» [6. P. 5]. Однако Гофман проводит важное различение между собственно ситуативными обстоятельствами и их институциональным обрамлением. Он не сводит институциональное к ситуациям соприсутствия. Это связано с тем, что большая часть обстоятельств (settings) социального поведения выводит взаимодействие во времени и пространстве за пределы любого данного контекста соприсутствия. Кроме того, каждый участник каждой данной ситуации привносит в неё предзаданные биографию и личность, проявляющуюся в общих с другими формах знания. Отсюда, казалось бы, можно сделать вывод, что свойства крупномасштабных групп являются не более чем соединениями того, что происходит во множественных ситуациях соприсутствия. Однако Гофман утверждает, что из исследования социальных столкновений выводить институциональные структуры (the institutional shape), в известном смысле поддерживаемые этими столкновениями, неправомерно.

Гофман стремится отвести любое подозрение в методологическом индивидуализме. Он не согласен с тем, что взаимодействие между соприсутствующими индивидами является сколько-нибудь более или менее реальным, чем отношения между социальными группами. Такие отношения приобретают гладкость вследствие многократного их повторения различными, непохожими друг на друга индивидами, которые тем не менее, вынуждены достаточно быстро достигать рабочего уровня понимания, он также утверждает, «что эти формы... более открыты для систематического анализа, чем внутренние или внешние результаты (проявления - workings) ... макроскопических сущностей» [6. P 9]. Упорно отвергая представление о существовании множества прямых связей между порядком взаимодействия и более масштабными институциональными чертами, Гофман в описании свойств этого порядка опирается на Дюркгейма. Отношения в ситуациях соприсутствия как правило имеют ритуальный и церемониальный характер. И это может служить связующим звеном с ритуальными обстоятельствами макро-структурного характера. Однако в основном наиболее устойчивые аспекты такого ритуала внутренне присущи порядку взаимодействия. «Ритуал социальной жизни не следует рассматривать как выражение институциональных качеств, это форма деятельности, реализуемая «в отношении» таких институтов» [8. P. 133]. Связь с качествами самих институтов здесь достаточно слабая. Наиболее прямая связь присутствует между порядком взаимодействия и «социальными отношениями». Можно полагать, что частота взаимодействия между двумя связанными индивидами во многом определяет чем именно являются эти отношения. Наличие (или отсутствие) «устойчивых» отношений между двумя индивидами, участвующими в столкновении оказывает серьёзное влияние на природу данного взаимодействия, вопросы в отношении партнёра и формы разговора. «Но опять-таки, эти отношения не определяют и не вызывают всего того круга интерактивных средств приводимых в действие в фактических ситуациях соприсутствия» [8. P. 133].

По мнению не только Гидденса, но и некоторых других авторов [9, 11] в данной работе позиция Гофмана изложена наиболее чётко и последовательно. Фактически здесь он обосновывает сферу своего интереса как особую область социологии, потенциально имеющую универсальное значение и несводимую к другим областям социологического анализа и психологического анализа мотивации. Однако, по мнению Гидденса, эта позиция недостаточно обоснована в эмпирическом отношении. Гофмана не интересовала фактическая возможность проверки степени общности, описываемых процессов. Он довольствовался открытием новой территории в целом и оставил её детальное описание потомкам. Но с этим связана недостаточная, как полагают, систематичность работ Гофмана и недостаточная определённость его цели. Отсюда, в свою очередь, остаётся неочевидным насколько порядок взаимодействия действительно представляет собой особую самостоятельную область исследования. Обратимся непосредственно к обсуждаемой работе.

Концепция «порядка взаимодействия»

Работа «Порядок взаимодействия» представляет собой президентское обращение Гофмана к Американской Социологической Ассоциации, приготовленное, но не прочитанное. Текст длинной в 17 журнальных страниц содержит, пожалуй, наиболее концентрированное и систематическое изложение того, что, согласно Гофману составляет суть взаимодействия людей в «ситуациях соприсутствия», а именно, порядка взаимодействия (ПВ). В свою очередь, взаимодействие людей в ситуациях соприсутствия это тема, занимающая центральное и исключительное положение практически во всех в работах Гофмана. Отсюда - несомненная значимость данной небольшой работы. Цель её состоит в доказательстве того, что ПВ - это самостоятельная предметная область, содержание которой не совпадает с традиционными социологическими различениями между сельской и городской жизнью, частным и публичным, интимными долгосрочными отношениями и мимолётными безличными контактами. Составляющие порядка взаимодействия присутствуют во всех этих случаях и в них во всех они более или менее одинаковы: «В конце концов, правила пешеходного движения можно изучать не только на многолюдных улицах, но и на многолюдных кухнях» [6. P. 4]. Аргументируя самостоятельность порядка взаимодействия в качестве предметной области, Гофман в частности говорит, что его вычленение «обеспечивает средства и основание для сравнительного исследования других обществ и исторического исследования нашего» [там же].

Исходным основанием концепции порядка взаимодействия является то, что человеческие действия «в узком смысле, социально обусловлены», повседневная жизнь проходит на фоне непосредственного присутствия других людей. Последствия такой обусловленности были отмечены в социологии и раньше, однако им не придавали первостепенного значения, рассматривая как проявления более «ортодоксальных» структур, таких, например, как этничность или класс.

Порядку взаимодействия как явлению, фиксация которого позволяет по-новому концептуализировать указанные «эпифеномены» присущи следующие специфические черты и процессы. Во-первых, всё относящееся к взаимодействию лицом к лицу «относительно ограничено в пространстве и, безусловно, во времени», речь идёт именно о состоянии соприсутствия, когда внимание (сфокусированное и несфокусированное) участников направлено друг на друга. Причины того, что люди оказываются в ситуациях соприсутствия, многообразны. Однако необходимый характер таких ситуаций «коренится в ... универсальных предпосылках социальной жизни» [6. P. 5]. Когда же это происходит, становится очевидным фундаментальное условие социальной жизни, «а именно, её декларативный (promissory), демонстративный (evidential) характер» [там же]. Наши внешность и манера поведения демонстрируют наш статус. Но, кроме того, такие индикаторы как взгляд, обращённый на кого-то или на что-то, интенсивность участия в общении и т.п. позволяют окружающим судить о наших намерениях, а нам - создавать о себе и своих намерениях то или иное впечатление. В таких ситуациях, благодаря тому, что индивиды оказываются в фокусе внимания друг друга, в своих взаимных действиях учитывают это обстоятельство, проявляется «непрерывная, интимная координация действия» [там же].

В свою очередь, суждения или наблюдения, которые индивиды могут делать друг относительно друга благодаря непосредственному контакту, связаны с двумя фундаментальными формами идентификации, категорической и индивидуальной. Категорическая форма предполагает отнесение партнёра к какой-либо социальной категории, а благодаря индивидуальной ему приписываются черты уникальной идентичности на основании таких свойств как внешность, имя или тембр голоса.

Физическое соприсутствие означает возникновение проблем связанных с личностной территорией. Такая территориальность означает физическую уязвимость партнёров по ситуации друг для друга, но, одновременно, даёт возможность продемонстрировать свою привязанность и расположение друг к другу. Риски и возможности, внутренне присущие соприсутствию, означают необходимость техник социального управления, а поскольку такие риски и возможности имеют универсальные черты, применительно к различным обществам, столь же универсальные черты будут присущи и порядку взаимодействия. Гофман подчёркивает, что такие риски и возможности, а также сами акты физического соприсутствия имеют место именно в социальных ситуациях, что превращает последние в «базовую рабочую единицу исследования порядка взаимодействия» [6. P. 6], а также позволяет констатировать, что наш опыт общения с миром носит характер конфронтации.

Проявление основополагающих черт порядка взаимодействия в ситуациях соприсутствия не означает, что они возникают в данных ситуациях в данный момент и исчерпываются этим. Устойчивость составляющих порядка взаимодействия определяется обстоятельствами взаимодействия, в том числе физическими характеристиками общественных мест, то есть заводов, аэропортов, госпиталей и т.д. Кроме того, каждый участник взаимодействия привносит в ситуацию свой биографический опыт общения с другими, равно как и соответствующих ожиданий. «В самом центре процесса интеракции (interaction life) находится когнитивное отношение с теми, кто перед нами, без которого наша деятельность, как поведенческая, так и вербальная не может быть организована осмысленным образом» [6. P. 6]. Это когнитивное отношение как правило модифицируется в ходе социального контакта, однако само по себе оно сверхситуативно и предполагает наличие у партнёров некоторой информации о мире и информации о наличии такой информации друг у друга.

Понятие «порядок» (взаимодействия) означает не столько степень организованности, то есть упорядоченности, сколько, в первую очередь самостоятельность данной сферы деятельности. В то же время можно констатировать и определённую степень упорядоченности, основанную в первую очередь на общих когнитивных установках и ограничениях. На первый взгляд, функционирование порядка взаимодействия можно рассматривать как следствие наличия системы конвенций, относительно правил социальной жизни, таких, например, как правила дорожного движения или языка. Однако такая точка зрения основывается на двух проблематичных, по мнению Гофмана, допущениях. Согласно первому из них, эффективность данного набора конвенций означающая, что каждый участник жертвуя малым взамен получает неизмеримо больше, основывается на том, что данный набор конвенций целиком принимает каждый из участников. Фрагментарность не допускается. Согласно второму, упорядоченное взаимодействие рассматривается как продукт нормативного консенсуса. Это традиционное социологическое воззрение, согласно которому «индивиды бездумно принимают как данность правила, которые, тем не менее, ощущают внутренне справедливыми» [6. P. 7]. В свою очередь, оба допущения основываются на том, что каждый индивид не только ожидает соблюдения соответствующих конвенций и т.д. от других, но и сам готов следовать им.

Проблематичность заключается в том, что мотив, побуждающий следовать конвенциям никак не связан с последствиями их соблюдения. Из того, что данные индивиды соблюдают данные конвенции в настоящий момент времени невозможно заключить ни того, почему они это делают, ни того, станут ли они препятствовать их трансформации. За социальным контрактом и социальным консенсусом нередко лежат «игры со смешанными мотивами» (mixed motive games) [там же]. Сделанный вывод подтверждается тем, что нарушители норм также большую часть времени зависят от их соблюдения (например, преступник, скрывающийся с места преступления и соблюдающий при этом правила дорожного движения). Социальные конвенции в большинстве случаев выдерживают систематического пренебрежение и злоупотребление ими. Причём, индивид, убедивший других в собственной приверженности нормам, поскольку ему это выгодно, может в тоже время успешно их нарушать.

Есть и более глубокие причины сомневаться в правильности высказанных допущений. Прежде всего, проблематично, что соблюдение порядка взаимодействия всегда выгодно. В современном обществе существуют чрезвычайно обширные слои населения, «представители которых постоянно платят чрезвычайно высокую цену за своё интерактивное существование» [6. P. 8]. Соблюдение конвенций далеко не всегда добровольно и далеко не всегда основывается на осознании возможной выгоды.

Однако, учитывая неравномерное распределение рисков и выгод, связанных с соблюдением конвенций, главное заключается в том, что благодаря «автоматическому следованию процедурным формам» оказывается возможной реализация огромной массы проектов и интенций и, с другой стороны, «принимать данные конвенции и нормы как данность (и соответствующим образом инициировать собственные действия), фактически, означает доверять окружающим». Без этого невозможна никакая деятельность.

Наличие базисных правил в основании порядка взаимодействия и реализации всех возможных типов социальной деятельности имеет несомненный политический аспект. Современное государство не создаёт порядок взаимодействия. Однако оно вступает в действие в случае, если локальных механизмов обеспечения ПВ оказывается недостаточно. Одновременно это означает, что нарушения ПВ могут быть связаны не только с соображениями личной выгоды, но с политическими соображениями (например быть выражением протеста в отношении властей).

Какова структура «порядка взаимодействия»?

В качестве единиц «потока повседневной социальной жизни» (flow of pedestrian social life) Гофман называет интерактивные единицы, причём сама терминология указывает на интеракцию. В «интерактивном зоопарке» есть «одиночки» («singles», a party of one) или те, кто «с кем-то» («withs» - a party of more than one). Существуют и более крупные единицы (larger ambulatory units), например процессии (processions) или очередь (queue). В качестве «эвристической единицы» Гофман также выделяет «контакт», подразумевая «всякий случай, когда индивид входит в поле реакции другого (other’s response presence)». Cуществует ряд мероприятий, при которых участники собираются ради определённой цели, образуют достаточно небольшой, в физическом смысле, круг, действуют с единым осознанием цели, в качестве «ратифицированных участников», причём сам период участия в такого рода совместной деятельности обособляется (или может обособляться) с помощью тех или иных ритуалов. Подобные собрания, связанные с устными выступлениями участников, следует отличать от таких, в которых «вокализация» является лишь возможным, но необязательным сопровождением основной деятельности, например, карточной игры или совместной трапезы или занятий любовью.

Ещё одной разновидностью ситуаций соприсутствия являются публичные выступления. Атрибутами этого варианта являются выступающий, или выступающие, который (которые) осуществляют действо, а также аудитория, которая должна только внимать, а не действовать. Здесь важно то, что потенциально большое количество людей фокусирует своё визуальное или когнитивное внимание на одном предмете.

Наконец, Гофман называет знаменательные социальные мероприятия (celebrative social occasions). Это самые большие интерактивные единицы (единицы интеракции - interactive units), отличительной чертой которых является длительность и заранее организованный характер всех аспектов взаимодействия участников.

Таким образом, к числу основных элементов интеракции (basic interaction entities) Гофман относит «передвижные единицы» (ambulatory units), то есть индивидов, пребывающих «в одиночестве» или «с кем-то», контакты, столкновения в целях переговоров (conversational encounters), формальные собрания, публичные выступления и общественные мероприятия (social occasions). Он полагает, что такая же классификация может быть предложена и в отношении процессов и механизмов интеракции, но ничего подобного в данной статье не предлагает.

Как осуществляется взаимодействие (the interface) между ПВ и традиционно вычленяемыми элементами социальной организации, а именно «макроскопическими мирами, находящимися за пределами интеракции» [6. P. 10]? Разумеется, существует прямое влияние «ситуационных действий (situational effects) на социальные структуры». Во-первых, функционирование любой сложной организации зависит от специального персонала, прежде всего руководящего. В ходе повседневной деятельности представители такого персонала могут пострадать, что не может не сказаться на деятельности организации в целом. Во-вторых, значительная часть функционирования организации, в том числе ситуации принятия решений, предполагает ситуации физического соприсутствия. Соприсутствие означает открытость для физического воздействия участников друг на друга, что оказывает влияние на функционирование организации. Наконец, существуют особого рода селективные столкновения (people-processing encounters). Впечатление, произведённое участниками таких столкновений оказывает влияние на их жизненные шансы. Примерами таких столкновений могут быть судьбоносные официальные процедуры такие как собеседования при приёме на работу. Однако этот тип распространён гораздо шире и не сводится к официальным процедурам, поскольку «каждый из нас является стражем каких-то ворот. Поэтому и дружеские отношения и брачные узы (по крайней мере в нашем обществе) можно проследить до того эпизода, когда из случайного контакта возникло нечто большее, чем было нужно» (там же). Именно в таких селективных столкновениях происходит тот «тихий отбор» посредством которого (как бы по мнению Гофмана, выразился Бурдье) воспроизводство социальной структуры. Критерии и качества, на основании которых происходит отбор, неситуативны. Ситуация - это случай, в ходе которого они проявляются и принимаются во внимание.

Вместе с тем, на основании такого рода примеров нельзя утверждать, что макросоциологические составляющие общества представляют собой всего лишь комбинации черт, проявляющихся в ситуациях взаимодействия. Это неверно хотя бы потому, что такая оценка основывается на смешении «интерактивного формата» (interactive format), в котором имеют место данные слова и жесты, с их последствиями: структурное значение новости никак не связано с формой её подачи в момент сообщения. Кроме того, из ситуативных проявлений макроструктурных обстоятельств далеко не всегда можно делать выводы относительно этих обстоятельств в целом. Гофман также не считает, что поведение лицом к лицу более реально, чем вне-ситуативные процессы, такие, например как контрактные отношения между двумя промышленными корпорациями, поскольку во всех подобных случаях «мы имеем дело с чьими-то более или менее упорядоченными выводами» [6. P. 11]. Он утверждает следующее: вследствие постоянного воспроизведения, формы взаимодействия приобретают «отточенный» вид, индивиды, которые их воспроизводят, во многих отношениях непохожи друг на друга, но несмотря на это должны быстро приходить к пониманию. Можно полагать, что «данные формы в большей степени открыты для систематического анализа, чем внутренние или внешние проявления макроскопических сущностей» [6. P. 11]. Однако то, что кажется элементарным одним исследователям, кажется для других необыкновенно сложным и требующим гораздо более тонких форм микроанализа. Таким образом, относительная автономия жизненных форм, проявляющихся в порядке взаимодействия никоим образом не означает, что эти формы имеют приоритет в отношении макроскопических форм или являются базисными или конститутивными для последних. Принципиальной чертой ситуаций соприсутствия является то, что только в них возможно «придать драматическую форму и облик вещам, которые иначе были бы недоступны чувствам». Речь идёт о физическом воплощении человеческого отношения к нематериальным предметам, могущим, вследствие этого приводить к весьма реальным макроструктурным последствиям. Через одежду, жесты и расположение людей друг относительно друга можно реконструировать отношение к целому ряду совершенно отвлечённых и в то же время значимых сущностей, таких как космологические представления или идеальные представления о тех или иных категориях людей и т.д. Фокусом такого рода воплощений являются церемонии, позволяющие участникам выразить свою приверженность как данным представлениям, так и данной социальной общности. Подобные церемонии могут оказывать прямое влияние на макроструктуры, например ежегодный нацистский праздник «День партии», происходивший в Нюрнберге при участии 250.000 человек, всё внимание которых было направлено на один объект - сцену и действия которых, исполнявшиеся в унисон, были связаны с происходившим на сцене, несомненно способствовал политической гегемонии нацистской партии.

Подобные церемониальные действия помимо всего прочего отстоят от повседневности и в этом отношении их удобно сравнить с гораздо более рутинными «ритуалами контакта» (contact rituals), поверхностными кратковременными выражениями, составляющими, тем не менее, неотъемлемую, хотя на первый взгляд и совершенно незначительную часть повседневности. Какова связь ритуалов контакта со структурными аспектами социальной реальности? Для описания этой связи Гофман использует выражение «loose coupling», имея ввиду «неэксклюзивную связь», отсутствие однозначных соответствий между «практиками интеракции и социальными структурами» [6. P. 13]. Порядку взаимодействия присущ ряд черт или средств выражения, которые обществоведы ошибочно интерпретируют как проявления структурных факторов. К таким чертам, в зависимости от особенностей той или иной культуры, относят, например, право на то, чтобы индивида пропустили первым, обслужили первым, право прерывать речь другого, выбор в качестве основного адресата при обращении, центральное место за столом и т.д. Гофман утверждает, что социальные структуры не детерминируют стандартные в культурном отношении проявления (displays) такого рода, а лишь позволяют осуществлять их выбор из имеющегося репертуара. Сами выражения «интерактивны по своему содержанию и природе», это «знаковые средства (sign vehicles), произведённые из имеющегося под рукой описательного материала» (там же) и выражением чего они являются (скажем, являются ли они выражением структурных факторов), это открытый вопрос. Например, обращение по имени (не по фамилии и не по официальным регалиям) возможно в самых различных ситуациях: с членами семьи, соседями, ровесниками, товарищами по работе и т.д. В некоторых случаях такое обращение обязательно, в других - нет. Отсюда термин «неэксклюзивная связь». Традиционно социологи обобщали отношения, в рамках которых, в частности, возможно обращение по имени термином «первичные связи» (primary ties). Гофман считает это оптимистическим проявлением «психологического редукционизма» патриархов социологии. Сам он квалифицирует называние по имени как «культурно принятый (established) ресурс для организации (styling) непосредственного взаимодействия (immediate dealings)». Данный ресурс предполагает отказ от формальных правил обращения (вернее их сглаживание) и «ритуальной» дистанцированности или настороженности. Однако неформальное поведение, как и формальное, конституируется на основании интеракции «и разнообразные социальные отношения и социальные круги, опирающиеся на этот ресурс, просто обладают некоторыми общими характеристиками». На основании таких аргументов Гофман и говорит о «неэксклюзивной связи» или «loose coupling» «интеракциональных практик и социальных структур», то есть «растворении страт и структур в более широких категориях, ... которые сами не соотносятся с чем либо в структурном мире один- к- одному», но представляют передачу (a gearing), соединяющую различные структуры с механизмами интеракции «или, если угодно, набор правил трансформации, или диафрагму, распределяющую каким образом в процессе интеракции будут координироваться многочисленные социальные различия, релевантные для внешнего мира» (там же). Но между «структурными» (или стратификационными) социальными различиями и соответствующими им категориями, с одной стороны, и ролями, исполняемыми индивидами в процессе интеракции нет прямого соответствия, как например, между социальными статусами женщин и младшего исполнительного персонала и их ролями в процессе интеракции. Первые (социальные статусы) совершенно различны, вторые (поведенческие паттерны или ролевые особенности, реализуемые женщинами в разговорах, в которых участвуют разнополые собеседники и роли, исполняемые в разговоре младшим исполнительским персоналом) весьма сходны. Роль второго типа, единая для женщин и младшего исполнительного персонала (и аналогичных фигур в такого рода ситуациях), «аналитически относится к порядку взаимодействия, а категории женщин и младшего исполнительного персонала - нет» [6. P 14]. Сходство в процессе интеракции между женщинами и младшим исполнительским персоналом совершенно незначимо с точки зрения социальной структуры, но оно имеет принципиальное значение с точки зрения порядка взаимодействия, поскольку позволяет определить единую для этих типов людей ролевую категорию, аналитически относящуюся к порядку взаимодействия.

Итак, зависимость интеракции от предметов, находящихся за пределами ситуации интеракции не означает зависимости от социальных структур. Важнейшим условием интеракции является когнитивное отношение (или когнитивное соответствие) участников, наличие у них громадного фона общего знания. Причём интересно и важно не возможное здесь эксклюзивное знание (взаимное знание которое касается только партнёров по взаимодействию), но совершенно неэксклюзивное знание о мире. Отсюда следует порочность абсолютизации различения первичных и вторичных социальных отношений.

На основании общего определения соотношения социальной структуры и порядка взаимодействия возможно указать на ряд аспектов ПВ, которые возможно выявить опираясь на аналитические преимущества подхода с точки зрения «неэксклюзивной связи» (loose coupling approach). Во-первых, описывая ПВ, необходимо определить кто и в отношении кого ведёт себя описываемым образом. Вероятнее всего такая категоризация будет отличаться от принятого структурного деления общества. Примером могут быть требования этикета, касающиеся поведения в присутствии женщин (фактически эти требования касаются только некоторых определённых категорий женщин и определённых категорий мужчин и, кроме того, они идентичны требованиям, касающимся совершенно других категорий людей: старших и младших, хозяев и гостей, аборигенов и иностранцев и других). Во-вторых, подход позволяет объяснить очевидный, но загадочный факт влияния моды на ритуалы взаимодействия, никак не связанное со структурными изменениями, как например, в случае с переходом в 1970-е к неформальным одежде и приветствиям, совершившимся под влиянием движения хиппи, но не связанном с какими-либо изменениями в социальной структуре. В третьих, этот подход позволяет высветить хрупкость, уязвимость ПВ для прямого политического вмешательства (как сверху, так и снизу), осуществляющегося в обход социально-экономических отношений. В качестве примера можно привести поведение в общественных местах и изменения в этой сфере: чернокожие и женщины в США, евреи со звёздами Давида на рукаве в нацистской Германии, запрет на паранджу в Сибири у Хантов и в Туркестане при советской власти и прямо противоположные законы в Иране при Хомейни. Как оценивать такие изменения? В терминах их эффективности или того, насколько глубокими или необратимыми они оказались.

Наконец, подход демонстрирует какое мощное средство используют носители идеологических новаций, сосредоточивая свои усилия на формальных аспектах ритуалов взаимодействия, в частности на «средствах для проявления (junctures for politeness) вежливости в управлении социальными контактами и вербальным общением» [6. P. 15].

Существует тип социальных структур, связанный с ПВ теснее чем другие, как говорит Гофман, «наиболее интимно». Это личные социальные. «Интимная» связь с ПВ означает, что личные социальные отношения предполагают периодическое соприсутствие и соблюдение определённых ритуалов в ходе такого соприсутствия, например, необходимость помнить имя партнёра и время от времени обращаться к нему по имени, знать какие-то биографические детали и т.д. В контактах основанных на личных социальных связях наличие ПВ, проявляется, пожалуй, наиболее явно. Мы «обязаны» знать своих знакомых по имени и демонстрировать это знание при встрече, «обязаны» проявлять интерес к обстоятельствам жизни друг друга и задавать следующие вопросы и «обязаны» демонстрировать искреннюю радость при встрече, особенно после некоторого перерыва. То обстоятельство, что мы ощущаем такого рода обязанность как обязанность и то обстоятельство, что контакты на основе личных отношений состоят практически исключительно из подобных «долженствований» даёт возможность ощутить наличие ПВ в повседневной жизни.

Не столь «интимным», но более «насущным» аспектом темы ПВ Гофман считает его отношение к диффузным социальным статусам или главным статусным характеристикам (master status-determined traits). В нашем обществе существует четыре главных диффузных статуса: возраст, гендер, класс и расовая принадлежность. Данные статусы и соответствующие им социальные структуры действуют различным образом, однако всем им присущи две основные общие характеристики. Во-первых, они образуют взаимопересекающуюся сетку, в которой может быть соответствующим образом размещён каждый индивид, соответственно каждому из четырёх статусов. Во-вторых, наше положение в отношении данных атрибутов является очевидным, благодаря маркерам, привносимым нашими телами во все социальные ситуации. Благодаря таким маркерам нас всегда можно идентифицировать с точки зрения нашего социального положения и соответствующим образом строить обращение с нами. В качестве примера Гофман рассматривает сервисные операции. Поведение «сервисменов» по отношению к клиентуре строится прежде всего на основании названных диффузных статусов и присущим им визуальных маркеров. В свою очередь, то каким будет это поведение, как именно сервисмены ведут себя по отношению к клиентам, безусловно, влияет на восприятие последними своего места в данной социальной среде.

Практически во всех сервисных операциях, совершающихся в современном обществе, соблюдается два основополагающих правила: равного обращения с клиентурой, независимо от статуса её отдельных представителей и почтительного обращения с ней, также независимо от статуса. Оказание услуг, таким образом, отвлекается от внешних статусных характеристик и сопровождается выработкой внутренних («локальных») структурных ограничений, например, принципа живой очереди. Фактически, однако, имеет место сложное переплетение диффузных статусных характеристик, внутренних структурных ограничений, выработанных применительно к данной сервисной процедуре, а также иных ритуалов свойственных ПВ, например в случае указания официального звания клиента (что само по себе не является необходимым) обязательно использовать его гендерно-корректную форму (если таковая имеется), оказывая услугу - смотреть (или взглянуть) на клиента и т.д. В целом, необходимо создавать у клиентуры ощущение того, что оба вышеуказанных основополагающих правила выполняются.

Последний абзац может показаться исключительно иллюстративным. Однако он демонстрирует то, что Гофман в заключительной части работы назвал «натуралистическим» изучением наличной социальной жизни человека, поскольку ощущение следования правилам (в данном случае - «равного отношения» и «почтительного обращения») или их несоблюдения означает ничто иное, как ощущение присутствия порядка взаимодействия.

Оценка: позиция Гофмана в отношении базовых дуализмов социальной теории

Особенности реконструкции концепции Гофмана в целом определяют и оценку его позиции в отношении дилемм «индивид-общество», «участие-структура» и «микро-макро). Так фокус на микро уровне и соответствующая методология приводит к тотальному отсутствию макрофеноменов а поле зрения этого автора. Они Гофману попросту неинтересны: «Гофман занимался ситуативными системами действия...не прочными структурами, а «моментальными снимками» поведения людей, которые что-либо делают вместе. Вместо объяснения «больших структур» он выбирает «атомистические рамки» и задаёт вопрос, а что же, «собственно» происходит в совершенно определённой реальной ситуации. Поэтому человек у Гофмана определяется и объясняется без ссылок на культуру, историю, общественную структуру; он есть то, что он сейчас делает» [1. C. 527].

Гидденс также признаёт, что Гофман сознательно избегал тем, связанных с долгосрочным и крупномасштбными процессами. Вместе с тем, его идеи в большей степени связаны с такого рода процессами, чем казалось самому Гофману.

Гофман называл свою позицию микросоциологической в том смысле, что у него «акторы, по-видимому, действуют в пред-структурированном социальном мире, который они должны учитывать в своих действиях, но в создании или увековечении которого они не принимают участия» [8. P. 111]. Вместе с тем, Гофман нигде не защищает открыто позицию методологического индивидуализма. В целом, по мнению Гидденса, работы Гофмана неверно интерпретируются в четырёх аспектах.

Во-первых, нередко полагают, что его произведения это не более чем «идиосинкразические наблюдения по поводу тривиальных черт социальной жизни» [там же]. Им не присуще достаточное смысловое и тематическое единство.

На самом же деле, начиная с самых своих ранних работ, Гофман занят анализом ряда тем, присутствующих во всех его сочинениях. По его собственным словам, его интересует анализ социальной интеракции, а именно «порядка» взаимодействия индивидов друг с другом в физическом присутствии друг друга, как особой, полноценной в аналитическом отношении сферы анализа. Преимущественным анализом этой сферы является, по его мнению, микро анализ [6. P. 4].

Во-вторых, «репрезентативность». Принято считать, что Гофман был фактически не более чем «циничным наблюдателем (комментатором – observer) нравов Американского белого среднего класса» [8. P. 112]. Поэтому выводы Гофмана релевантны только для конкурентной, индивидуалистической культурной среды. Вместе с тем, из текстов очевидно, что Гофман считал свои выводы и наблюдения гораздо более общезначимыми. Случайны не понятия и выводы Гофмана, но скорее средства при помощи которых он их делает.

В-третьих, неверно интерпретируется природа акторов. Принято считать, что у Гофмана акторы это тщеславные функционеры-манипуляторы, а в социокультурной обстановке, в рамках которой они оперируют, главным мотивом является внешнее впечатление на других (appearance), а доминирующим социальным типом является эгоистичный индивид. В этом смысле Гидденс не согласен с Голднером («Грядущий кризис Западной социологии»), который полагает, что Гофман не просто изображает определённые сферы Американского общества, но общества на определённой стадии развития – стадии, следующей за упадком моральной дисциплины, генерируемой Протестантской этикой, на которой вознаграждение не воспринимается как эквивалентное усилию. Гидденс считает, что Гофман создаёт образ гораздо более морального мира социальных отношений. В этом мире основополагающую роль играют не циническая манипуляция внешним впечатлением, а доверие и такт (мы помогаем друг другу «сохранить лицо»).

Наконец, работы Гофмана квалифицируются как этнография или антропология культуры, а не социология. Одна из причин состоит в том, что Гофман не использует количественные методы, предпочитаемые многими социологами. Действительно, если подразумевать под антропологическим методом мелкомасштабный качественный анализ, основанный преимущественно на методике включённого наблюдения, тогда у работ Гофмана есть «антропологический крен». В то же время, этнография, это детальное изучение отдельных (specific) сообществ в течение длительных периодов времени. Диссертационная работа Гофмана была как раз такой. Однако в последующих работах Гофман не занимался детальными кросс-культурными сравнениями в отношении обсуждаемого материала. Экзотическое и непривычное интересует Гофмана не потому, что он занимается сравнительной онтологией, но потому что таким образом «он стремится обнаружить незнакомое в знакомом, стремится достичь интеллектуальной отстранённости от того, что является самым обыденным и привычным в нашей повседневной деятельности» [8. P. 114].

Свою работу Гофман сопоставляет не с этнографией, а с этологией, наукой о поведении животных. Социальное поведение животных привлекает его тем, что оно с необходимостью ограничено только тем что происходит в физическом соприсутствии, коммуникация с особями, отсутствующими в настоящее время в данном месте невозможна. Этологи для Гофмана являются своего рода источником, образцом в методологическом отношении. Они изучают поведение животных чрезвычайно детально и воздерживаются от доопытных суждений. Благодаря таким установкам у этологов сформировалась способность «врезаться в поток внешне беспорядочной деятельности в ходе её артикуляции и вычленять естественные паттерны. Когда же исследователю указывают н такого рода поведенческие последовательности, его видение изменяется. Таким образом, этологи служат источником вдохновения» [там же].

В свою очередь, Гидденс указывает на ряд таких особенностей работ Гофмана, которые с точки зрения разрешения ключевых социологических дуализмов можно назвать недостатками. Так, Гофман не учитывает различного значения контекстов взаимодействия: «поскольку порядок взаимодействия является самостоятельной сферой, не делается различение между контекстами взаимодействия, имеющими решающее (судьбоносное) значение для индивидов, участвующих в нём или для других и теми, которые такого значения не имеют» [8. P. 134]. Кроме того, Гофман в основном рассматривает ситуации, в которых отсутствует явное неравенство власти между сторонами. Когда же он говорит о ситуациях, в которых, например, принимаются решения имеющие последствия для больших масс людей, он делает это в тех же терминах, что и в отношении более обыденных форм взаимодействия. Никакой попытки дифференцировать эти ситуации взаимодействия не делается. Таким образом, Гофман не только принимает то, что следует доказать за данность, то есть что порядок взаимодействия один и тот же, но и использует это по схеме логического круга для обоснования отсутствия интереса к рассмотрению данных вопросов.

Напомним, что Гофман отвергает обвинение, что его работа являет собой позицию методологического индивидуализма, В то же время он квалифицирует её как микросоциологическую. Первое справедливо. Поведение индивидов в ситуации соприсутствия не является для него сколько-нибудь более или менее реальным, чем более широкомасштабные социальные отношения и структуры. Он также совершенно прав, говоря, что различие, проводимое им между своими исследованиями и исследованиями посвящёнными структурным аспектам социальных систем не тождественны традиционному различению микро-макро. Иными словами, неправомерно отождествлять ситуации соприсутствия с малыми группами, в свою очередь, противопоставляя последние обширным социальным общностям. В ситуациях соприсутствия могут быть задействованы огромные массы индивидов (любые массовые акции), с другой стороны, даже малые группы сохраняются во времени и пространстве, что по определению невозможно в случае столкновений. Квалифицируя такую позицию как микросоциологию, Гофман отчасти маскирует её недостатки, но в то же время затемняет её оригинальность.

Несомненная заслуга Гофмана заключается в демонстрации того, что внешне тривиальные аспекты повседневного поведения имеют важное значение для взаимодействия. Однако многие из них связаны с воспроизведением социальных институтов. Причём дело не только в «ситуативном воздействии на социальные структуры» [6. P. 10]. Ошибка, по мнению Гидденса, заключается в том, что термин «воздействие» (effects) уже предполагает, что ситуативное взаимодействие (situated interaction) и более масштабные институты представляют собой различные порядки явлений. О том, что это неверно, свидетельствует рекурсивная природа «структурных качеств социальных систем». Ярким примером служит язык. Гофман анализирует механизмы разговора, посредством которых между соприсутствующими партнёрами устанавливается коммуникация, а их дела успешно осуществляются. Между тем, «разговор это не просто ситуативное выражение языка, это важнейшее средство, посредством которого язык вообще существует как всеобщая форма» [8. P. 135]. Общие структурные свойства языка, такие как правила, «не являются достоянием какого-либо индивидуального субъекта, но языковых сообществ, протяжённых на большие отрезки пространства и времени» [там же]. «Знание о таких свойствах является средством, при помощи которого генерируется разговор, тогда как ситуационные элементы, используемые для того, чтобы разговор «произошёл», воспроизводят то, чем является язык как структурная форма» [там же].

Социальные институты создаются и трансформируются благодаря рекурсивности социальной деятельности. Техники, стратегии и способы поведения, используемые акторами в ситуациях соприсутствия, причём даже в самых тривиальных, на первый взгляд, его аспектах имеют фундаментальное значение для непрерывности институтов в пространстве и времени. В описании ситуаций соприсутствия, Гофман демонстрирует, что предсказуемость значительной части социальной жизни, даже на макро уровне обеспечивается практиками, связанными с «порядком взаимодействия» [8. P. 136]. Однако такой порядок неотделим ни от структур и правил, упорядочивающих поведение сверх контекстов соприсутствия (across contexts of co-presence), ни от тех, что упорядочивают такие контексты в их отношении друг к другу. В качестве примера можно привести доверие. Доверие это средство стабилизации интеракции. Доверять другому означает иметь возможность рассчитывать, что этот человек произведёт данный набор ожидаемых реакций. Гофман показывает, что в обстоятельствах современной жизни мы в некотором значимом смысле доверяем незнакомцам или случайным знакомым. Близким людям мы доверяем в большей степени. Такого рода доверие оказывает влияние и на то, что мы делаем в ситуациях соприсутствия, но также оно определённым образом организует наши отношения с близкими вне контекстов соприсутствия, вообще в различных контекстах. Чтобы понять каким образом поддерживается доверие (trust) в ситуациях взаимодействия, характерных для современных обществ необходимо исследовать другие «внеситуативные» формы поддержания доверия. Символом доверия могут быть деньги, позволяющие взаимодействовать совершенно незнакомым людям, которые, не будь этого средства, не имели бы оснований доверять намерениям друг друга. Вездесущность денежных операций в современных обществах имеет отношение и к структурированию контекстов соприсутствия, поскольку в частности, связаны с их «безличным характером», и к самому содержанию взаимодействия.

Деньги являются средством регулирования отношений между индивидами, могущими чрезвычайно далеко отстоять друг от друга в пространстве и времени. Здесь важно отметить, что в структурировании социальной жизни важную роль играют не только отношения между соприсутствием и «трансситуативным» взаимодействием, но и отношения между присутствием и отсутствием. «Присутствие» по определению исчерпывает границы нашего непосредственного опыта» [там же]. Однако «соприсутствие» не является лишь под-категорией (частным случаем) присутствия в целом. В ситуациях соприсутствия мы непосредственно доступны друг для друга. Демонстрируем такую доступность, демонстрируем «участие» (дееспособность) в Гофмановском смысле. «Взаимодействию в ситуациях соприсутствия очевидным образом присущи качества, отсутствующие при опосредованном взаимодействии - посредством телефона, записей, почты и т.д.» [8. P. 137]. Однако эти формы социальной связи (опосредованная и непосредственная) не являются противоположными друг другу. «Присутствие» - то есть то, что индивиды привносят и используют во всякой поведенческой ситуации, вне зависимости от того, наличествуют ли в этой ситуации другие люди или нет - всегда опосредуется отсутствующим» [там же]. В любой ситуации соприсутствия индивиды являются носителями предыдущего опыта общения, предположительно общих культурных установок и т.д.». Гофман говорит об этом [6. P. 4]. Однако у этого пункта есть важные следствия. Понимание ситуаций соприсутствия будет неполным или даже ошибочным, если не учитывать обстоятельств отсутствующих в таких ситуациях, но связывающих их друг с другом в неразрывной жизни индивида или группы. Такая пространственно-временная «неразрывность» (связь) может отслеживаться и самими индивидами.

Фактически различие между ситуациями соприсутствия и «доступностью присутствия» (presence availability) менее очевидно, чем это кажется Гофману. Например, при крупных сборищах индивиды присутствуют в одном и том же месте, но они могут не видеть и не слышать друг друга, а если им потребуется друг друга найти, то это может оказаться труднее, чем найти нужного человека в соседней комнате (это не ситуация соприсутствия) или даже на соседнем этаже. Отсюда, анализ ситуаций соприсутствия следует дополнить анализом механизмов обеспечения доступности присутствия. Это означает, что тематика Гофмана должна быть дополнена тематикой пространственных социальных форм, в частности урбанизма.

Таким образом, Гофмановский анализ соприсутствия допускает и предполагает крупномасштабные и долговременные механизмы социального воспроизводства. Другим средством обозначить своеобразие сферы соприсутствия был отказ Гофмана от рассмотрения темы человеческой мотивации. Возможно, полагает Гидденс, именно отсутствие анализа мотивации способствовало возникновению образа циничных акторов, манипулирующих социальной средой. Гофман даёт понять, что за множеством исполняемых ролей лежит единая самость. Однако он не предпринимает её сколько-нибудь развёрнутого анализа. Гофман предлагает своего рода анализ мотивации, в контексте полемики с чужими версиями порядка взаимодействия. В частности он рассматривает концепцию имплицитного контракта (каждая сторона выигрывает от того, что взаимодействуя с другими следует некоторым взаимоприемлемым конвенциям) и концепцию, связывающую мотивацию с интернализацией некоего общего нормативного консенсуса, применяемого затем в ситуациях взаимодействия лицом к лицу. Гофман считает обе концепции фрагментарными, поскольку взаимодействие предполагает «игры со смешанными мотивами». И индивиды следуют соответствующим конвенциям «по целому ряду причин» [6. P. 5].

Действительно, поскольку ситуации соприсутствия охватывают значительную часть социальной жизни, конформность их участников соответствующим конвенциями вряд ли может быть описана какой-то одной достаточно простой формулой. С другой стороны, Гофман неоднократно заявляет, что описываемые им практики имеют чрезвычайно общую природу. Если это так, вполне уместно предположить, что в их основе скрываются какие-то базисные психологические механизмы.

Наконец, Гидденс указывает на то, что существует проблема релевантности работ Гофмана и темы социальных изменений. На первый взгляд они друг с другом никак не связаны. На самом же деле, глубокие социальные изменения по определению влияют на повседневные социальные практики. Если не принимать Гофмановскую идею об автономности порядка взаимодействия, а рассуждать в терминах взаимопересечения различных контекстов соприсутствия, связанных вместе посредством путей, которые индивиды прокладывают в местах своего повседневного существования, будет заметно сходство между работами Гофмана и Броделя. Оба пишут о повседневности и о влиянии повседневной деятельности на широкие паттерны институционального воспроизводства. Искомые процессы долговременных и крупномасштабных изменений выражаются в тех самых, на первый взгляд, случайных превратностях, посредством которых осуществляется институциональное воспроизводство. Работы Гофмана кажутся совершенно нерелевантными в этом отношении не потому, что порядок взаимодействия это совершенно автономная сфера социальной жизни, а потому что он воздерживается от анализа того, как изменяющиеся институциональные условия обусловливают и испытывают воздействие трансформации обстоятельств повседневной социальной жизни.

По мнению Дж. Александера, концепция Гофмана содержит несколько противоречивых компонент. Отчасти эти противоречия связаны с противоречивым характером самой общественной жизни, например, противоречие между потребностями личности и системой социальных ролей, а также противоречие между обеими этими компонентами с одной стороны и общепринятыми ценностями, с другой. В то же время, концепции Гофмана присущи противоречия и внутреннего теоретического свойства. В частности неясен вопрос о релевантности знаков (sign vehicles), а также о том, каково отношение акторов к «дюркгеймианским» сакральным сущностям: имеет ли место реальная референция акторов по отношению к ним, пусть даже и ситуативная, или акторы создают лишь видимость такого отношения. Итак, неясно насколько деятельность акторов определяется структурными условиями и насколько - их собственными инициативами (и манипуляцией). Александер считает, что будучи теоретиком индивидуалистического лагеря Гофман ведёт себя непоследовательно (хотя характеризует это как «блестящую амбивалентность») и не разрешает «индивидуалистскую дилемму».

СОЦИОЛОГИЯ Д. СМИТ: ПОПЫТКА СОЗДАНИЯ ГЕНДЕРНО-СЕНСИТИВНОЙ НАУКИ С ПОЗИЦИЙ ПРОБЛЕМАТИЗАЦИИ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Особенность позиции этого социолога канадского происхождения состоит в том, что она признаёт наличие микро и макро уровня социальной реальности и ищет пути их сочетания. Смит пытается построить теорию, учитывающую особенности женского опыта и преодолеть границы современного социологического дискурса, в котором доминируют мужчины. Одним из аспектов этого дискурса (который критикует Смит) является образ безличного, объективного социального учёного, дистанцированного от частностей реального жизненного опыта и использующего универсалистскую, генерализирующую терминологию. Эта идея маскирует тот факт, что социология, как и другие сферы профессионального опыта, - область доминирования мужчин, отражающая и выражающая их опыт. Одной из главных задач Дороти Смит, в этой связи, оказывается проблематизация мира повседневности (повседневного мира) (женского), т. е. выяснение способов, посредством которых повседневный мир, являющийся центром нашего опыта, организован более масштабными социальными процессами и привязан к ним (а также как на него влияют и как с ним связаны локально организованные практики). Фактически речь идёт о том, как женский опыт (взятый с точки зрения женщины) организуется в контексте более широких социальных и политических отношений. Женщины в основном исключены из отношений властвования (relations of ruling). Отношения властвования – это структурированные формы власти, организации и регуляции, существующие в современных обществах. Посредством отношений властвования властвующие группы удерживают и воспроизводят свои доминирующие позиции.

Под «управлением» или властвованием Смит понимает «нечто более общее, чем понятие правления как политической организации». Речь идёт «обо всём том комплексе действий, состоящем из множества сфер, посредством которого наше общество управляется ... и организуется (is ruled, managed, and administered)». Этот комплекс включает не только собственно правление, например, в политике или бизнесе, но и подготовку управленцев и исследования по релевантной тематике, в том числе и работу социологов. Таким образом, социологи также участвуют в управлении. В этой связи, социология это гораздо больше, чем способ оправдания или рационализации управления и в то же время, она в гораздо меньшей степени наука, чем принято думать.

Чем же занимается социология, каким образом она вносит вклад в управление? Управление обществом, подобным современному осуществляется посредством абстрактных концепций и символов, созданию которых способствует социология. Она переводит обстоятельства жизни реальных людей в концептуальные единицы, которыми затем пользуется управление. Иными словами, управление обществом ориентируется не на конкретных людей в их конкретных жизненных обстоятельствах, а на социальные категории, типы и частные случаи категорий и типов. Релевантность социологии заключается в построении ею особой перспективы видения мира, как бы «с высоты птичьего полёта», в рамках которой «прагматические процедуры управления воспринимаются как данность, как нечто задающее рамки её... предмету» [5. P. 379]. Те или иные проблемы формулируются вследствие того, что они релевантны для управления, а вовсе не по причине значимости в жизни людей, которые фактически с ними сталкиваются. Факты и события, которыми оперируют социологи, приобретают свой облик и содержание под влиянием методов и практик управления. «Конструктами практик управления» являются психические заболевания, преступления, политические и иные волнения, удовлетворённость работой и т.д.

Процессы управления обществом связаны с функционированием формальных организаций. «Это объективированные (objectified) структуры с целями, деятельностью, обязательствами... отличными от таковых у персон, работающих для данных организаций» [там же]. Представители академической дисциплины аккумулируют знание, которое впоследствии присваивается дисциплиной, перестаёт быть знанием, принадлежащим данному исследователю и становится знанием, принадлежащим данной дисциплине. Данный тезис в полной мере относится к академическим учреждениям и дисциплинам и в том числе к социологии. В процессе получения профессионального образования будущие социологи усваивают, что некоторые темы релевантны, а другие - нет. Они учатся игнорировать личный опыт в качестве источника надёжной информации о мире и учатся ограничивать свой анализ и свой интерес концептуальными рамками и темами, релевантными для дисциплины. Личный опыт социологов и тех, кого они изучают подгоняется под категории, принятые социологическим сообществом. Смит квалифицирует соответствующие процедуры как «концептуальный империализм». Когда социолог занимается исследовательской работой или пишет статью, он, прежде всего, показывает, что исследование или тема статьи соответствуют существующим теоретическим и концептуальным рамкам данной дисциплины. Это делается посредством использования словаря и концептуального аппарата социологии.

Важную роль в процессе отделения знания дисциплины от реальных исследователей играет комплекс процедур обеспечивающих объективность. «Этика объективности и методы её достижения в первую очередь связаны с отделением познающих от того, что они знают и в частности с отделением того, что познано (what is known) от интересов познающих, от их «предубеждений» и т.п. вещей, не авторизованных этой дисциплиной» (5, 380). В этой связи, в социальных науках оказывается возможна ситуация, когда исследователям платят за добычу знания во всех других смыслах им безразличного, а то что они сами думают об обществе оказывается совершенно не связано с тем, чем они занимаются в профессиональном плане. Если же исследователь хочет рассмотреть ту или иную тему с социологической точки зрения «он должен найти способ перевести свой частный интерес в объективную... форму» [там же].

Факты и информация, извлечённая из конкретных случаев существует, в частности воспринимается социологами, в форме документов. Последние являются продуктами организационной деятельности. Перерабатывая такую информацию, социологи затем вновь встраивают её в рамки сущностей и организационных процессов, воспринимаемых ими как данность. При этом вопросов о том, как познаются эти сущности, посредством чего фактические события конституируются в качестве познаваемых феноменов, не ставится.

Управление обществом, для которого работает социолог, осуществляется посредством изъятия актора из тех конкретных пространственных и временных условий, в которых он находится физически, во плоти. Такой способ управления, то есть переход от локального и конкретного к концептуально упорядоченному, вызывает бифуркацию, раздвоение сознания. «Он задаёт два способа познания, ощущения и действия, тот, что локализуется в теле и пространстве, которое тело занимает и в котором движется и тот, что оказывается вне их» [5. P. 381]. Социология создаётся в рамках последнего способа действия и ориентирована на него. Социология освобождает познающего от необходимости мыслить в категориях пространства и времени. Даже описательные работы выстроены в трансцендентальных концептуальных рамках. В то же время, такие аспекты познания как локальность и конкретность, составляющие обратную сторону раздвоенного сознания, не являются сферой развития систематического знания.

Подавление локального и конкретного в качестве сферы знания организовано по гендерному основанию. Функционирование формальных организаций, осуществляющих управление обществом это, прежде всего, функционирование мужчин в них, удел женщин - это локальная фаза мира, подвергшегося бифуркации. Для того, чтобы мужчины могли пребывать в сфере абстрактного и заниматься управлением, они должны забыть о том, что такое пребывание и функционирование с телесными, частными и конкретными аспектами их существования. Структура работы и карьеры в современном обществе предполагает, что частное и телесное должны восприниматься как данность и не привлекать к себе внимания. Последнее возможно благодаря тому, что локальная, конкретная и телесная сфера, сфера домашнего труда и заботы, являющаяся условием освобождения мужчин занятых общественной деятельностью от аристотелевских пространственно-временных рамок, обслуживается женщинами.

Женщины выполняют «техническую работу», они печатают, принимают и отправляют почту, фиксируют информацию о расписании своих руководителей и других членов коллектива, ухаживают за пациентами. Тем самым, женская работа опосредует концептуальный способ действия мужчин и фактические конкретные формы, а также материальные условия, в которых он реализуется.

Инструментарий, созданный классической социологией применим к женской сфере лишь в модифицированном виде. Примером может служить Марксова концепция отчуждения. Согласно простейшему определению, отчуждение описывает отношение между работой, выполняемой индивидом и внешним порядком, выступающим в качестве подавляющей индивида силы, при этом работа, выполняемая индивидом укрепляет данный порядок. Смит утверждает, что данная концепция соответствует положению женщин, тогда как Маркс не имел в виду гендерного деления. Чем успешнее женщины выполняют роль посредников между миром конкретных частностей и сферой «абстрактной деятельности», в которой оперируют мужчины, тем с большей полнотой мужчины могут заниматься ею и тем действеннее влияние этой сферы. «Дихотомия между двумя данными мирами организованная на основе гендера разделяет дуальные формы сознания; правящее сознание доминирует над изначальным миром локально обусловленного сознания (locally situated consciousness), но не может устранить (cancel) его; последнее является подчинённым, подавленным ..., но абсолютно необходимым основанием для правящего сознания. Гендерная организация субъективности дихотомизирует данные два мира, отчуждает их и подавляет голос локально обусловленного сознания, подавляя голоса женщин» [5. P. 382].

Раздвоенность сознания ощущается постольку, поскольку женщины-социологи оказываются вовлечены одновременно в оба модуса раздвоенного мира «в состоянии работающего сознания». Они являются социологами и, следовательно, частью дисциплины, основанной на определённом видении мира, а именно объективированном. И они - женщины. В этом качестве они являются носителями опыта, противоречащего социологическому мировосприятию. Осознание, исследование и преодоление такого противоречия означает выработку альтернативных способов анализа мира по отношению к способам, вовлекающим исследователей в социологическую практику отношений власти.

Утверждается, что понятия, теории и методы социологии позволяют анализировать и описывать мир, который мы непосредственно воспринимаем. Но фактически они основываются на способе познания мира, не содержащем рефлексии относительно условий собственного существования. Такая рефлексия невозможна, поскольку субъект социологии, в нашем случае - женщина-социолог, реальная персона в реальных обстоятельствах оказывается устранена посредством процедур, объективирующих и отделяющих её от продуцируемого ею знания. Таким образом связь между знанием и условиями его появления оказывается стёрта. Однако для женщин эти условия представляют реальную практическую проблему, которую как-то нужно решить занимаясь социологией и делая в ней карьеру. Проблема заключается в том, как совместить карьеру и детей, как договориться о распределении обязанностей с партнёром, как успеть выполнить работу по дому и т.д. Равномерное распределение таких обязанностей между мужчинами и женщинами встречается редко. Отсюда постоянный гнёт такого рода проблем. Для работающих женщин-социологов бифуркация сознания, это ежедневно преодолеваемое противоречие между концептуальной деятельностью мысли, исследовательской, преподавательской и административной деятельностью, с одной стороны, и «миром локализованной деятельности, направленной на конкретных других» и связанной с поддержанием чистоты, уходом за домом и детьми, «миром, в котором оказываются неизбежны частные обстоятельства жизни людей во всей их органической непосредственности», с другой. Даже если такие обстоятельства не занимают женщину-социолога в данный момент времени, они занимали её в прошлом и это прошлое определяет её настоящее.

Женщины-социологи осознают, что не могут работать в данной дисциплине на тех же условиях, что и мужчины. Они не могут в полной мере опираться на авторитет дисциплины, то есть на право авторизации продуцируемого ими знания в качестве социологического. «Феминистская теория в социологии это всё-таки феминистская теория, а не просто социологическая теория» [5. P. 383]. Внутренние принципы теоретической работы женщин-социологов, так и как предмет и проблематика социологического анализа выработаны не женщинами. Это же касается и результатов социологической деятельности. Женщины не являются субъектами социологии. Экстернализация социологии как профессии означает для женщин отчуждение (enstrangement) как в терминах подавления в них женского опыта, так и в терминах выработки для них, как социологов-профессионалов, систем интерпретации и понимания общества, укрепляющих такое подавление. Женщины, принадлежащие одновременно к миру академической социологии и обычному миру женской повседневности, осознают описанную выше раздвоенность сознания. Это, в частности, подрывает лояльность к социологии, как «дисциплине, направленной на экстернализованный массив знания, основанного на организации опыта, исключающего женский».

Оценка: гендерно-сенситивная социология Д. Смит и дуализм «микро-макро»

Смит задаётся вопросом о том, как выглядела бы социология с точки зрения женщины. Отсюда, она оспаривает притязания на объективное знание, характеризующие социологию «мэйнстрима». Смит утверждает, что любое знание это знание, выстроенное с определённой точки зрения, поэтому то, что принято считать объективным знанием об обществе представляет собой мужскую перспективу видения общества. В свою очередь, социология как дисциплина функционирует в рамках социальной системы в целом, с присущими ей структурами экономической и политической власти. Точка зрения власти в целом воспринята социологией «мэйнстрима», поэтому последняя является частью сети власти, превалирующей в современном обществе. Таким образом, социология вписана в определённый социальный контекст и не является объективной дисциплиной.

Ядром позиции Д. Смит является её теория бифуркации. Речь идёт о концептуальном различении мира, как мы его воспринимаем и мира в том виде, в котором мы его познаём посредством концептуальных рамок вырабатываемых наукой [1. P. 378]. Формулируя проблему таким образом, Смит выступает за такое переструктурирование социологического метода, при котором ранее подавленный непосредственный опыт реального женского существования обретёт активный и критический голос.

Однако возникают вопросы о том, насколько возможно объективное знание, если всё знание выражает чью-либо точку зрения, а следовательно изначально предполагает предубеждённость? Если мы должны услышать голос женщин, то будет ли это единый голос, общий для всех или разные и тогда каких женщин? Анализ Д Смит отталкивается, фактически от женщин представляющих вполне определённую группу. Это женщины-социологи. Выводы, которые она делает, отталкиваясь от опыта данной группы претендуют на общезначимость, однако в конечном итоге они остаются привязаны к профессиональной позиции рефлексирующего обществоведа. О чём идёт речь? Поскольку женщины исключены из отношений властвования, они в своём сознании повседневности находятся в страдательной позиции. Как это происходит? Женщины ощущают несоответствие, разрыв между своим реальным опытом и миром официальной безличной культуры и организаций, в котором доминируют мужчины. Женщины не воспринимают свой мир как мир, который можно строить в соответствии со своими целями и интересами. А именно такое понимание мира присутствует в понятии «участие», «действие» (agency, action) и предполагается понятием «актор», поскольку определяющая черта «участия» (agency) – способность изменять мир в соответствии со своими интересами. Восприятие мира с точки зрения участия свойственно мужчинам, вовлечённым в отношения властвования. Женщины, в отличие от мужчин, часто подавляют свои интересы в пользу интересов детей, мужей, партнёров, родителей, о которых они заботятся.

Женщины вовлечены не в отношения доминирования, как мужчины, а в отношения согласования своих интересов и интенций других. Большую часть дня женщины проводят дома, занимаясь хозяйством и в отсутствии личной (лицом к лицу) интеракции, а это противоречит имплицитной посылке микросоциологии о том, что такая (лицом к лицу) интеракция доступна всем в равной степени. Положение женщин в немногих доступных им ситуациях личного (лицом к лицу) взаимодействия – положение рецепиента, а не актора, посредника, а не инициатора, ведомого, а не ведущего. Это связано с тем, что с женщинами чаще обращаются не как с равными, а как с подчинёнными. Таким образом, патриархальная власть пронизывает мельчайшие детали повседневности и формирует соответствующее мировосприятие у женщин. Им гораздо важнее знать намерения других, чем уметь формулировать собственные интересы.

Мир женщин, это мир, незнакомый обычному, фактически «мужскому» социологическому анализу. Он не может быть понят только в своих собственных терминах. Его организуют социальные отношения более высокого порядка – отношения властвования. Эти отношения являются внешними к миру повседневности и обусловлены организационными формами корпоративного капитализма. Они возникают в ходе исторического развития в тот момент, когда определяющие социальные отношения перестают в полной мере присутствовать в реальном жизненном опыте членов общества. Этот новый уровень социальной реальности скрыт от взора членов общества, и вместе с тем оказывает влияние на повседневность.

Д. Смит считает, что социальный анализ должен начинаться только с уровня повседневности (с уровня реального жизненного опыта реальных людей), далее идти к макро феноменам и оттуда назад. Начинать с макроуровня нельзя, поскольку отношения такого рода не даны исследователю непосредственно. Но наличие макроуровня предполагается у Д. Смит до начала анализа, т.е. в анализе Д. Смит содержится противоречие. Например, анализ Смит базируется на предпосылке, допущении об организованном характере капиталистического общества и патриархального доминирования, однако такие выводы из непосредственного опыта, доступного учёному-обществоведу не следуют.

Методический блок к разделу: «Конфликтная социология» Р. Коллинза

Основные понятия: конфликтная социология, социальные столкновения, микроситуации, макропоследствия, микроресурсы, макроструктура, микроперевод, микроредукция, эпизод взаимодействия, цепочка интеракционных ритуалов.

Контрольные вопросы:

1. Чем, согласно работе «Конфликтная социология» определяется социальная стратификация?

2. Почему «механизм, соединяющий макроструктуру воедино, следует искать на микроуровне»?

3. Произведите микроперевод по отношению к явлению социального авторитета, власти, статуса.

4. Используя работу «Микрометоды как основание для макросоциологии» покажите как связаны эмоциональный обмен и социальное положение участников взаимодействия.

5. Почему позиция Р. Коллинза квалифицируется как вариант либерального утилитаризма?

Литература:

1. Коллинз Р. Социология: наука или антинаука? // Теория общества: фундаментальные проблемы / Под ред. А.Ф. Филиппова. - М. Канон-Пресс-Ц, Кучково Поле, 1999. - С. 37-72.

2. Коллинз Р. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. - Новосибирск: Сибирский Хронограф, 2002. - 1281 с.

3. Collins R. Micromethods as a Basis for Macrosociology // in Plummer K. (Ed.) Symbolic Interactionism. In Two vols. Vol. II Contemporary Issues. - Aldershot. An Elgar Reference Collection, 1991. - Pp. 3-19.

4. Hochschild A.R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. - Berkeley. University of California Press, 1983. - 307 p.

5. Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 30 p.

6. Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.

Литература основная:

Коллинз Р. Социология: наука или антинаука? // Теория общества: фундаментальные проблемы / Под ред. А.Ф. Филиппова. - М. Канон-Пресс-Ц, Кучково Поле, 1999. - С. 37-72.

Collins R. Micromethods as a Basis for Macrosociology // in Plummer K. (Ed.) Symbolic Interactionism. In Two vols. Vol. II Contemporary Issues. - Aldershot. An Elgar Reference Collection, 1991. - Pp. 3-19.

Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.

Литература дополнительная:

Коллинз Р. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения. - Новосибирск: Сибирский Хронограф, 2002. - 1281 с.

Hochschild A.R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. - Berkeley. University of California Press, 1983. - 307 p.

Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 230 p.

Методический блок к разделу: И. Гофман как систематический теоретик

Основные понятия: драматургическая модель, порядок взаимодействия ситуации соприсутствия, фрейм (рамка), роль, регулярные исполнители, закрепление роли, принятие роли, симулирование роли, ролевая дистанция, взаимодействие лицом к лицу, управление впечатлением, лицо, сфокусированное взаимодействие, несфокусированное взаимодействие, столкновения, ситуативные системы деятельности, управляемое действие, гражданское невнимание, коммуникативная компетентность, единица интеракции.

Контрольные вопросы:

1. Что мешает воспринимать И. Гофмана как систематического социального теоретика?

2. Назовите систематические основания в работах И. Гофмана.

3. Преодолевает ли И. Гофман дуализм «микро-макро»?

4. Почему социология И. Гофмана нередко именуется «драматургической»?

5. Приведите примеры проявлений «гражданского невнимания» («принятия роли», «закрепления роли», «симулирования роли»).

6. Допускает ли И. Гофман существование субстанциального «Я»?

7. Каково отношение «управления впечатлением» к дилемме «консенсус-конфликт»?

8. Дюркгеймианские мотивы у И. Гофмана?

9. Приведите пример «столкновения» (encounter).

Литература:

1.Волков Ю.Г., Нечипуренко В.Н., Самыгин С.И. Социология: история и современность. - М., Издательский дом «КноРус», Ростов-на-Дону, «Феникс», 1999. - 672 с.

2. Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. / Пер. с англ. И вступит. статья А.Д. Ковалёва - М.: «Канон-пресс Ц», «Кучково поле», 2000. - 304 с. (В тексте главы использовалось издание Е. Goffman. The Presentation of Self in Everyday Life. New York. Achor – Doubleday, 1959. – 259 p.)

3. Громов И.А., Мацкевич А.Ю., Семёнов В.А. Западная социология. - СПб.: «Ольга», 1997. - 372 с.

4. Alexander, Jeffrey C. Twenty Lectures: Sociological Theory Since World War II. - New York. Columbia University Press, 1987. - 393 p.

5. Goffman E. Frame Analysis, Northeastern U. - Press, Boston, 1974-86, p. 13. - Pp. 586.

6. Goffman E. The Interaction Order // in Plummer K. (Ed.) Symbolic Interactionism. In Two vols. Vol. II Contemporary Issues. - Aldershot. An Elgar Reference Collection, 1991. - Pp. 3-19.

7. Goffman E. Stigma: Notes of the Management of Spoiled Identity. - New York. Touchstone, 1986. - 147 p.

8. Giddens A. Erving Goffman as a systematic social theorist // A. Giddens. Social Theory and Modern Sociology. - Polity Press. Oxford, 1987-97. - Pp.109-139

9. Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 230 p.

10. Plummer K. Symbolic Interactionism in the Twentieth Century: The Rise of Empirical Social Theory // in Turner B.S. The Blackwell Companion to Social Theory. - Basil Blackwell, Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1996. - Pp. 223-251.

11. Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.

Литература основная:

Волков Ю.Г., Нечипуренко В.Н., Самыгин С.И. Социология: история и современность. - М., Издательский дом «КноРус», Ростов-на-Дону, «Феникс», 1999. - 672 с.

Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. / Пер. с англ. И вступит. статья А.Д. Ковалёва - М.: «Канон-пресс Ц», «Кучково поле», 2000. - 304 с.

Громов И.А., Мацкевич А.Ю., Семёнов В.А. Западная социология. - СПб.: «Ольга», 1997. - 372 с.

Goffman E. The Interaction Order // in Plummer K. (Ed.) Symbolic Interactionism. In Two vols. Vol. II Contemporary Issues. - Aldershot. An Elgar Reference Collection, 1991. - Pp. 3-19.

Giddens A. Erving Goffman as a systematic social theorist // A. Giddens. Social Theory and Modern Sociology. - Polity Press. Oxford, 1987-97. - Pp.109-139

Литература дополнительная:

Alexander, Jeffrey C. Twenty Lectures: Sociological Theory Since World War II. - New York. Columbia University Press, 1987. - 393 p.

Goffman E. Frame Analysis, Northeastern U. - Press, Boston, 1974-86, p. 13. - Pp. 586.

Goffman E. Stigma: Notes of the Management of Spoiled Identity. - New York. Touchstone, 1986. - 147 p.

Plummer K. Symbolic Interactionism in the Twentieth Century: The Rise of Empirical Social Theory // in Turner B.S. The Blackwell Companion to Social Theory. - Basil Blackwell, Oxford (UK) and Cambridge (MA), 1996. - Pp. 223-251.

Методический блок к разделу: Социология Д. Сит: попытка создания гендерно-сенситивной науки с позиций проблематизации повседневности

Основные понятия: проблематизация мира, повседневности, отношения властвования, концептуальный империализм, этика объективности, локально обусловленное сознание, бифуркация сознания, экстернализация социологии.

Контрольные вопросы:

1. Что подразумевает Д. Смит под «управлением» («властвованием» - ruling)?

2. Каким образом социология вносит вклад в воспроизводство сложившихся отношений властвования?

3. Как связаны документы с отношениями властвования?

4. Аргументируйте утверждение о том, что «подавление локального и конкретного в качестве сферы знания организовано по гендерному основанию».

5. Чем обусловлена бифуркация сознания женщин-социологов? Возможна ли бифуркация сознания социологов-мужчин?

Литература:

1. Farganis J. Readings in Social Theory: From Classic Tradition to Post-modernism. - McGraw Hill, 1996. - P. 455

2. Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 230 p.

3. Reinharz S. Feminist Methods in Social Research. - New York and Oxford. Oxford University Press, 1992. - 413 p.

4. Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.

5. Smith D. Sociological Theory: Methods of Writing Patriarchy. // In R. A. Wallace (ed.), Feminism and Sociological Theory. - Newbury Park, CA.: Sage: 34-64

6. Smith D. Women’s Experience as a Radical Critique of Sociology // Farganis J. (Ed.) Readings in Social Theory: From Classic Tradition to Post-modernism. - McGraw Hill, 1996. - P. 455. - Pp. 379-387.

Литература основная:

Smith D. Sociological Theory: Methods of Writing Patriarchy. // In R. A. Wallace (ed.), Feminism and Sociological Theory. - Newbury Park, CA.: Sage: 34-64

Smith D. Women’s Experience as a Radical Critique of Sociology // Farganis J. (Ed.) Readings in Social Theory: From Classic Tradition to Post-modernism. - McGraw Hill, 1996. - P. 455. - Pp. 379-387.

Литература дополнительная:

Layder D. Understanding Social Theory. Sage. - London, Thousand Oaks and New Delhi, 1994. - 230 p.

Reinharz S. Feminist Methods in Social Research. - New York and Oxford. Oxford University Press, 1992. - 413 p.

Seidman S. Contested Knowledge: Social Theory in the Postmodern Era. - Basil Blackwell. Cambridge (MA) and Oxford (UK), 1994. - 361 p.